Победить — проиграв (2)

Эти сны всегда начинаются одинаково: Роне идет по галерее, которой нет. В смысле, ее нет наяву. Но которая есть в этих снах, там она есть всегда, и именно в ней все и начинается. Всегда! Не в одной из башен, и не так уж важно, Рассвета или Заката. Хотя в Рассветной было бы куда логичнее, и даже не потому, что там с Даймом все было дольше и ярче всего, и подушка до сих пор пахнет морем и соснами… Просто это башня Роне. Привычная. Повседневная. Его личная, но теперь уже немножечко как бы не только его… Впрочем, под Закатную тоже легко подтянуть логичный обоснуй, особенно во сне, — это же башня Шуалейды, сумрачной принцессы, страшной, прекрасной и непредсказуемой… и даже нет, не так, не самой Шу — ее Аномалии. Еще куда более прекрасной и еще более непредсказуемой. Еще более сумрачной. Какие вам логические обоснования для магической аномалии высшего порядка, в радиусе действия которой не работают даже законы физики? Не то что логики. У сна своя логика. И плевать, что на самом деле все, конечно, совсем не так. Никаких дополнительных коридоров на втором этаже Риль-Суардиса не имелось. И Закатная башня никогда не была башней Шуалейды. Когда-то давно она была башней ее матери Зефриды, но после трагедии, ознаменовавшей рождение Каетано, ее стали именовать Запертой башней. Она и стала таковой, никого не пуская к месту гибели придворного мага и королевских слуг, разве что трупы вынести позволив. Да и Роне сам накладывал дополнительные печати, уже снаружи, потому что аномалии штуки капризные, это сейчас она никого не пускает, а мало ли что случится через год или десять? Лучше еще и снаружи запереть непонятную и страшную магическую дыссню, не давая ни ей прорваться во внешний мир, ни какому придурку из юных шилопопых шеров внутрь пролезть за приключениями на эту самую, в которой неймется шилу... Сам запирал. Помнил. Днем — помнил. Однако у снов — свои законы. Законы ночи. И ночью это была башня Шу. Роне это знал — там, во сне. И мог бы зайти... наверное. Но не заходил. Никогда. У сна свои законы. Свои правила. Свои суеверия и ритуалы. Темный магистр в черном плаще с кровавым подбоем идет по галерее, которой нет. Галерея темна и пуста, несмотря на распахнутые окна, за которыми тоже клубится тьма. Темный магистр мрачен и грозен, и волны его ярости ощущают даже бездарные, и стараются побыстрее убраться с его дороги. Он идет, мрачно печатая шаг, неукротимый и неостановимый, словно сорвавшаяся со склона лавина, с ноги открывая редкие двери и раскатывая ярость перед собой черно-алой ковровой дорожкой. Он отлично знает, куда идет — в Третью башню. Не Рассвета и не Заката, она так и называется — Третья, здесь, во сне, он всегда знает это. Наяву ее нет, как и этой странной то ли галереи, то ли анфилады со множеством окон и дверей, которые никто и не думает закрывать. Но в снах все это есть, Роне знает. Видит. Более того, оно не просто есть в данный конкретный момент, он еще и было так всегда. И всегда была Третья башня... Всегда. Башня, принадлежащая Дамиену светлому шеру Дюбрайну... А еще Роне очень не хочется туда идти, просто до отвращения не хочется, до мерзкого щекотного ощущения в коленях. Но не идти он не может, не идти просто нельзя, он это тоже знает. Всегда. И от этого ярость его лишь усиливается. Он почти хочет, чтобы на пути попался кто-нибудь… ну хоть кто-нибудь, на ком можно было бы сорвать хотя бы часть переполняющей его злости… Но дворцовые подхалимы отлично вымуштрованы и обладают развитым инстинктом самосохранения. Во всяком случае, в этих снах оно именно так и работает — ему никогда никто не попадается на пути. Предпочитают юркнуть в боковые проходы, раствориться в воздухе, всосаться в стены, притвориться мебелью, исчезнуть каким угодно образом — лишь бы не встретиться с ужасом, летящим в ночи на шелковых черных крыльях по галерее, которой нет. Галерея пуста. У дверей в третью башню нет даже охраны, хотя Роне почему-то всегда уверен, что она там должна быть. Эту дверь — тяжелую, целиком выточенную из каменного дерева, — он тоже распахивает с ноги. Всегда. Мощно, ярко и яростно, чтобы от ее удара о стену содрогнулась вся башня, от плоской крыши до самого основания. Чтобы посыпалась с полок разная дребедень и панически заверещали сторожевые сигналки. И замирает на пороге, раздувая ноздри и прожигая тяжелым взглядом единственного обитателя башни, в первый миг даже не видя его толком, ничего вообще не видя, так ослепительна ярость. Но зная, что ублюдок улыбается — он всегда улыбается, шисов светлый ублюдок! И это бесит. Всегда. И всегда очень хочется спросить — почему? Почему, Дайм?! Почему ты никогда не приходишь сам? Ни разу. Почему тебе всегда надо, чтобы пришел именно я? Тебе так нравится чувство власти? Так нравится издеваться? Ждать, когда же я доведу себя до ручки, сломаюсь и все-таки приползу выклянчивать очередную подачку? Начну унижаться и умолять? Потому что я трус и слабак, я всегда ломаюсь, я не могу этого выдержать, хотя каждый раз и пытаюсь, но всегда не выдерживаю первым, всегда! Почему ты всегда... — Роне! — Дайм вскакивает ему навстречу, с ног до головы окатив теплым ласковым светом. — Ну наконец-то! Он улыбается, улыбается не только губами, глазами, лицом — улыбается всей своей сутью, и улыбка эта так ослепительна, что куда там самой ослепительной ярости — ярости самое время отойти в сторонку и нервно заняться кальяном. — Почему ты опять так долго не приходил? Я так ждал… Ох… Точно. Дайм же не может выйти из этой башни. Роне сам его тут запер. Надежно. Почему? Потому что это самое безопасное место. Тут Дайма не достанет никто, ни Светлейший с Темнейшим, ни даже сам император. Пусть ищут себе других цепных песиков. Роне и сам старается доставать его не слишком часто, хотя хочется совсем иного, хочется постоянно, чтобы рядом, чтобы всегда… Всегда... Там, снаружи, об этом никто не знает, Роне и сам всегда забывает об этом — там, снаружи. Стоит переступить порог. Забывает. И начинает ждать. И злиться. Как же глупо! Почему он всегда забывает? А. Ну да. Он сам так решил. Иначе не выдерживал бы гораздо раньше. Но так, изредка — все же лучше, чем однажды понять, что надоел... Ярость уходит, словно и не было, уступает место неловкости. Роне отводит взгляд, пытается шагнуть вперед, спотыкается. Почему он всегда спотыкается?! Неверный вопрос, вот в чем дело! Не почему, а зачем. Наверное, лишь затем, чтобы метнувшийся навстречу Дайм его подхватил. Для чего же еще? У Дайма горячие руки и хрипловатый смех, он тоже возбужден, Роне и раньше это чувствовал по завихрениям света и взвинченности энергопотоков, но теперь ощущает и телом, и собственная жажда накладывается на чужую, отражается, удваивается, окончательно продувая чердак и заставляя впиваться в теплые податливые губы, стонать, прикусывая, пить чужую боль и кровь пополам с удовольствием и содрогаться в острейшем пароксизме наслаждения от укусов светлого… О, он умеет кусаться, как никто, этот шисов светлый ублюдок! — Тише, тише, вот же нетерпеливый! Дайм смеется, выпутывая Роне из плаща. Почему-то в этой башне (или этом сне?) Роне напрочь забывает о возможности раздеться при помощи дара. Постоянно забывает. Да он обо всем забывает, когда обжигающе горячие ладони Дайма скользят по его коже, сдвигая шелк и сводя с ума тем, как же это много и мало одновременно. Может быть, дар просто не действует тут, в этих снах или этой башне. А при помощи рук раздеваться сложно, если руки эти крепко связаны за спиной. От запястий до локтей, плотными витками прочной веревки. Роне всегда их связывает перед сном, если хочет… ну, если. Хочет. Не то чтобы слишком часто, нет. Старается не злоупотреблять. Но иногда, когда становится очень надо… Тут главное — связать понадежнее, без всякой жалости к себе, жалость только мешает. Крепко. На совесть. Чтобы точно никак не суметь развязаться самому. Потому что только тогда на помощь приходит Дайм. Только если понимает, что самому Роне не выпутаться. Дайм, он ведь такой, он понимает… и всегда успевает вовремя, не давая упасть. Всегда.