Победить — проиграв (2)

«…Риллах Черный и Халлир Белый...переоденьте их или вообще

разденьте догола — и вы не сумеете их отличить друг от друга.

Не сумеете угадать, кто из них чей представитель. Спросите у

Халлира — является ли брат его Риллах злом, пусть даже и не

абсолютным и не с большой буквы. Спросите — и с прилежным

вниманием выслушайте все те зуржьи эпитеты и идиомы,

которыми он наградит ваше умственное развитие…»

Чжан Ли темный шер Тхемши,

из вводной лекции специализированного

курса для магистериума Магадемии

«Когда врут учебники истории.

Анализ и расширенная трактовка

исторических мифологем».

— Да ты просто ненасытное чудовище, Бастерхази! В любой другой ситуации Роне бы наверняка обиделся на такое высказывание, да еще и закончившееся смехом. Но как-то странно обижаться на светлого шера и целого полковника МБ, мать его светлая, когда этот полковник абсолютно голый, а ты сидишь на нем верхом (и тоже, в общем-то, не в парадном мундире) и судорожно вертишься, стараясь как можно глубже и плотнее насадиться на его восхитительный член? Тут уж если и обижаться на что, так это на то, что он, зараза светлая, скользкий как угорь, да еще и дергается, и ногами дрыгает, и голову запрокидывает, давясь и задыхаясь в беззвучном хохоте, и щекотно гладит по бедрам, по самой чувствительной внутренней стороне, отчего тебя просто выкручивает… попробуй тут насадись под единственно верным углом да на правильную глубину! Другого кого Роне убил бы и за меньшее, но Дайм… Дайм не любой, Дайм даже смеяться умел как-то… не обидно, что ли. Вроде бы и над Роне же ржет, вот как сейчас, вроде бы и издевательски же… А убивать все равно не хочется. Вот не хочется, и все тут! Потому что смех его точно такой же, как и его же свет, мягкий, теплый, обволакивающий, проникающий в самые глубокие и мрачные закоулки, куда ты и сам давно не заглядывал и никогда не заглянул бы по собственной воле, и уж тем более не хотел бы никому никогда показать, что за мерзости там спрятаны… А свет проникает, просачивается, вытаскивает на себя… И вот они уже выставлены под ним, ярким и безжалостным, напоказ и на ужасание всем желающим… Страшно. Стыдно. Хочется или спрятаться, или убить, чтобы не видели... В первый момент так даже очень. Страшно, неловко, неправильно, хочется снова спрятаться, свернуться, сжаться в комок, стать незаметным мелким ничтожеством. Выживают лишь незаметные, и ты выживешь лишь в том случае, если спрячешься сам и мерзости свои как следует спрячешь… Да только вот обласканные и пронизанные теплой бирюзой с перламутровыми искрами эти тайные мерзости больше не выглядят такими уж страшными и тошнотворными. Как это ни странно, они становятся даже как-то где-то красивыми… впрочем, чего же тут странного? Разве может быть некрасивой перламутровая бирюза, так остро и сладко пахнущая морем и соснами? А она теперь всюду. И в тебе тоже. Трахаться при свете и без личин тоже оказалось для Роне настолько новым и неожиданно острым опытом, что наверняка окончательно продуло бы чердак… оставайся на том чердаке еще хоть что-то невыдутое напрочь еще в таверне «Полкабана». А может быть, даже и до нее. И сейчас в голове у Роне не было ничего. Только приятная легкость и странная щемяще-щекотная пустота. А еще у Роне не было шрамов. Вот уже сутки как не было, и левая рука двигалась свободно, и не болели ребра, и ключица не ныла при резких движениях, и голень тоже не простреливало острой болью, и колени… Потрясающе сладкое ощущение, когда ничего не болит, свое собственное и казалось бы давно знакомое тело начинает ощущаться совершенно иначе. Все, что происходило за последние сутки с его телом, было просто восхитительно и одуряюще прекрасно. Только вот сутки отсутствия шрамов — ничтожно малый срок, если сравнивать их даже с десятком лет, что уж говорить о пяти десятках, в течение которых те шрамы — были. А потому привыкнуть к их отсутствию Роне пока еще так и не успел. То есть разумом знал, что их больше нет, но вот по ощущениям и эмоциональным реакциям тела они словно все еще оставались на своих местах. Ограничивали движения, доставляли вязкую боль, клеймили, всем показывая, что он за тварь дрожащая… И поэтому он почти возненавидел Дайма, щелчком пальцев раздевшего их обоих на той поляне — ненавидеть было привычней и проще. Ненависть вообще очень удобная штука, за ней легко может быть спрятано все, что ты не хочешь кому-то показывать или видеть сам. Например, смущение. Неловкость. Отчаянье оттого, что Дайм слишком сильный менталист, он не бездарная Ристана, для которой достаточно поверхностной легкой иллюзии, чтобы считать Роне безупречно прекрасным и сложенным как Хисс в его лучшие годы. Шрамы? Разрывы? Какие шрамы, Ристана видит лишь идеально гладкую кожу. И видит, и ощущает, и могла бы даже лизнуть, если бы… Дайм не Ристана. Дайм — шер второй категории, а на пике так даже и первой, пожалуй, на него не сработает даже самая плотная личина: он просто ее не заметит, словно и не было. Просто посмотрит сквозь нее и увидит… И не увидит. Потому что шрамов больше нет. Зато есть Дайм. И его: — Как же ты прекрасен, мой темный шер… Просто чудовищно прекрасен! И лихорадочный свет сплетается с дрожащей горячечной тьмой, туже, глубже, ох… И перламутровые искры покалывают кожу стремительно и остро, и расплавленная бирюза растекается под кожей, заставляя ее покрываться мурашками, а пальцы поджиматься от предвкушения… И ты еле-еле успеваешь накинуть на вашу поляну купол отвлечения внимания, потому что Дайм, похоже, вообще обо всем забыл. Нет, не обо всем… Ох… Его губы… Злые боги… добрые боги… любые боги! Его губы… Ристане никогда не приходило в голову приласкать Роне губами… Ну, в смысле, там приласкать. И самому Роне тоже… не приходило в голову попросить. Вообще не приходило… в голову… что это может быть так… Хорошо. Хорошо, что не приходило… Хорошо, что только Дайм… — Да-а-айм!!! Смешок — горячим выдохом в промежность, а острое наслаждение стягивается в одну точку и балансирует на грани, готовое вот-вот вырваться за пределы твоего тела, стиснутое сладко и горячо где-то глубоко в даймовском горле, хорошо-то как, ох… Хорошо… — Да-ми-а-а-а… Хорошо… А потом лежать, чувствуя, как бьется о твои ребра чужое сердце, так близко, так сладко, так быстро… постепенно замедляясь, но от этого еще более близко и сладко. И пот потихоньку высыхает на горячей коже… и не только пот. Хорошо. И горячая тяжесть, навалившаяся слева и облапившая поперек живота так, словно это в порядке вещей, словно самое естественное и иначе быть и не может — тоже внезапно хорошо. Наверное, на траве было бы жестковато, да и какая там трава, сколько ее, той травы… Но Дайм позаботился о воздушной подушке, мягкой, упругой, ласковой и ласкающей. Про купол забыл, а о подушке для Роне позаботился. И от этого тоже почему-то было как-то странно тепло. А потом, когда дыхание Дайма стало совсем размеренным и замерло на грани между заинтересованностью и засыпанием, Роне чуть шевельнул бедрами, смещая вектор к первому «за», и многозначительно мурлыкнул на ухо: — Пора приступать к горячему, мой свет… Вот тогда-то Дайм и расхохотался так, что аж задыхаться начал. И обозвал его ненасытным. Но в голосе его не было осуждения или недовольства — только удовлетворенное восхищение. И еще что-то, очень похожее на гордость.