Победить — проиграв (2)

У здания Магадемии восемь башен: по одной на каждый цвет радуги крыльев Изначальнорожденных — и еще одна. Серая. Особая башня, принадлежащая одновременно Конвенту и Магбезопасности. Очень удобная башня, высокая. С ее плоской крыши отличный обзор. Удобно наблюдать разнообразные атмосферные явления вроде падения звезд или проплывающих по небу облаков. Ветер, опять же. Или кометы, тоже случаются. Или вот как сейчас, когда на юго-востоке чуть ли не на четверть неба разливается заря. Яркая, разноцветная и совершенно неуместная с этой стороны вообще и в это время ночи в частности. И плевать ей, что на часах половина третьего. — И где мой ломаный динг, Жеже? Светлейший Парьен ничего не ответил — да и с чего бы ему отвечать на столь необоснованные претензии? Не обернулся, даже головы не повернул. А чего ему оборачиваться? Все интересное сейчас происходило перед ним, разворачиваясь, как на сцене: он специально поставил свой шезлонг у юго-восточного бортика, а за спиной была только тьма. Пусть и излишне ворчливая сегодня, но тьма всегда ворчит, такая уж у нее манера. Что он, тьмы, что ли, не видел? Видел. Слишком много и слишком часто. И именно поэтому сегодня хочет смотреть на неурочную зарю, не обращая внимания на тьму за спиной, что ворчит, вздыхает и шуршит гравием. А улыбка… Ну что — улыбка? Подумаешь. Она ничего не значит. Всем известно, что Светлейший всегда улыбается, манера у него такая. — Всегда знал, что светлые скупердяи, но чтобы настолько… — сокрушенно пожаловалась в пространство тьма за его спиной. Парьен хмыкнул и все-таки обернулся. Так, самую малость. — Хочешь фисташку, Ли? Угощайся. — Я хочу свой динг! Тхемши воинственно выпятил подбородок и скрестил руки на груди. Вазочку с орешками, поднесенную ему чуть ли не под нос, он проигнорировал с великолепным презрением. — Из тебя вышла бы идеальная модель для монумента неподкупности. — Парьен невозмутимо поставил вазочку обратно на маленький столик и вернулся к любованию яркими всполохами у горизонта. — Жаль, что некому запечатлеть для истории. — Мне не нужен монумент, Жеже. Мне нужен мой выигрыш! — С чего ты так уверен, что он твой? — С того, что у меня есть глаза! Парьен вздохнул. — У меня тоже, Ли. — И они видят радугу! Мои глаза ее, во всяком случае, точно видят. А вот динга не видят! И почему бы это, а, Жеже? Парьен вздохнул снова, на этот раз куда более демонстративно и с явственно прослеживаемым выражением: «О Двуединые, дайте мне терпения!» Так же демонстративно возвел глаза к темным небесам, словно призывая их в свидетели. Это тоже было игрой, как и гнев Тхемши. Старой привычной игрой, давно уже ставшей неотъемлемой частью их встреч, своеобразным ритуалом. Светлейший не чувствовал раздражения, только грусть. И как бы Ли ни притворялся, он — тоже. — Перламутр, бирюза, аметист, рубин, турмалин… — перечислил он мягко, не опуская глаз: он и так их помнил, хотя и надеялся разглядеть между ними и другие оттенки, до рези всматриваясь. Но так ничего и не увидел. Только перламутр, бирюза, аметист, рубин, турмалин. — Это еще не радуга, Ли. Увы, но на этот раз ломаный динг остается за мной. — Вот так с ними всегда, с ученичками этими! Так и норовят разорить вконец на старости лет! — возмущенно фыркнул Тхемши и сотворил кресло в виде бутона лотоса рядом с шезлонгом Парьена, по другую сторону маленького круглого столика, на котором сразу же словно сами по себе появились чайничек с шамьетом и чашки. Что характерно — две. И с ручками. — Эх, зря я тебя все-таки тогда послушался! Надо было закатать его в умертвие лет на двадцать. Для, так сказать, лучшего духовного развития личности в отрыве от человеческих страстей. Или даже на тридцать, он ведь тот еще Дубина, за меньший срок мозги могли и не встать на место. У Магадемии восемь башен. И по замыслу архитектора ни у одной из них нет плоской крыши, на которой можно было бы поставить шезлонг или кресло. Или просто посидеть на толстом мягком ковре — Ли раньше любил такие. У них острые красивые шпили, у этих башен. Но… когда и кого из шеров категории зеро смущали подобные мелочи? — Ты не меня тогда послушался, Ли, а собственной паранойи. И хотя я не собираюсь оспаривать полезность пребывания в состоянии междужизни для вразумления некоторых темных шеров, но это дорога в один конец. Из умертвия твой любимчик мог бы уйти только на перерождение… И где бы ты его тогда искал? И сколько бы ему потребовалось времени? Того самого времени, которого у нас почти не осталось… Тхемши фыркнул еще раз, то ли возражая, то ли соглашаясь, то ли и то и другое сразу. Им давно уже не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. И вместе с тем — отчаянно нужны. Продолжение все той же игры, в рамках который Светлейший всегда улыбчив и добродушен, а Темнейший ворчлив и склочен. Она была нужна им обоим, эта игра в маленькие человеческие слабости, возможность оставаться людьми. Они оба цеплялись за эту возможность, цеплялись отчаянно и… благодарно. — Мне показалось, там были ультрамариновые всплески, — заметил Тхемши после продолжительного молчания. Голос его звучал почти равнодушно, но надежда прорывалась с нижних уровней. — Были, — не стал спорить Парьен. — Но это скорее был рикошет от принимающей стороны. Там и зеленые всполохи тоже мелькнули. У ире сегодня праздник. — О да! — довольно осклабился Тхемши. Добавил пафосно: — Мой ученик сегодня хорошо поработал над воспроизведением… то есть возрождением магии в нашем мире. Ну, и твой тоже приложил… хм… скажем, руку. В знак окончательного примирения он сам протянул руку и сцапал горсть фисташек. Какое-то время они молча хрустели скорлупками, наслаждаясь зрелищем выплесков магической энергии. Разноцветные переливы наподобие тех, что иногда наблюдаются на небосводе в северных широтах, были красивы и сами по себе, даже если отвлечься от той магии, что они возвращали миру. Парьен, не глядя, призвал чашку с шамьетом, пригубил. Спрятал краем чашки улыбку: с корицей и медом, как он любит. Тхемши всегда был дотошен в мелочах. наивно было думать, что он ограничится только ручками чашек. Тхемши завозился в кресле, вроде бы просто устраиваясь поудобнее. Вроде бы вовсе не потому, что Парьен о нем только что подумал. И как подумал. — Спорим, мой свет, что не пройдет и пяти лет, как нам придется иметь дело с алиментными котятами… или змеенышами? На кого, кстати, поставишь ты? Кто будет первым? Парьен, прищурившись, еще раз осмотрел юго-восточный край неба. Улыбка его стала шире. — Спорим, — подтвердил он, и тут же добавил: — что их пришлют гораздо раньше. И не нам.