Победить — проиграв (2)

— Все любят котиков, светлый шер? — Роне очень постарался, чтобы голос прозвучал насмешливо. Только насмешливо, легкомысленно, без горечи и совершенно ни на что не намекая. Так, словно о ерунде. И был уверен, что у него получилось. Хотя… какая вообще может быть уверенность хоть в чем-то, когда речь заходит об этом светлом ублюдке? Дайм стоит на расстоянии двух шагов, словно на другом краю пропасти, улыбается, довольный такой… — А разве можно не любить… котиков? — Смотрит в упор. И улыбается. Ублюдок. — Они же такие… гибкие. Такие ласковые… такие…м-м-м… пушистые. Дайм оглаживает Роне взглядом с ног до головы, медленно, со вкусом, толком и расстановкой, и под этим взглядом все волоски на теле встают дыбом, а по коже пробегают мурашки, стекаясь горячими струйками в живот, стягиваясь там узлом, и… и, надо сказать, встают дыбом далеко не только волоски. Улыбка Дайма становится еще более довольной, хотя казалось бы куда уж дальше — он видит, разумеется, видит, не может не видеть! Роне тоже улыбается, так широко и сияюще, что непонятно, как не треснули губы. Прогибается, словно бы просто разминая суставы, но с восторгом замечая залипший взгляд Дайма. И говорит, шалея от собственной наглости: — Мяу… мой светлый шер? И не успевает ничего сказать больше. И ловит губами губы. Потому что никакой пропасти в два шага больше нет и в помине, а есть только свет и тьма, жадно льнущие друг к другу, влипшие друг в друга, переплетенные так, что ближе уже невозможно, и все-таки умудряющиеся оказаться еще ближе, еще теснее, и еще, когда уже непонятно, где чье что и свет неотличим от тьмы, и только волны, мягкие теплые волны, качающие двоих, слившихся воедино… *** — …после чего между мной и полковником Дюбрайном был произведен полноценный обмен энергиями для восполнения стихийного ресурса. Обмен и восполнение проходили в штатном режиме и полностью оправдали возлагаемые на них ожидания сторон. Посему я полагаю, что эксперимент можно считать удачным, несмотря на отсутствие предварительного планирования. — Хм… Ястреб, а в какую утырку, прости мой зуржий, ты засунул при этом основные критерии научности? Я имею в виду доказательность и повторяемость. Если Ссеубех и хотел его обидеть, то у него ничего не вышло. После сегодняшней ночи Роне чувствовал себя не только сытым, полным энергии и готовым на подвиги, но еще и на редкость миролюбивым, что было куда менее ему свойственно. Поэтому он просто шевельнул пальцами, распуская над ладонью огненный цветок, какое-то время молча полюбовался пламенем, в котором то и дело проскальзывали голубоватые (бирюзовые!) искры, а потом с мягкой улыбкой втянул его обратно в ладонь, даже не покосившись в сторону приоконной полочки, над которой парил разговорчивый фолиант. — Полагаю, доказательность можно считать… хм… доказанной, — сказал он с нескрываемым самодовольством. — Что же касается повторяемости, то… полагаю, над ней еще предстоит… хм... поработать. Изнутри вдруг обдало жаром, даже кожу обожгло, словно слишком близко подошел к камину… Хотя при чем тут камин, его никто не разжигал! Да и высокие окна гостиной были открыты настежь в сиреневый полумрак, и свежий утренний ветер гулял по башне. как у себя дома, он давно уже привык. А изнутри все равно обжигало, покалывало бирюзовыми искрами по нервам. Наверное, дело в сгенерированном пламени, Роне просто его как-то неправильно втянул, слишком резко. Возможно. Да. Точно. Именно в этом все и дело. — Ну да, ну да, как же иначе, почему бы и не поработать над повторяемостью…— пробормотал Ссеубех словно бы себе под корешок, словно бы ни к кому и не обращаясь. — Закрепить, так сказать, энергообмен между полковником, стало быть, и тем, кто… хм… подполковником… Ну а что? Субординация… Штатно, да. Звук, который издал дважды дохлый некромант при произнесении последних слов, больше всего походил на хрюканье. Если, конечно, книги умеют хрюкать. И если им это приличествует. Роне предпочел счесть, что ему показалось. Как и с карманом халата, который в первый момент показался слишком тяжелым… Показалось. И только. В конце концов, он ведь сунул туда руку. Просто для того, чтобы лишний раз убедиться: карман абсолютно пуст. — Штатный энергообмен для шера уровня прим возможен и с фантомным партнером. — Да кто же спорит, Ястреб, кто же спорит… Съел бы ты лимон, что ли? Роне моргнул, будучи сбит с собственной мысли и не в силах отследить древненекромантскую логику. Однако это не лишало ее резона, все же опыту Ссеубеху не занимать… — Зачем? Это как-то повлияет на конечные результаты эксперимента? А чем именно? Кислота? Микроэлементы? — Затем, что морда у тебя слишком довольная. И не только тогда, когда ты себе категорию прим присваиваешь, что еще было бы хоть как-то объяснимо. — Не понимаю, о чем ты, — чопорно поджал губы Роне. И тут же добавил: — Да и вообще не вижу причин не быть довольным тем. что иногда дотягиваю до уровня прим… ну, нечасто и только при особых обстоятельствах, но все же! Пусть даже и во сне, но ты же сам утверждал, что у менталистов не бывает просто снов! — А с чего ты взял, что я был тогда прав? — Стоп. То есть ты все же считаешь, что все это просто сон? — Эх, Ястреб, не зря тебя премудрый и наисправедливейший Тхемши дубиной прозвал… — Ссеубех зашелестел страницами с преувеличенной скорбью. — Когда же до тебя дойдет простейшая истина: неважно, что считаю я или кто другой. Важно, что считаешь ты. Ты сам. Только ты. Со стороны окна обдало острым любопытством и интересом — жадным, искристым, радостным. Куда более живым и сочным, чем обычное внимание древнего некроманта, суховатое и давно уже ставшее привычным. И это, новое и радостно-жадное, почему-то отчетливо отдавало бирюзой. Стало еще жарче, словно под ногами все еще был горячий черный песок. И не только под ногами. И не только песок. Роне сглотнул. Волны, горячие сладкие волны, то вниз, то вверх, ослепительно синее небо над головой, ослепительно синее море внизу — сверкает, блестит, слепит глаза, выжимая слезы. И солнце… такое яркое солнце, что смотреть невозможно. Теплое, нежное, доброе. И неважно, что до рассвета еще более двух часов и южная ночь черна, словно душа вампира. Солнце все равно рядом, яркое, доброе, близкое, родное, кожа к коже, губы к губам. У него мягкие жадные губы, у этого солнца, на которое больно смотреть… но так смотреть и не обязательно! Можно уткнуться лицом в горячее плечо, можно зажмуриться, втискиваясь еще плотнее, влипая в свет целиком, впуская его в себя безо всяких ограничений, ведь во сне можно все, у сна свои правила… Застыть в этом прекрасном сне навсегда. Срастись с нагретыми на солнце камнями, ничего не делать, просто лежать на песке, с восторгом вглядываясь в бирюзовое небо. Теплое. Близкое. Родное. Навсегда… Роне моргнул, отгоняя наваждение. Что за бред?! Чтобы он, Рональд темный шер Бастерхази из рода Огненных Ястребов, и вдруг захотел застыть навсегда в пусть даже и самом прекрасном сне? Словно муха в капле смолы, ужас какой. Или душа непокорного темного в артефакте — подкинуло услужливое подсознание другую аналогию, от которой Роне поежился. Ему больше не было жарко. Сон. Точно, сон! Потому что во сне есть место для многих разных мыслей. Даже о том, что стоило бы пригласить Ссеубеха вести дневник наблюдений прямо на пляже. И плевать что сон, что он, не менталист, что ли? И пусть эта старая перечница утрется! Нехорошие мысли. Совершенно неподобающие солидному воспитанному темному шеру во время бодрствования. Но у сна свои законы, почему бы и нет? Странный шорох со стороны окна заставил Роне резко обернуться. Шорох не был похож на шелест страниц или скрип корешка, к этим звукам он давно уже привык, этот же был неуловимо другим. Хотя в чем именно заключалось отличие, Роне не смог бы ответить. Просто другим, и все. — Потерял что? — поинтересовался Ссеубех так сочувственно и невинно, что ему не поверил бы и младенец. — Ну, кроме пояса от халата, про него я уже знаю. Роне не ответил. Сощурившись, он подозрительно рассматривал фолиант, выглядящий олицетворением наиневиннейшей невинности. Даже интерес сквозил самый обычный, фоновый, разве что чуть более ироничный, чем всегда. Вернее — с более сильным процентным содержанием иронии, которой у него и так в избытке, мы же все-таки о Ссеубехе. Но на какую-то долю секунды Роне показалось, что острое любопытство дохлого некроманта заставило его вырастить щупальце. И теперь то жадно смотрело на Роне загнутым кончиком, словно живой перископ. Однако сейчас никакого щупальца у книжки не было. Обычный фолиант… вернее, необычный, конечно же. Артефактный, прибежище дохлого некроманта. Но зато никаких дополнительных выростов. — Сон, — сказал Роне веско, продолжая сверлить фолиант тяжелым взглядом. — Я считаю, что это сон. А значит, так оно и есть. Ведь так? — Как скажешь, Ястреб, как скажешь. Смирение в исполнении Ссеубеха выглядело ничуть не более естественным и уместным, чем отрощенное обложкой щупальце. Даже если бы из-под этого фальшивого смирения не перло все то же ехидство… и острый интерес, отливающий бирюзой. Роне пожал плечами и отвернулся с равнодушием, столь же искренним, как и смирение Ссеубеха. Бросил через плечо: — Я в душ! И удалился, завернувшись в халат, словно в тогу (все же отсутствие пояса мешало, надо бы завтра озаботиться и купить что-нибудь подходящее, а то наколдованные исчезают сразу же, стоит о них забыть). Только под горячими струями его начало потихоньку отпускать. Он и не понимал, насколько же напряжен был после пробуждения от этого странного сна или что оно там было, и не только из-за неожиданного прилива энергии. Сама ситуация сложилась уж больно странной, а все непонятное и странное всегда напрягает. И сейчас напряжение выходило дрожью, горячая вода смывала его, унося в воронку водостока, и Роне, подставляя зажмуренное лицо под ласковые тугие струи, думал о том, что за гномами совершенно напрасно утвердилась репутация зануд и трудоголиков. Сибариты они! А занудство и трудоголизм — это частные мелочи, позволяющие как можно более тщательно мастерить разные приспособления для всевозможных удовольствий, а потом этими удовольствиями наслаждаться. Вот тем же душем, к примеру, горячим в любое время дня и ночи и независимо от того, есть ли поблизости одаренный шер и насколько этот шер в данный момент энергичен. Нет, сейчас Роне вскипятил бы и самый большой котел на кухне Риль Суарда одним щелчком. Делов-то, когда энергией переполнен до маковки! И воды бы призвал сколько нужно и какой нужно температуры. Но так это сейчас. И так это Роне. А любому даже условному шеру, не говоря о бездарных, такие гномьи придумки просто бальзам на душу. Вернее, на тело. Да и самому Роне приятно иногда постоять вот так, ничего не делая, не напрягаясь и ни о чем не думая, позволяя воде вымывать все сомнения и тревоги, уносить их в черную воронку, словно и не было. Позволяя горячим струям ласкать тело… почти как там, во сне… Сон. Думать иначе опрометчиво и ненаучно. Так что именно сон и никак иначе. Хороший сон. Полезный. Но только сон, личный, исключительно Роне принадлежащий и не имеющий ни малейшего отношения ко всяким полковникам Магбезопасности. Конечно, тому тоже могло… присниться нечто подобное… И оно ему даже могло понравиться… Но вряд ли стоит всерьез на это рассчитывать. Ссеубех прав: недоказуемо — считай что и не было. Надо будет по свежей памяти зафиксировать все мельчайшие детали вчерашнего вечера. Состояние ауры, ментальный слепок, что пил, что ел, о чем думал. Мало ли какая деталь могла сработать ключевым триггером? Наверняка перепробовать придется все варианты, и по закону подлости верным окажется последний… Роне твёрдо знал, что пробовать будет. Вернее, не так — что повторит. Сколько бы раз для этого пробовать ни пришлось. Чисто в научных целях. Для будущей диссертации… Ну, возможно, что не только для нее, но тут как с гномами: никто не мешает им получить максимальное из возможных удовольствий, при этом сохраняя репутацию трудоголиков и зануд. Роне фыркнул. И понял, что нервное напряжение отпустило его окончательно. Мышцы расслабились. И даже в сон потянуло, хотя вроде бы и часа не прошло как проснулся, да и энергии выше шпиля. Выключив воду, он призвал полотенце. Конечно, высушиться можно было и даром, буквально пальцами щелкнув, но ему нравилось ощущение махровой ткани, промокающей кожу. Теплое такое, домашнее. Пушистое. Все любят котиков… потому что они пушистые… …Мяу, мой светлый шер… Мяу… Вот так. А сон или не сон — не так уж и важно. В конце концов, этот наглый дважды дохлый некромант все же в чем-то прав: просто снов у менталистов не бывает. И успокоимся на этом. Шагнув на теплый мраморный пол, Роне задумчиво посмотрел в сторону брошенного на этот пол халата, размышляя, стоит ли его призывать или ну его к дыссам, все равно ведь потом раздеваться, если собирается досыпать… И столкнулся со взглядом пары внимательных бирюзовых глаз с вертикальным зрачком. Глаза принадлежали змее, свернувшейся рулетиком на брошенном на пол шелковом халате и теперь разглядывавшей Роне с детским непосредственным любопытством, по-собачьи склонив набок крупную клиновидную голову. Змея была цвета… нет, все же не совсем бирюзы, скорее морской волны. И очень темной морской волны. Иначе разноцветные солнечные ромашки, которыми была расписана вся ее блестящая чешуйчатая шкурка, не выделялись бы на ней так ярко. Откровенно бирюзовыми у нее были только глаза.