Победить — проиграв (2)

»…Ментально-манипулятивное воздействие всегда начинается через эмоциональную, а не интеллектуальную сферу, даже в тех случаях, когда производится шером-менталистом. Следует запомнить и учитывать, что даже тогда триггером к побуждению служит именно эмоция и только эмоция, а не логический довод. Именно  по этой причине противодействие при помощи логических контраргументов и доводов любой степени разумности в данном случае не срабатывает. И сработать не может! В момент начала манипуляции оба ее участника находятся в секторе эмоций, а в этом секторе логика не работает. Подмена понятий, желаний и целей изначально происходит на эмоциональном уровне, а потом, когда она уже совершена, в ход может уже идти и логика. Однако следует иметь в виду, что эта логика исходит из постулатов, полученных манипулируемым через эмоции, не проверенных и не осмысленных критически. Если манипуляция творит чудеса даже при использовании умелыми бездарными безо всякой магии и стихий, заставляя здравомыслящих и одаренных шеров поступать вопреки собственным интересам и отстаивать сомнительные (с точки зрения логики) истины (именно потому, что в ее основании лежит эмоция), то в руках шера-менталиста высокого уровня она в самом прямом смысле этого слова  превращается в оружие массового поражения. (139 стр. монографии с.ш. Бруно Майнера. «Психология ментальной манипуляции: феномены, механизмы и способы защиты и самозащиты». — М. ВшМ., Издательство Магадемии, 580 г.)

А с этой безымянной (теперь уже окончательно безымянной!) таверной получилось очень даже удачно. Столько лет это шисово слишком говорящее название сидело в памяти отравленной занозой, жгло, саднило, не давало забыть. А ведь пытался! Забыть, игнорировать, не называть даже мысленно, как и все, связанное с тем болезненным эпизодом. Словно и не было ничего, и названия тоже не было… Не получалось. Да и попробуй тут забыть, когда оно — такое… Это впору ставить самому себе жесткий ментальный блок — может, тогда и получилось бы. Возможно, молодой и глупый капитан Магбезопасности так бы тогда и сделал… если бы не видел, чем кончаются обычно такие вот самодельные ментальные блоки. Да еще и поставленные самоуверенными дилетантами, вообразившими себя опытными менталистами. Профессор Майнер — хороший учитель, и самонадеянную дурь из своих учеников он выбивает на первых же занятиях. А уж если повезло стать его персональным учеником, да еще и сподобиться вызвать личный интерес… Дурь в тебе, возможно, и останется, куда же без дури-то… А вот самонадеянности — ни на динг. Нет уж. Лучше перетерпеть незначительные неудобства и довольно умеренную боль (с той же Печатью не сравнить, даже при «малом императорском неудовольствии»), чем потом загреметь все к тому же миляге Бруно Майнеру уже в качестве пациента. И хорошо если лет на десять, а не на век-другой. Теперь воспоминания больше не саднили, то название больше не заставит вздрогнуть при случайном упоминании, не застрянет горькой колючкой на кончике языка. Гештальт закрыт. Долгое, муторное и весьма неудачное поначалу ухаживание-соблазнение таки завершилось успехом. Но привычка ловко игнорировать все, что было связано с тем давним инцидентом, сработала опять — таверна со скрипучей ступенькой на лестнице (восьмой снизу) так и осталась неназванной. Даже мысленно. А все-таки удачно получилось, что все произошло именно в ней. Окончательно и бесповоротно, на почти что трезвую голову (гномья можжевеловка не в счет — алкоголь действует на шеров лишь в той степени, в каковой шеры этого хотят) и без малейшего влияния Грозы. Только двое. Только чистый свет и такая же чистая тьма, никаких полутонов. Смешать, но не взбалтывать. Своеобразная закольцовка: там же, где в прошлый раз случился грандиозный облом, теперь все разрешилось к обоюдному удовольствию. Можно расслабиться. Гештальт закрыт… Только вот они, гештальты эти, такая штука пакостная, оказывается… словно форточки! Их закрывать надо вовремя, если не хочешь, чтобы тебе напрочь продуло чердак. А не оттягивать на пятнадцать лет.  И ведь пятнадцать лет назад для этого не пришлось бы даже дверь вышибать или выносить окно, если бы шисов дысс Рональд темный шер Бастерхази даже и заперся — Дайм тогда так психанул, что портал в его комнату на втором этаже буквально на пальцах крутился. Вот и надо было не деликатничать и не страдать, не убегать на берег озера и не сидеть там полночи, воду разглядывая и пытаясь самого себя убедить, что вовсе и не расстроен. А вломиться гордо и беспощадно, как и подобает силам Света, надавать наглой Тьме по ее наглой роже, подавить сопротивление… Что, не справился бы с лучшим учеником Паука? Ха! Справился бы и еще как! На том психе ты и с двумя учениками бы, пожалуй, справился. Обездвижить, привязать к койке, если бы потребовалось, ну и… хм… закрывать. Все, что нужно. До утра. Или даже дольше. Вот сколько потребовалось бы, столько и закрывать. И это помогло бы избежать множества проблем, и тогда, и сейчас. Да. Именно так тогда и следовало поступить, по зрелому размышлению это яснее ясного. А не убегать в ночь, получив по морде своими же ромашками. Ну ладно, чего уж теперь. Зрелым Дайм себя тогда только мнил, а на деле наивный щенок был тот еще. Восторженный такой и доверчивый, что аж противно. Остается утешать себя старой мудростью, что лучше поздно, чем мимо цели. И понимать, что, закрыв старый гештальт, ты вовсе не избавился от старой проблемы. Крупной такой проблемы, килодингов под девяносто, по имени Рональд темный шер Бастерхази. И шисов дысс ведь избавишься! Он всегда садится к зеркалу спиной и делает вид, что не ждет. Делает вид, что работает и страшно занят (ну, во всяком случае, очень хотелось бы надеяться, что он именно делает вид с этим его журналом, многочисленными мензурками и каким-то замшелым фолиантом на специальной полочке под окном — все дни фолиант был один и тот же и даже открыт на одной и той же странице, тоже мне, работничек!). Делает вид, что удивлен — каждый раз как в первый. Скалится развязно, щурится нагло… и каждый раз слегка медлит перед тем, как повернуться и выдать свое уже ставшее традиционным: «Какие шеры —  и без охраны!» Он по-прежнему все тот же темный шер, наглый, самоуверенный черный колдун, полномочный представитель Конвента. Он готов спорить по любому пустяку и мгновенно изменить свою точку зрения на противоположную, если ты вдруг решишь  с ним согласиться. Он отпускает ехидные замечания по поводу твоей манеры одеваться и стратегии, которую ты применяешь при игре в «морской бой» (Да, вы в него играли. Но убей тебя Двуединые, если ты понимаешь, как это так получилось!). Он рассказывает дворцовые сплетни (часть из которых, возможно, выдумывает прямо в процессе рассказывания), искусно пряча между пустяками и откровенным враньем крупицы настоящей информации, важной и ценной — той самой, что завтра поможет тебе сбить спесь с зарвавшегося генерала или лишний раз впечатлить Герашана, снова доказав, что у тебя в Суарде много глаз и помимо сотрудников Магбезопасности.  Он будет пить шамьет или вино (чаще шамьет), шисов ублюдок, и донельзя фальшиво сожалеть о том, что не может угостить светлого шера: «Ах, я так хорошо умею его готовить, но увы, увы…» И глаза у него при этом будут смеяться, у паразита. А если зеркало у Дайма достаточно большое и позволяет опереться о него ладонью… и если Дайм это сделает… то Роне обязательно найдет повод подойти во время разговора и накрыть его ладонь своей. И ладонь его будет живой и горячей, словно и нет между ними никакого зеркала. А в комнатенке придорожной гостиницы (или каюте, как сейчас) резко запахнет раскаленным металлом, нагретым на солнце камнем и яблоками. Темно-красными такими, почти черными, горько-сладкими, без малейшей кислинки. И Роне тоже поведет своим благородным ястребиным носом, расширив тонкие ноздри, словно тоже принюхиваясь. И будет продолжать улыбаться и говорить о какой-нибудь ерунде, делая вид, что ничего не замечает, да и не происходит ничего особенного, чего замечать-то? Только горячие пальцы его будут чуть вздрагивать, опираясь о пальцы Дайма через стекло, которого нет. А потом, когда наступит время Дайму сказать «До завтра»… Он ничего не ответит, когда Дайм это скажет. Никогда не отвечал. Не кивнет даже. Будет просто улыбаться и смотреть. Смотреть так отчаянно, жадно, почти не скрываясь, словно пытаясь насмотреться напоследок, потому что нет уже смысла скрываться, потому что все и никакого завтра не будет… Шис! Да он же каждый раз прощается навсегда! Он не верит в это «до завтра», ни на ломаный динг не верит! Его нельзя обмануть. Он не верит заранее, потому и невозможно его обмануть, вот ведь в чем засада! И смотрит при этом так, что…  Что совершенно невозможно не позеркалить и завтра! Ну просто вот невозможно. И все тут.