Победить — проиграв (2)

Он догнал Дайма на самой границе песка, в каком-то шаге от рыжих и нахальных, тянущих руки. И даже успел добавить в голос изрядную долю ехидства: — И куда это мы так спешим, мой светлый шер? Так рано — и без охраны! Последнюю фразу он почему-то почти пропел. Ну вдруг вот так. Захотелось. Дайм споткнулся, оборачиваясь. Просиял светлой улыбкой, потянуся, приобнял за плечи: — Тоже хочешь помочь девочкам, Роне? Все-таки он был настоящим брайноновским ублюдком: даже по имени мог назвать так, что хотелось немедленно упасть перед ним на спину, от восторга высунув язык и суча в воздухе всеми лапками. Роне, конечно, удержался и никуда не упал, но… Но это не делало Дайма меньшим ублюдком! И требовало укорота. И немедленного! И вовсе не потому, что жар его рук обжигал сквозь тонкий шелк халата, и по коже плеч разбегались мурашки, горячими волнами скатываясь по спине и груди, просто… просто нельзя, ну нельзя быть на свете красивым таким! И таким… ублюдком. Роне оскалился. — Да нет, мой свет. Хочу немножко поумерить аппетит некоторых светлых шеров. Тридцать две девочки на одну твою наглую морду — не слишком ли ты много кушать? Дайм засмеялся так раскатисто и счастливо, словно Роне только что выдал Хисс знает какую шутку. Смотрел прямо в глаза, в упор, и рук с плеч не снимал, и мурашки никуда не девались. И Роне сплел свои руки с его руками в ответ, смыкая кольцо, накрыл ладонями плечи, стиснул… и по тому, как Дайм вздрогнул, задохнувшись на вдохе и подавившись собственным смехом, с какой-то отчаянной сумасшедшей радостью понял: в этом мире не существует монополии на мурашки. — Не существует… — выдохнул Дайм, продолжая улыбаться и одобрительно жмурясь. Из-под полуопущенных рыжих ресниц постреливали бирюзовые искры, и беззвучный уже смех дрожал на губах… Не отрывая взгляда и продолжая смеяться, притянул на секунду, ища губами губы, и беззвучный смех его завибрировал в горле у Роне, переплавляясь в стон, уже непонятно чей. Вплотную, кожа к коже… ну, почти… тонкий шелк рубашки Дайма можно было не считать, а халат самого Роне как-то сам собой оказался за спиной еще раньше, не мешаясь. Что было с его стороны весьма похвально. Умный халат. Воспитанный... Всем халатам пример… Двуединые, что за бред лезет в голову?! Впрочем, чего удивительного? На продутый чердак шалым ветром вечно приносит разную дыссню, в том числе и куда более странные мысли… особенно когда в твои губы впиваются остро-сладко-больно, зубами, жадно слизывая с языка терпкий вкус крови, а в живот глубоко вдавливается пряжка даймовского ремня, голые ноги щекочет трава, а горячий болезненно пульсирующий член отчетливо ощущает чужое возбуждение, такое же горячее и болезненное, такое же яркое до ознобной дрожи, даже сквозь грубую ткань бриджей… О, злые боги, ну зачем она тут, эта ткань, эти шисовы бриджи зачем, мучительно-лишние, ненужные… миг — и нет больше их, ничего разделяющего, ничего лишнего... удобно быть шерами... Удобно, сладко, больно, сумасшедше прекрасно, горячо, плотно и близко-близко… На миг. Потому что уже в следующий их разъединили, протиснувшись между, ласково, плотно, непреклонно. Роне в невольном протесте сжал пальцы (и радостно ощутил, как так же рефлекторно усилилась хватка Дайма на его собственных плечах), в неразрывное кольцо их рук со смехом, больше похожим на мурлыканье, или мурлыканьем, напоминающим гортанный смех, протиснулись сразу два гибких тела, упругие и горячие, пахнущее остро и пряно, щекочущие кожу короткой шерсткой, а ноздри — сладким запахом ночных цветов. — Светлые шер-р-ры… — мурлыкнула та, чье запрокинутое лицо почти утыкалось хорошеньким черным носиком Роне в подбородок, а вибриссы щекотали шею. — Два шер-ра лучше, чем один. Оставайтесь, светлые шер-р-ры! — В два р-р-раза лучше! — вторила ей подружка, уже успевшая оседлать Дайма, и подтверждая тем самым, что считать ракшаски не умеют… точно так же, как и терять времени даром. Дайм резко выдохнул, не отрывая от Роне горячего голодного взгляда, его свет вспыхнул ярче, взвихрившись протуберанцами, отдавая себя и сам отдаваясь, вплетаясь в огненную тьму, пронизывая ее насквозь, высушивая до звона, до больно-сладкого горлового рычания… Роне ощущал его каждой клеточкой, каждым нервом. И толчки, такие знакомые, такие ритмичные, такие нужные… но — в чужое горячее-влажное-тесное-жадное-нужное… отдавались во всем его теле сладкой болью, скручивали в горячий узел внутренности, стекая струйками расплавленного свинца из-под ладоней Дайма в низ живота, требуя выхода. И это сводило с ума. Дайм продолжал смотреть на него поверх плеча оседлавшей его ракшаски, смотреть и улыбаться насмешливо и ехидно, и это тоже сводило с ума. Дыссов светлый ублюдок! Хотя он прав, Роне ведь за этим и шел, не шел даже, бежал, а теперь зачем-то сопротивляется, понять бы зачем… — Я не светлый! — все же успел буркнуть Роне, уже вторгаясь в горячее-плотное-ждущее, такое восхитительно-тугое, такое правильное, такое… — Я не светлый, ясно тебе?! — А какая р-р-разница? — мурлыкнули ему в ухо перед тем как лизнуть языком. Таким горячим, шершавым и умелым, что остатки мыслей выдуло напрочь, даже если они и оставались где-то в самых темных углах. И остались только движения, и удовольствие, острое, как клыки, прикусившие кожу на шее, как когти, прошедшие вдоль позвоночника быстрой строчкой игривых проколов, как бирюзовый взгляд, пробивший навылет, пригвоздивший так, что сделалось совершенно невозможно ни сорваться, ни увернуться, ни даже просто закрыть глаза… Разрядка наступила ожидаемо быстро… и неожиданно ярко. Кто бы мог подумать, что это так заводит: трахать кого-то под пристальным и немного насмешливым бирюзовым взглядом… «Контролируй затраты, Бастерхази! — сказал ему Дайм после первой кульминации. Молча сказал, конечно, на разговоры не хватало дыхания, да и рот у него был занят. — С такой щедростью ты быстро скиснешь, а нам еще всю ночь работать». Дайм смотрел по-прежнему ехидно, но зрачки его дышали, расширившись, от бирюзы остался узкий ободок. «Не скисну! — фыркнул Роне и мотнул головой, чтобы цветы водруженного ему на голову чьими-то шустрыми пушистыми лапками венка качнулись. Запах стал острее. — Видишь цветочки? Это кошачья мавка. По счастью, редкий эндемик, в теплицах не растет. Даже запах отлично действует на всех теплокровных самцов, но я бьюсь об заклад, что у них где-нибудь припасены и фляжки с отваром!» «Запасливые девочки!» Мысленный смех Дайма был похож на теплый ласковый ветер, напоенный солнцем и запахом моря и сосен. И кошачьей мавки, конечно же. Он продолжал держать Роне взглядом, не отпуская. И эта сцепка была куда важнее, чем та, что ниже, с рыжей и пушистенькой, черноносенькой… Нет, уже другой, а он даже и не заметил, что партнерша сменилась. Хотя и логично, первая же уже все получила, а девочки не только запасливы, но и экономно-честны… Трахать их на глазах у Дайма оказалось неожиданно… странно. Да нет. Если начистоту, это оказалось сумасшедше прекрасно, до одури сладко, восхитительно до дрожи, до полного продувания чердака, ярко, сладко, безумно вкусно и остро до перебоев с дыханием… И недостаточно. Он понял это не сразу, желание разгоралось медленно, да и девочки очень старались. И лишь после седьмой… или восьмой? Роне сбился со счета, ничего, позже прогонит ментальный слепок сна и все вспомнит, если придет ему такая блажь, но это после, сейчас есть и куда более важные занятия… после седьмой, да. Восьмая как раз и была та, что с хвостом… Им с Даймом удавалось держаться на синхроне, сплетаясь стихиями, лаская друг друга потоками света и тьмы и кончая практически одновременно с точностью до мига, они словно единым организмом были. И Роне уже начало казаться, что так все и пройдет. Но после седьмой их таки разъединили. Не то чтобы совсем, просто пара неловких движений — и руки пришлось разомкнуть, подхватывая партнерш, те так и норовили оплести ногами и повиснуть, и удержать их навесу и под правильным углом стихиями получалось не всегда, вот и пришлось руками, он даже не понял кому, потому что ощущал их обоих единым целым… а потом… Потом как-то так вышло, что они с Даймом оказались спиной к спине. Плотно. Теперь они не руками держались друг за друга, а прижимались спинами, от плеч и до задниц. И партнерши как-то очень даже понятливыми оказались, сплелись ногами друг у друга за спинами, прижимая еще теснее… Роне не помнил, куда делся его халат и когда, но это было и неважно. Важно стоять вот так, спиной к спине… нет, не стоять, конечно. Двигаться в вечном танце продолжения жизни.. Позже, когда давление ослабло, разразившись коротким контролируемым взрывом, а удовлетворенная ракшаска легко спрыгнула с Роне, благодарно куснув его в плечо, Роне с облегченным стоном потерся задницей о Дайма и… И его скрутило неплановым и неконтролируемым оргазмом, куда более острым и ярким, чем все семь предыдущих. Хорошо еще, что сухим. Чуть вообще на колени не бросило, превратив на какой-то миг в бессмысленное содрогающееся желе. Дайм удержал, развернув, снова замыкая кольцо рук и сцепку взглядов, и этим взглядом, пожалуй, держал даже сильнее, чем руками. А в следующий миг в кольцо их рук уже проскользнули два упругих гибких пушистых тела, и Роне обдало ознобом дежавю. Все повторяется в этом мире, шисов дважды дохлый некромант был трижды прав! Нет, не все… «Все будет хорошо, — сказал Дайм молча, и Роне пил перламутровую бирюзу, пил и никак не мог напиться, хотелось большего, хотелось… просто хотелось. Очень. — Все будет хорошо, мой шер… сейчас». Его рот опять был занят — он теребил зубами покрытое рыжей шерсткой ушко, (вот ведь ублюдок! Словно не догадывается, что каждое движение его зубов прокалывает Роне острой завистью от макушки до паха!). Если бы Роне не следил за этими зубами так жадно, то, наверное, и не заметил бы, как Дайм что-то шепнул своей партнерше на ушко… или просто дунул. Ублюдок! А в следующий миг по спине Роне скользнул хвост, мягкий, ласковый и пушистый, весь оплетенный перламутровым светом. Погладил по пояснице и двинулся ниже, заставив прогнуться, скользнул между ягодицами, так щекотно и мягко, так правильно, и Дайм смотрел одобрительно и обещающе, и хотелось застонать, прогнуться, впуская, и наконец-то насадиться на это, неважно чье, неважно, окутанное перламутровой бирюзой и ласковым светом, впустить в себя этот свет, его ведь так не хватает… Роне застонал, рванулся. Вывернулся, яростно зашипев что-то на зуржьем. Вцепился в рыжий и настырный хвост, не понимающий по-хорошему и снова пытающийся влезть, куда не звали. Не руками вцепился, тьмой. Дернул, заставив Даймову партнершу обиженно мявкнуть. Теперь зашипел уже Дайм — похоже, обиженная владелица нахального хвоста пустила в ход когти по полной, не втягивая. «Ну и зачем?» — спросил Дайм. И прозвучало это почти так же обиженно, как недвавний мявк. «Ты придурок! — рявкнул мысленно Роне со всей возможной яростью, старательно пряча под ней все ненужное. — Он же мохнатый!!! Тебе было бы приятно, если бы тебя трахнули ершиком?!» Дайм фыркнул через нос, растопырил глаза, выплюнул рыжее ухо и вдруг заржал. В голос. Самым неприличным образом. — Ох, Бастерхази… Он больше ничего не добавил. Ни вслух, ни мысленно. Но Роне все равно обдало жаром.