Победить — проиграв (2)

Дайм поднимает голову — и упирается взглядом в Бастерхази. В который уже раз? Он не помнит. В очередной. Ну и ладно. Главное, что очень удобно. Потому что сразу понятно: это сон. Наяву так не бывает. И быть не может. Почему? Да много почему. Потому что наяву Бастерхази не смог бы войти в его кабинет незамеченным. Потому что наяву Бастерхази вообще нечего делать в его кабинете на шестом этаже левого крыла Магбезопасности. Потому что... Потому что наяву Бастерхази никогда не пришел бы сам. Да. Наверное, это самое главное: Бастерхази… Роне... Роне никогда не делает первого шага. И не сделает, Дайм знает. Дайму всегда приходится все самому, а этот… Нет. Первым никогда. Не позеркалит. Не напишет. Не позовет. И уж тем более не придет. Это же Бастерхази! Вот и сейчас он стоит на самом пороге, придерживаясь левой рукой за косяк и привычно пряча правую за спиной. Точно на пороге, словно на границе. И ни шагу далее. Опять. Смотрит нагло, с кривой ухмылочкой, как только он один и умеет, выбешивая уже одним тем, что просто стоит и смотрит. Впрочем, нет, не просто смотрит — разглядывает. С головы до ног и обратно. Словно товар на рынке. Изучает. Приценивается. В этот раз он рассматривает Дайма как-то особенно долго. Словно бы никуда и не торопится. Словно бы это не он пришел, а Дайм долго напрашивался на аудиенцию, и вот до него наконец снизошли, но до сих пор не очень уверены: стоило ли? Застывший в величественной и монументальной неподвижности, словно памятник самому себе, и только тьма взвихряется вокруг черно-огненными спиралями, свивается в жгуты, оплетает, хлещет, словно хвост разъяренной кошки. И еще эта дерганая ухмылка, ломающая губы. И это все тоже выбешивает. Почему-то в этот раз наиболее сильно, словно предчувствием. Словно память о будущем. Словно… Да зачем придумывать лишние поводы? Причина одна, и имя ей: Бастерхази. В глаза он смотрит уже потом. Ну, обычно. И поебстись предлагает тоже уже потом. Грубо, нагло, словно специально напрашиваясь на отказ, словно провоцируя... Впрочем, почему словно? Это же Бастерхази! И, наверное, все это вместе и каждое по отдельности когда-нибудь выбесило бы Дайма окончательно, заставив сорваться — если бы не тщательно запрятанное напряжение под всей этой огненной тьмой и наглым выпендрежем, если бы не ощущение перетянутой до звона струны, которую опасно не то что тронуть — взглянуть лишний раз в ее сторону… Если бы не еле заметная дрожь облегчения — потом — и что-то смутное в лавовом разломе черно-алых глаз, в самой их глубине... что-то, очень похожее на благодарность. Неловкую, смущенную, неуверенную такую… и очень горячую. Каждый раз. Словно в первый. И от всего этого каждый раз сладко тает внутри. Каждый раз. Словно в первый... Роне всегда реагирует именно так, во всяком случае если не наяву. Словно никаких предыдущих снов вовсе и не было, словно он ничего не помнит. Словно действительно впервые пришел и еще ни в чем не уверен. Словно и на самом деле на грани паники и верит, что Дайм может ему отказать. Ага! Словно Дайм на самом деле такой придурок, словно Дайма не крутит ничуть не меньше, словно голодный свет не рвется наружу, навстречу жадной ласковой тьме, не плачет: “Дай! Мое!”, словно… Да к шису лысому и всем его лысым дыссам! Сколько можно издеваться-то?! — Дайм… — выдыхает наконец Роне почти беззвучно и плотно смыкает губы. И Дайма обдает жаром: он знает, что будет дальше. Знает еще до того, как Роне выводит из-за спины правую руку и требовательно тычет ею вперед… Не ею. Тем, что в ней. Сон. Конечно же, это просто сон. Потому что наяву ни одному темному не хватило бы наглости и безрассудства прийти в кабинет Имперского Палача вот так, и ладно бы просто без стука и даже без приглашения, но ведь еще и с кнутом. Наперевес. Нормальным таким кнутом. Точь в точь как те, что используют для ритуальной казни одаренных. Наяву ни один темный не посмел бы покачивать этим кнутом так хищно, так нагло… так, что у Дайма мгновенно пересыхает во рту. Ни один. Даже… — Хочешь меня выпороть, Рональд темный шер Бастерхази? — спрашивает Дайм насмешливо. И старается не обращать внимания, что голос внезапно охрип. — Ну-ну. Похвальное желание, похвальное. Только я ведь это.... знаешь ли... возражать буду. Действием. И довольно активно… Улыбка у Дайма такая же хищная, как и движения кнута. Почти оскал. И слова хлещут наотмашь, бьют точно в цель — ему даже слышится свист рассекаемого воздуха. Роне вздрагивает всем телом, словно его действительно ударили. Губы его смыкаются в суровую нитку, сухие шершавые губы, он опять успел их обгрызть… В черных глазах разгорается злая алая бездна, выплескивается на скулы. Пальцы на рукоятке кнута сжимаются так, что кажется: вот-вот сломают. Дайм отлично знает, чего на самом деле хочет Роне и зачем он пришел. Вернее — за чем. Но не может отказать себе в маленьком удовольствии лишний раз полюбоваться, как вспыхивает и гаснет на гордом горбоносом лице яркий румянец, как стыд и гнев, острые и пряные, борются с такой же острой обреченностью в черно-алых зрачках… и как медленно и неотвратимо их все заливает алой лавой желания. Роне сглатывает, неловко переступает с ноги на ногу, ежится. Дайм отлично видит, что ему с каждой секундой все труднее сохранять горделивую неподвижность. Он давно уже хочет прекратить этот цирк, очень хочет и держится только на остатках гордости, да и тех уже почти не осталось. Он на грани, почти сломался, почти готов сдаться… Шагнуть вперед… опуститься на колени… нет, не опуститься — упасть, потому что ноги больше не держат… Нет. Не так. Он же Роне! Значит, для начала он должен ударить… Ну, попытаться ударить. Вот этим самым кнутом скорее всего, не зря же он его притащил, не зря же так намекающе держит. И Дайм перехватит, конечно же. Он и наяву перехватил бы с вероятностью пять к двум, а уж в собственном сне так и тем более. Менталист он или дысс с болотной кочки? Вот. Именно. Тем более что Роне вряд ли станет сопротивляться всерьез. И наверняка почти сразу позволит швырнуть себя на пол. И получит наконец то, за чем пришел, он ведь больше всего хочет именно это! Дайм знает. Валяться в ногах, умоляя о снисхождении и не понимая сам, в чем именно оно должно выражаться. Корчиться под ударами, выстанывая смешанное с болью удовольствие и щедро делясь им со своим палачом... облегченно орать, заливая пол слезами и смазкой, распятый, униженный, сломанный и счастливый всем этим до одури… И чтобы никто не сумел понять при всем желании, чего больше будет в тех криках — боли на грани наслаждения или же наслаждения, почти перешедшего в боль. И чтобы никому это не было важно… Так будет. Скоро. Раз Роне принес кнут — значит, сегодня именно так все и будет. И главное: помнить, что все это сон. Сон… Всего лишь еще один сон. Не первый раз. И, наверное, не последний. Дайм знает. Всего лишь сон! Потому что тот Роне, которого знает Дайм, никогда не повел бы себя так наяву. Никогда не позволил бы так поступить с собою. Никому. В первую очередь себе бы и не позволил. Он же горд, как Мертвый. Он же скорее умрет… Или?.. Или только во сне как раз-таки и может он себе позволить раскрыться — вот так?.. Впрочем, даже во сне это не был бы Роне, если бы он все-таки повел себя именно так. Даже в даймовском сне. А не-Роне Дайму не нужен. Даже во сне. В своем собственном сне — тем более. Так что никуда Роне не падает и не встает ни на какие колени. Вместо этого щерится нагло и с вызовом. И протягивает Дайму кнут рукоятью вперед. Совершенно непередаваемым жестом, повелительно и величественно, словно королева — перстень для поцелуя. Дайм знает, что это сон. Конечно же сон, ничего более. Потому что наяву ни один темный не протянул бы добровольно кнут Имперскому Палачу. Рукояткой вперед. Настоящий кнут, которым казнят на эшафоте истинных шеров... как правило, темных… Не бывает таких доверчивых темных. И таких глаз у темных не бывает тоже, и даже неважно уже, наяву это или во сне. Просто не бывает, и все. Только у одного темного бывают такие глаза… И этого, одного, нельзя не спросить. Просто нельзя! — Ты… уверен? Хотя бы ради удовольствия видеть, как заливает темной краской смуглые скулы, как яснее проступают на них напряженные желваки. — Да. В коротком горячем выдохе перемешаны в гремучую смесь отчаянье и надежда, сомнения и решимость, неуверенность, голод, страх, стыд, тоска — и еще много чего-то, трудно угадываемого, стремительно сменяющегося, перекрученного и перекореженного, но живого… В этом весь Роне. Короткая неуверенная улыбка, отчаянная и ломкая, вспыхивает на миг и тут же гаснет. Горячая мгла в глазах идет трещинами, прорывается алым: — Ты светлый. Я… я тебе верю, ты не дашь мне умереть насовсем… А остальное неважно. И от этих слов сладко обрывается что-то внутри, что-то последнее, что еще держало и останавливало. И больше нечему становится ни останавливать, ни держать. И рукоятка кнута удобно ложится в ладонь. она почти горячая и чуть влажная. Роне вздрагивает, когда их пальцы на миг соприкасаются… или же это самого Дайма пробирает мгновенной дрожью? Не разобрать. Да и неважно... Дайм знает, что потом ему будет стыдно. Очень стыдно — за то, что он творит сейчас. Вернее, будет творить. Но это — потом. А значит, сейчас оно не имеет значения. Сон. Просто сон. А во сне можно все. В том числе и гнать подальше мысль о том, что у менталистов никогда не бывает снов, которые просто сны…