Победить — проиграв (2)

«…Мозг — штука хотя и чрезвычайно сложная, но в той же степени и ленивая. Он любит все упрощать и очень не любит лишний раз напрягаться и множить сущности без необходимого. И доказательством этого может служить хотя бы тот факт, что шеры не способны видеть своих стихий. При этом никакого физиологического механизма для подобной невосприимчивости в отношении именно собственных стихий на уровне рецепторного восприятия у шеров не предусмотрено, да и стихии по сути своей одни и те же и восприниматься периферийными органами чувств должны одинаково. Однако факт остается фактом: своих стихий не способен толком рассмотреть ни один шер. Многочисленные исследования показали, что подобная избирательность восприятия не заложена генетически, она формируется в ранние годы вместе с формированием дара и растет и развивается вместе с ним в виде своеобразного слепого пятна, автоматической коррекции, оставляющей за скобками зрения собственный дар шера и независящей от волевого желания обладателя этого дара. Скорее всего, наличие такой избирательной слепоты обусловлено тем, что иначе взрослым шерам пришлось бы прилагать уже сознательные усилия для фильтрации наложения собственных стихий на восприятие стихий других шеров. А мозгу — соответственно, напрягаться, обеспечивая эту фильтрацию. Чего, повторяю, мозг делать очень и очень не любит. Гораздо проще загнать такую фильтрацию в подсознание, свести на уровень рефлекса, причем рефлекса, условного только условно…» Вацлав с.ш. Куршецки (Дождевой Дед). Из монографии «О некоторых аспектах восприятия стихий»

— Да  не верю я в любовь, Ссеубех! Просто не верю. Чего непонятного? — Ха, не верит он! Может, ты у нас еще и в Двуединых не веришь? — Близнецы мне даны в ощущениях. В них невозможно верить или не верить, они просто существуют. А любовь невозможно увидеть, потрогать, проанализировать. Покажи мне хоть один пример, но доказательный! — Примеры ему доказательные, понимаешь… тоже мне, Фома выискался… Да хотя бы Ману Одноглазый с его Джеттой! Об их любви, способной свернуть горы, не случайно до сих пор помнят и баллады слагают!  — Ну так то баллады! В балладах можно много чего напеть. В балладах все зависит исключительно от таланта менестреля и впечатлительности слушателей. Впрочем, от последнего даже не очень. Хороший одаренный бард споет тебе так, что ты полюбишь и Мертвого! И будешь искренне рыдать над его несчастной судьбою. Вот и про Ману с его Джеттой то же самое — баллады талантливые, тут не спорю, а что там было между ними на самом деле — одни Двуединые знают. Может, и вообще ничего. — Если бы между ними не было настоящей любви, у них не получилось бы Единения. — Ой, да кто там сейчас помнит, что там и как было? Единение… Может, и не было никакого Единения.  — Кое-кто помнит.  Ссеубех даже страницами шелестеть умудрялся многозначительно и с намеком, а уж если мысль свою практически вслух продавливал, так и вообще…  Роне пожал плечами, признавая его частичную правоту и право помнить события полутысячелетней давности, но ничуть не усомнившись в своих собственных утверждениях. — Ну ладно, может, кто-то и помнит. Верю… кому-то. Но даже если и помнит, то ведь со стороны, а чужая душа потемки. Что там между ними было, кто теперь разберет? Была там какая любовь, не была… Может, они просто уважали друг друга и были друг другу взаимно нужны и выгодны, это куда более прочная база для взаимного же доверия, чем разные мифические штучки и сентиментальности. Они оказались друг другу очень полезны, это нормально и правильно, это понятно.  — Интересно, ты хоть во что-нибудь веришь? Почему-то в голосе древнего некроманта Роне послышалась горечь. И очень хотелось ответить правду — да, Ссеубех. Верю. Только вот к любви это не имеет ни малейшего отношения. Роне отвел глаза. Да, Ссеубех.  Роне никогда не скажет этого вслух, Роне старается даже не думать об этом и уже неоднократно называл себя идиотом, но он знал, что верит. С некоторых пор твердо знал. Верит пяти коротким словам одного шисова светлого ублюдка, таким привычным, таким правильным и превратившимся уже почти в ритуал. Ежевечерний ритуал: — До завтра, мой темный шер! И сердце не пропускает удар, и ты просто киваешь в ответ, улыбаясь. Или касаешься ладонью зеркала — там, где со своей стороны на стекло опирается Дайм. И стекло под ладонью оказывается мягким и почти горячим, словно вовсе это не стекло, словно и нет там вовсе никакого стекла… А потом ты начинаешь ждать этого завтра. И не надо делать вид, что не помнишь и не ждешь, никому не надо, да и не перед кем, но ты все равно будешь его делать, этот вид. Как и притворяться, что вовсе и не торопишься, пытаясь сделать все дела и решить многочисленные проблемы задолго до вечера, чтобы ничто не отвлекло и никто не отвлек, если все-таки вдруг… нет, не если — когда. Не надо. Ничего этого. Но ты все равно будешь. По старой привычке, хотя уже вроде бы и не надо. Старые привычки, они такие… И ты опять будешь прятать радость, боясь, что тебя могут неправильно (вернее, слишком правильно) понять. И садиться спиной к зеркалу, старательно делая вид, что просто записываешь в рабочий журнал очередные наблюдения и вовсе даже ничего такого не ждешь. И так же старательно медлить, прежде чем обернуться на такое знакомое, теплое и ставшее за последние дни уже родным: «Мой темный шер…» И делать вид, что удивлен (опять!), что совершенно не ждал и даже успел забыть, что кто-то что-то там вчера обещал, что это вовсе не твое сердце готово выпрыгнуть из горла: «Ну надо же, мой светлый шер! Не ждал тебя так рано… или лучше сказать: так поздно?» К хорошему привыкаешь быстро… — Ну сам подумай, Ссеубех: кто ее видел, эту любовь? — Ну да, ну да… Не желающий видеть нежелаемое слеп куда более истинного слепца… Помнишь, кто это сказал? — Наверняка какой-нибудь заплесневелый мудрец из твоих любимчиков, слишком уж пафосно звучит. — И от этого не перестает быть истиной. —  Ну и чего я такого не вижу? — Зефриду. И ее истинную любовь. К мужу. — Пытаешься ударить по самому больному? Зря ты так. — Надо же как-то приводить тебя в чувство. — Не смешно. Зефрида была прекрасна. А знаешь, что в ней самое прекрасное? — И что? — Что она — была. То есть что ее больше нет, осталась в прошлом. Мне уже не больно, понимаешь? Совсем. Любопытное ощущение. Приятное такое. Надо будет обязательно проанализировать поподробнее… — Рад за тебя, Ястреб, но стесняюсь спросить… о причинах подобной перемены ощущений ты, надеюсь, догадываешься? — Конечно.  — Ну-ка, ну-ка, с этого места можно поподробнее? — Я поумнел.  — А еще подробнее? — Я поумнел и теперь отлично понимаю, что Зефрида была абсолютно права, отказав мне тогда. У нас бы с ней ничего не вышло. — Знаешь, Ястреб… иногда ты меня пугаешь и в хорошую сторону. Такой прогресс в умственном развитии — и в такой короткий срок… — Ну не такой уж и короткий, все-таки прошло больше пятнадцати лет. А Зефрида… — Я вообще-то имел в виду последние несколько дней. — …Зефрида была абсолютно права: я ничего не смог бы тогда ей дать. Ничего из того, что было ей действительно нужно. Более того: я даже не пытался понять, чего она хочет, что ей на самом деле важно и нужно. Я даже не задумывался! А если бы подумал и понял... То, вполне возможно, мог бы этим важным завладеть и получить возможность ей его дать, став необходимым и нужным уже для нее. Но я был слишком молод и глуп. Не подумал даже, что мое звание полпреда Конвента в ее глазах вовсе не преимущество, скорее наоборот, что оно ее просто пугает. А ведь вполне мог это понять, если бы удосужился вспомнить, чего натворил мой предшественник. А я к тому же еще и темный, то есть чудовище куда большее с точки зрения любого светлого… или светлой. У меня тогда, по сути, не было ни единого шанса. Потому что не было ничего, что я мог бы ей предложить. Связываться со мной ей было просто невыгодно. Так что исход логичен. А я был молод и глуп, потому и не понял заранее. Но сейчас-то все иначе! Пауза. — Ссеубех? Хм…  Ты молчишь… как-то странно. Словно хочешь что-то сказать, но… Ты видишь в моих рассуждениях изъян?  — Нет. В рассуждениях — нет. — Тогда  почему мне кажется, что ты молчишь как-то… осуждающе? — Да нет. Если я и осуждаю, то только себя.  — Да? Это любопытно. И за что же? — За то, что поторопился с выводами. — Эм... с какими? — О твоем поумнении. .