Победить — проиграв (2)

Самые надежные охранники императора — счастье и довольство его подданных. Хмирская поговорка

— Если ты скажешь, что твои наглые лживые глаза сияют исключительно от радости видеть меня, я расцарапаю твою самодовольную, холеную, наглую и лживую рожу, — ласково проворковала Ристана, с милой улыбочкой протягивая Дайму руку для поцелуя. «Если еще и ты скажешь…» полыхнуло так громко и явственно, словно было произнесено вслух. Дайм (который вообще-то как раз именно это и собирался сказать, ну разве что добавив еще парочку комплиментов поцветистее) только насмешливо поднял брови, обозначая что-то вроде: «какая же редкостная чушь иногда приходит в твою прелестную голову, моя дорогая» и привычно целуя воздух над ее запястьем. — Тогда я лучше вообще промолчу, драгоценная моя Ристана, во имя сохранения в целости собственной рожи… и твоей репутации воспитанной шеры. Ристана совсем не элегантно раздула ноздри и отдернула руку, попытавшись при этом довольно чувствительно и словно бы невзначай ударить Дайма тыльной стороной ладони по носу. Дайм уклонился, привычно и изящно, посылая Ристане второй поцелуй — теперь уже откровенно воздушный и иронично-укоризненный. «Ай-яй-яй, дорогая!» — Ублюдок! — прошипела Ристана с беспомощной злостью и восхищением. Дайм улыбнулся ей довольной улыбкой учителя, чья ученица наконец-то выдала правильный ответ: — Естественно, дорогая. — Эта малолетняя темная шлюха, моя чокнутая сестричка… она что, действительно так хороша в постели, как про нее болтают все, кому не лень? Если верить моим осведомителям, она не брезгует даже солдатами и дикими тварями из фейского леса! Многому у них научилась, да? А вот это был уже удар. Сильный, расчетливый, подлый, хорошо выверенный по времени и месту. Она шипела негромко и улыбалась, словно поддерживала светскую беседу ни о чем и обо всем сразу, стоящие в двух шагах (и, разумеется, изнывающие от любопытства) фрейлины и юные офицеры вряд ли расслышали хоть что-то… да она и не хочет, чтобы расслышали, иначе говорила бы громче. Но вот реакцию Дайма они увидят. И истолкуют. И пойдут разносить… А реакция была бы, хоть какая-нибудь, пусть даже и напоказ и насквозь фальшивая, совершенно дипломатическая. Но когда тебя бьют — надо реагировать или хотя бы изобразить, что реагируешь, это азы. А еще можно включить зануду. — Осмелюсь уточнить, моя дорогая: Шуалейда Суардис темная только на восемь десятых. Мы с полномочным представителем Конвента Рональдом темным шером Бастерхази это установили досконально и подтвердили цветной грамотой, коя была торжественно вручена не далее как полтора часа назад вашему отцу королю Валанты Тодору Суардису, и о чем проинформировали императора нашего Элиаса светлого шера Брайнона, а такоже и Светлейшего Парьена… Ему было даже немного жалко Ристану — она так ничего и не поняла. Пошла по накатанной годами дорожке, привычно обвиняя во всех своих бедах младшую сестру, которой вечно достается все: и любовь отца, и сильнейший дар, и наследник императора в женихи… а теперь еще и два самых лучших и статусных любовника самой Ристаны, которых она так долго соблазняла и приручала… она ведь уверена, что именно она была в этой старой как мир игре охотником, а не добычей, она так прелестна в этой своей убежденности, что Дайм старательно поддерживал именно эту версию. Сначала потому, что ни в чем не мог ей тогда отказать, а потом… потом ему ничего не стоило, ей приятно, обоим полезно, а Бастерхази… Бастерхази. Роне… ...У него обкусанные губы, изнутри. Шершавые и очень чувствительные. Щекотно проводить языком, особенно если кончиком. Он, наверное, все время их грызет, если задумывается или нервничает, иногда до крови. Постоянно задумывается или нервничает, получается, если все время грызет, такая вот всемогущая тьма, нервная и задумчивая. И каждый раз, когда Дайм проводит по ним языком, лаская и залечивая, Роне вздрагивает и давится воздухом, словно не верит. Снова и снова. Каждый раз как в первый. Не верит. Он вообще ничему не верит, этот темный шер Бастерхази… Роне… Улыбается нагло и вызывающе, вскидывает голову, смотрит насмешливо, презрительно морщит родовой шнобель Огненных Ястребов. И — не верит. Просто смотрит, кривит губы и смотрит, отчаянно, яростно, почти ненавидяще… И не верит. Ничему. Но все равно бросается навстречу — всем телом, всей сутью, всеми стихиями, навзрыд, на разрыв, наотмашь, на взлет, на излом.  С плеча (или с плеч?).  Словно с обрыва —   безрассудно, беспощадно, беспомощно и безнадежно, ведь он не умеет летать, совсем не умеет… И остается только ловить, не давая разбиться об острый лед там, далеко внизу. Только ловить. Удерживать… Просто держать. Потому что а что еще остается? Он так смотрел, что Дайм передумал не останавливаться: тащить его в таком состоянии во дворец было бы как-то ну… неправильно. Да и жестоко, пожалуй. От него же даже сквозь все щиты неудовлетворенностью разило, как от голодного демона, только что вылезшего из Ургаша, словно прошлой ночи не было, словно вообще ничего не было! Это полной бездарностью надо было быть, чтобы не почувствовать. Возникли бы вопросы. А оно нам надо? Не надо оно нам. Сначала Дайм думал, что долгая неторопливая прогулка сможет поправить дело: Бастерхази проветрится, отвлечется на любование красотами местных болот, успокоится, возьмет себя в руки, сумеет если и не полностью восстановить свое нормальное состояние ехидной высокомерной заразы. то хотя бы упрятать поглубже все личное и лишнее… Не тут-то было. Прогулка лишь обострила нервозность и подозрительность. Усилила недоверие. Шисов сын, мать его темную, расслабляться и успокаиваться не хотел ни в какую. И отвлекаться на красоты тоже. Может быть, все дело в том, что на Южном тракте не было достойных болот, на которых бы могли расцвести орхидеи? А если нет ни болот, ни орхидей, то чем и любоваться-то? Он не верил. Смотрел обиженно, зло, возмущенно — и не верил. Даже в роще не верил, до самого последнего. Даже когда Дайм, поняв, что инициативу на этот раз придется брать в свои руки, развоплотил на шисов дысс их одежду — Роне продолжал закусывать губы и смотреть так, словно Дайм в любой момент может отыграть все назад и объявить шуткой. Слегка отпустило его только после второго оргазма. Кажется, после второго, хотя Дайм и не смог бы поручиться, у него и у самого к тому времени знатно продуло чердак. Какое же это, оказывается, страшное искушение: горячее сильное тело, напряженное до звона и буквально тающее в твоих руках, охотно и яростно откликающееся на все, что взбредет тебе в голову, растекающееся расплавленным воском, выплескивающееся в тебя и на тебя, требовательное, жадное, неверящее, но при этом распахнутое навстречу и позволяющее делать с собою все что угодно… Забавные, однако, у тебя пристрастия, Дамиен светлый шер Дюбрайн. Особенно забавные для светлого.… Кто бы мог подумать, а? Вот и Ристана тоже не подумала... Ей такое даже в голову прийти не могло. Ненавидеть младшую сестру куда проще, да и привычнее. Вот она и ненавидит. привычно, от всей души, и на две трети мимо цели. Опасно быть рабом привычек, запомни это, Дамиен светлый шер Дюбрайн, тебе как полковнику МБ это не может не пригодиться… — Ну и долго мне вас еще ждать прикажете, мой светлый шер?  Показалось — жаркой лавой дохнуло прямо ухо, хотя на самом деле Бастерхази остановился шагах в трех, Дайму даже оборачиваться не надо было, чтобы это чувствовать. Как и улыбку, высокомерную и язвительную. Как и взгляд — наглый. неверящий, отчаянный, до краев переполненный алой тьмой, готовой в любой момент рвануться наружу, чтобы… что? Спалить? Приласкать? Ударить наотмашь, сминая? Растечься у ног? Дайм с комичной беспомощностью развел руками и улыбнулся Ристане — на этот раз почти искренне, извиняясь: — Прости, дорогая, но отчеты для Конвента сами себя не напишут! И шагнул навстречу обжигающе ласковой и такой недоверчивой огненной тьме, пахнущей нагретым камнем, дымом и яблоками.