Пурпурный Лис

Дариан проснулся… и на этом спасибо. Сначала он почувствовал тепло. Приятное, уютное, обволакивающее — такое, от которого не хочется никуда спешить. Воздух пах иначе. Про себя Дариан называл это запахом счастья. Когда каждое мгновение для тебя в радость, и ты рад сделать следующий вдох. Парень усмехнулся, вдыхая полной грудью. Немного чувствовался запах пряностей, которыми часто пах Эсмонд. В мыслях всплыли воспоминания о прошедшей ночи. Прикосновения, шёпот на ухо, забота. Дар почувствовал, как щёки начали краснеть. Чтобы отвлечься, он сел на кровати и посмотрел в сторону. Эсмонд, кажется, ещё спал. Сердце наполнилось тихим, светлым чувством. Дариан хотел сделать для него что-то приятное. Не из-за какой-то обязанности, а просто… просто потому что хотелось. Хотелось, чтобы Эс проснулся и почувствовал: о нём тоже хотят заботиться. Парень нашёл кухню не сразу. Сначала свернул не туда, потом открыл не ту дверцу, потом чуть не наткнулся на стопку книг на полу. Но всё это было даже весело. Удивительное веселье, когда хочешь сделать приятное дорогому тебе человеку. Кухня оказалась немного хаотичной. Не то, чтобы Дариан был в ней впервые, но незвано хозяйствовал уж точно не каждый день. Дар оглядел полки. Понял, где хлеб, нашёл яйца, масло и кофе. В одном из шкафов обнаружил сковороду, потом долго пытался разобраться с плитой. Пальцами заправлял волосы за ухо, прикусывая губу, один раз пересолил яичницу и переделал. Оставалось лишь искренне верить, что Эсмонд простит переведённые продукты и не применит силу… только если речь не о БДСМ-сессии. Но в итоге всё получилось: поджаренный тост, яичница с зеленью, чашка чёрного кофе и яблоко, нарезанное на дольки. Дариан накрыл всё на стол, бросил взгляд на часы и сел на край стула, поджав ноги. Сердце стучало быстрее обычного. Ему ведь понравится, да? Нет, ему точно понравится, даже глупо отрицать! В пылу готовки Дар даже не слышал, что его коллега уже проснулся. Когда Эсмонд вошёл на кухню, чуть взъерошенный, в домашней футболке, с тенью сна в глазах, он остановился в дверях. Несколько секунд молча смотрел. Потом — чуть наклонил голову, и уголки его губ дрогнули. — Хех, решил меня побаловать сюрпризом? — поинтересовался Эсмонд и зевнул, прикрыв рот кулаком. Алман кивнул и чуть пожал плечами. — Просто… захотелось. Чтобы тебе было приятно, — он усиленно делал вид, что абсолютно спокоен, хотя в душе была буря эмоций. Трепет, неуверенность, предвкушение — всё это заставляло его ни разу не подозрительно потирать край стола пальцем. Эсмонд весело фыркнул и, пытаясь на ходу пригладить волосы, сел напротив. Взгляд у него был какой-то мягкий, почти светящийся. Он не стал говорить много. Взял вилку и попробовал яичницу. — Знаешь, это очень вкусно, — подметил мужчина. И Дариан почувствовал, как камень с души упал. Ощущение, которое лучше любого сна. Допив свой кофе, парень поставил кружку в раковину и подошёл к окну, пока Эс доедал нехитрый завтрак. Солнце уже поднялось выше крыш, мягкий свет разливался по подоконнику, словно золотая акварель. Во дворе жизнь шла своим чередом: мальчишка выгуливал собаку, женщина с двумя детьми не спешила, не пытаясь подогнать детей, весело болтающих о чём-то. И вдруг взгляд Дариана зацепился за ещё одного человека. Мужчина не очень привлекательной внешности просто стоял у фонарного столба на краю открытого двора. Подобранное не по погоде рваное пальто, явно не мытые волосы и лицо. Его было сложно разглядеть из-за высоты этажа, но Дариан смог узнать его. Это был бездомный, которого парень частенько встречал в этом квартале. Когда тот проходил мимо, Дар чувствовал волну отвращения, и теперь это чувство вернулось даже на расстоянии. И, что странно, этот незнакомец часто смотрел на Эсмонда, когда тот прогуливался с Дарианом. — Эсмонд… — тихо позвал Алман, не оборачиваясь. — Там, у дерева. Ты знаешь этого бом… я хотел сказать, эту личность? Я его не первый раз здесь вижу… или это мои это галлюцинации? Эсмонд подошёл, лениво глотая остатки кофе, и встал за плечом Дариана. Несколько секунд молчал. Потом Дариан почувствовала, как Эс напрягся. Совсем чуть-чуть — но для него это было заметно. Он поставил кружку на подоконник, и ложка неприятно звякнула, ударившись о край. — Это Хорас, — произнёс он ровно, но голос его словно потемнел. Дариан обернулся и удивлённо посмотрел на него. — Ты его таки знаешь? Эсмонд отвёл взгляд. Его глаза, обычно тёплые и внимательные, на мгновение стали отрешёнными, будто он мысленно ушёл куда-то очень далеко. Медленно выдохнув, он вернулся за стол, скрестив руки на груди. Несколько секунд просто сидел, глядя в одну точку. — Как же он меня задолбал… честно, я просто хочу его убить, — наконец произнёс он. Дариан подошёл ближе, присел на край стула рядом. Эсмонд не смотрел на Дариана, но чувствовалось: сейчас в нём идёт борьба. Он хотел молчать, но, похоже, решил, что пришло время говорить. — Мы были знакомы… раньше. Давно. — Обрывочные фразы выдавали его состояние, и Дар положил руку на столешницу, не решившись прикоснуться к мужчине. Тот на секунду взглянул на его пальцы. — Были лучшими друзьями. Но теперь он мне противен. — Тогда… что ты хочешь делать? Что произошло? — интересовался Дариан практически шёпотом. Эсмонд задумался. Надолго. — Я не знаю, — наконец признался он честно и положил руку на чужую ладонь. — Но я знаю одно: если он коснётся тебя — хоть словом, хоть взглядом — я сделаю всё, чтобы он исчез. Навсегда. Дариан кивнул. Не из страха. А из доверия. Хотелось хоть немного понять. Понять Эсмонда таким, какой он был до. Понять, каким стал после. И, возможно… помочь. Парень снова посмотрел на Эсмонда. Тот всё ещё бессознательно поглаживал тыльную сторону ладони юноши, рисуя кончиками пальцев невидимые завитки. Старший художник колебался, но взгляд Дариана не оставил других вариантов. И Пáрса решил поделиться своей историей о Хорасе.

* * *

Двадцатидвухлетний Эсмонд сидел в библиотеке и, как обычно, чертил графики в своём блокноте. День был серым, дождь стучал в окна, явно не собираясь останавливаться, и парень думал, что ничего интересного сегодня уже не произойдёт. Он перевернул страницу и задумался над формулой, которую не мог понять вторую неделю. Вдруг за соседним столом кто-то громко уронил ручку. Эсмонд вздрогнул и машинально посмотрел в ту сторону. Парень, который уронил ручку, поднял глаза и тихо усмехнулся. Светлая рубашка, растрёпанные волосы, тёмные и живые глаза. Вероятно, младше на пару курсов, подумал Эс. — Слушай, ты хоть немного матан понимаешь? — поинтересовался незнакомец, вертя ручку в пальцах, — я вот ничего не понимаю. Эсмонд кивнул. Он сдвинулся чуть ближе, чтобы посмотреть, что именно у парня в тетради. Там был какой-то график с подписями наугад. — Боже, угадывать это не лучшее решение… — протянул Эс со смешком и взглянул на соседа. — Как звать тебя? — Хорас, — представился тот и привычным жестом запустил пальцы в волосы, растрёпывая их ещё сильнее. — Экономический. — Рад знакомству, я Эсмонд, матфак. Так вот, Хорас… надо тебя немного вразумить. В тот день они просидели в библиотеке до закрытия. Хорас задавал вопросы, Эсмонд пытался удовлетворить его любопытство. Но говорили они уже не только про математику. Каким-то образом обсуждение заданий на бумаге перешли к обсуждению музыки, фильмов, того, как по-разному видят одни и те же вещи. У Эсмонда всё было по полочкам, у Хораса — как будто в воздухе и в огне. Шли недели. Они стали встречаться чаще. Хорас приносил свой любимый кофе, Эсмонд — ручки, потому что у Хораса они вечно терялись. Они сидели в столовой, на лавках, на лестничных пролётах — и всё время говорили. Иногда просто молчали. Удивительно, как порой сложно найти человека, с которым можно просто помолчать. Эсмонд не помнил, в какой именно день понял, что Хорас стал для него тем человеком, с которым можно поговорить по душам… да и о душах тоже, если речь зайдёт о каком-то спиритическом сеансе. Что уж греха таить, разве можно найти хоть одну безгрешную студенческую душу? Так они и пошли дальше: два разных человека. Один строил логические схемы, другой жил между строчек. Но с того самого дня в библиотеке они уже редко бывали порознь. Эсмонд и Хорас проводили время вместе почти каждый день. Их дружба складывалась как два кусочка пазла. Какая же красивая картина могла из этого выйти. Они часто гуляли по кампусу. Эсмонд шёл чуть позади, слушая словесный поток своего друга. Тот умел превращать любую вещь в историю с винегретом из забавных выражений, исторических справок и личных мнений об участниках истории. Даже сломанная лавка могла стать поводом для рассказа о воображаемом профессоре, который на ней однажды заснул. Эсмонд обычно только усмехался и кивал, иногда вставляя короткие реплики. Хотя и этой реплики было достаточно чтобы растянуть разговор ещё хотя бы на час или два. Когда шёл дождь, они сидели в библиотеке или в кафетерии. Эсмонд делал домашние задания, рисовал схемы, считал уравнения. Хорас то пытался разобраться в экономических таблицах, то отвлекался и начинал расспрашивать Эсмонда, почему числа могут быть такими упрямыми. Иногда он вытаскивал из рюкзака печенье или шоколадку и клал между ними на стол. Ну а кто откажется от сладкого? Они устраивали маленькие «киновечера» в комнате у Хораса. Хорас любил фильмы, особенно старые, с пыльными кадрами и странной музыкой. Он включал кино, а сам говорил поверх него, как будто мог рассказать интереснее, чем режиссёр. Эсмонд сначала пытался смотреть, потом просто слушал друга. Когда становилось скучно, они переключались на какие-то глупые комедии и смеялись так, что соседи стучали в стену. Но они всё равно не унимались. Иногда они играли в настольные игры. В «Монополию». Эсмонд всегда читал правила, следил за ходом. Хорас — врал, путался, смеялся, притворялся, что выигрывает. Они спорили, обзывались, разыгрывали друг друга. Но каждый раз, заканчивая игру, просто смеялись и обещали друг другу сыграть ещё. Хорас вытаскивал Эсмонда на мероприятия. На лекции, где он ничего не понимал. На выставки, где они вместе строили теории о странных картинах. На ярмарки, где Хорас ел сладкую вату, а Эсмонд пил чёрный кофе и говорил, что ему тут слишком шумно — но не уходил. Хорас всё время что-то придумывал. Эсмонд всё время соглашался. Здесь сложно не согласиться, ведь порой спорить с Хорасом это всё равно, что пытаться выиграть в шахматы у человека, у которого сто фигур и всеми он ходит как ферзями. Были и тихие дни. Те, когда они просто лежали на траве у библиотеки, смотрели в небо и молчали. Или когда слонялись по улицам города без цели. Они могли зайти в магазин просто так, могли сесть на скамейку и ничего не говорить полчаса. И главное — им было хорошо вместе. В любой день, в любом месте. У Эсмонда не было много друзей до Хораса. У Хораса — было много знакомых, но мало тех, с кем хотелось просто сидеть в тишине. Стоял поздний вечер. Они сидели на крыше общежития, ключи от которого непостижимым образом оказались у Хораса. На вопросы о получении он лишь таинственно улыбался, перед этим нагрузив друга старым покрывалом и лимонадом с двумя пластиковыми стаканами. Тёмное небо с редкими из-за светового шума звёздами раскинулось над их головами, а где-то внизу гудел город: машины, смех студентов, музыка из открытого окна. — Слушай, — вдруг сказал Эсмонд, отрывая взгляд от неба. Он говорил редко, а если начинал — значит, было что-то важное. Хорас сразу замолчал и посмотрел на него, не перебивая. — Помнишь, я как-то упоминал Иду? — пальцы Эсмонда теребили край рукава. — Ага, ту самую — из детства? С которой ты вырос, — кивнул Хорас. — Маленькая, с веснушками? — У неё уже давно нет веснушек, — Эсмонд усмехнулся. — Но да, та самая. Мы знакомы с самого детства. В одном дворе, потом в одной школе. Мы постоянно были рядом… или не постоянно, но часто. Я думал, что это просто… привычка. Ну, знаешь, как любимая кружка или старая куртка. Ты к ней привыкаешь, она всегда рядом, ты не задумываешься. А потом однажды видишь её в другом свете. — И когда ты понял? — неожиданно проницательно уточнил Хорас, отхлебнув лимонад. Эсмонд вздохнул. Посмотрел вниз, на ботинки. — Как-то летом. Мы гуляли вечером, просто шли по старому маршруту — мимо старого здания, потом через парк, — он поправил воротник водолазки. — И она говорила, что хочет рисовать, сделать этот мир наполненным красками. А я вдруг понял, что мне хотелось бы не просто раскрасить этот мир вместе с ней как с девушкой… а как с женой. — И ты ей сказал? — Хорас наклонился вперёд. — Нет, — покачал головой Эсмонд. — Я просто пожелал ей удачи. Подарил книжку, которую мы оба любили. А потом проводил до дома. Повисла пауза. Только ветер шелестел чем-то на крыше, и где-то далеко хлопала дверь. — Думаешь, ты бы сейчас решился? — тихо спросил Хорас. — Не знаю. Наверное, пока нет. Мне сложно с такими вещами. Я боюсь, что испорчу всё. Боюсь, что скажу — и она начнёт видеть меня по-другому. Вдруг она не заинтересована. Или не будет знать, что с этим делать. А мне бы не хотелось потерять то, что между нами было. Хорас кивнул, глядя в сторону. — Страшно — это честно. Но, знаешь… иногда тишина может сделать больше вреда, чем неловкие слова. Эсмонд посмотрел на него. — А ты когда-нибудь… влюблялся? — спросил он вдруг. Хорас усмехнулся, но без привычной легкости. — Не так, как ты. Мне кажется, у тебя всё по-настоящему. Я больше… пробую, бегаю, путаюсь. А ты — как будто держишь это чувство в ладонях и боишься, что оно рассыплется. Они снова замолчали. Внизу кто-то засмеялся, хлопнула ещё одна дверь. Но на крыше было тихо. — Ага, ну в любом случае я благодарен, что ты меня выслушал, — тихо сказал Эсмонд. — Всегда к твоим услугам, — просто дал знать Хорас и протянул ему стакан. — За Иду? — За Иду, — кивнул Эсмонд. Они чокнулись пластиковыми боками. Лимонад был уже тёплым, но вкус не имел значения. Я думаю сделать ей предложение. Прошло три года. Утро выдалось тихим. На кухне капала вода из неплотно закрученного крана, в чашках остывал чай. Ида сидела за столом в мягком свете окна и водила пальцем по краю кружки. Напротив, молча, с прямой спиной сидел Эсмонд. В этой тишине не было ссоры. Как будто любое неловкое слово могло нарушить хрупкий покой, собранный за три года их совместной жизни. В стороне, на столешнице стояла фотография, где Ида была в свадебном платье, а Эсмонд — в лучшем фраке. Разве не прекрасно? — Я хочу снова повесить ту картину, — вдруг сказала Ида, не глядя на него. — Помнишь, с улыбками? Та, что у меня была ещё до свадьбы. Я её ещё не завершила, но совсем скоро я с ней разберусь. Эсмонд отложил ложку. Он знал, о какой картине речь. Яркое полотно, на котором были улыбающиеся лица — детские, взрослые, даже нарисованные. Она всегда говорила, что на ней всё то, что она хочет ощущать — лёгкость, счастье, ожидание чего-то доброго. — Конечно. Повесь. Она тебе важна, — кивнул он. — Просто… я в последнее время часто думаю о семье. О том, что мы бы могли дать ребёнку. И мне хочется верить, что всё получится. Я смотрю на эту картину — и чувствую, будто всё ещё впереди. Эсмонд тоже этого хотел. Год назад они впервые об этом заговорили. Потом перестали защищаться. Потом начали надеяться. Сначала — с волнением, потом — с напряжением, потом с тяжёлым молчанием каждый раз, когда ничего не происходило. Он видел, как меняется Ида. Становится чуть тише. Чуть реже смеётся. Чуть дольше смотрит в одну точку, прежде чем сказать что-то будничное. — Я с тобой, — сказал он просто. — И ты знаешь, что это не зависит от каких-то условий. Она кивнула, снова возвращаясь взглядом к окну. — Мне нужно будет сходить к врачу, — обронила она чуть позже, когда Эсмонд уже мыл посуду. Он замер на полпути, не оборачиваясь. — Всё в порядке? — Я просто хочу… проверить кое-что. Для себя. Он хотел спросить больше. Очень хотел. Но сдержался. Он чувствовал, что если будет давить, она замкнётся. А Эс не хотел закрытых дверей между ними. — Если захочешь, я могу пойти с тобой. Она улыбнулась — слабо, но искренне. — Спасибо. Пока хочу сходить сама… скажем так, убедиться в своих предположениях. Если что, положительных. Так что ты не бойся. Ида вышла из дома ранним утром. Лёгкий ветер ласково трепал край её пальто, а в руке она крепко держала маленький пластиковый тест. Две полоски. Ровные, уверенные. Она всё ещё смотрела на них, будто не веря до конца. И всё же — они были. На улице пахло пылью, солнцем и чем-то ещё — едва уловимым, но таким родным. Ида подняла лицо к небу и закрыла глаза. Её щеки покраснели от радости, которая внутри казалась почти необъятной. В кабинете врача всё было как обычно. И только результаты дополнительных анализов дали конечный результат. — Да, вы беременны, — он спокойно кивнул и улыбнулся клиентке. — Всё хорошо. Это действительно беременность. Эти слова разлились по ней теплом. Она вышла на улицу почти налегке — будто её тело стало легче, а мир — ярче. Люди спешили мимо, кто-то разговаривал по телефону, проехала машина с громко играющей из окон музыкой. А Ида просто стояла посреди этого шума, наслаждаясь тишиной, идущей изнутри. Она подумала о своей картине. О той, что уже несколько лет лежала в шкафу, дожидаясь завершения. Там были все её надежды: и Эсмонд, и их тихие вечера, и мечты, которые тогда казались далекими. И вот теперь один кусочек мозаики наконец-то нашёл своё место. Теперь она знала, как её закончить. В голове мелькала мысль: в центре картины появится новая улыбка. Ещё не настоящая, ещё не родившаяся, но уже такая нужная. Она будет самой светлой. Той, что появится из самой глубины сердца. Вдруг начался дождь. Это не было неожиданностью, но он был таким сильным, что после столь длительного пребывания под ним оставалось бы лечиться от последствий ближайший год. Огромные капли с грохотом били по асфальту, крышам, стеклу. Гроза была почти над головой — молнии вспыхивали каждые несколько секунд, а гром следовал сразу же, гулкий, резкий, как удар по сердцу. Ида стояла под навесом остановки, прижав к животу сумку и держа в другой руке телефон. Такси уже ехало, оставалось всего пару минут. Она закрыла глаза, прислушалась к шуму дождя. Просто стоило вызвать такси. Ида пошла на остановку и начала пытать счастье в попытках найти такси. В нескольких кварталах оттуда Хорас ехал по мокрой дороге, вжавшись в руль и напряжённо вглядываясь в размытые полосы фар. Дождь стал таким плотным, что дворники едва справлялись. Он не торопился, ехал медленно и даже собирался остановиться у ближайшего кафе, чтобы переждать. Он уже заметил автобусную остановку, когда небо вдруг озарила ослепительная вспышка — молния ударила совсем рядом, с диким треском. Дерево, высокое и тонкое, дрожало в воздухе секунду, прежде чем с громким треском рухнуть поперёк дороги. Хорас не успел подумать. Он резко вывернул руль, чтобы не врезаться в ствол. Машина рванула в сторону автобусной остановки, колёса заскользили на мокром асфальте. И вот тогда он увидел её. Лицо Иды — испуганное, замершее. Мгновение — и удар. Машина резко остановилась. Всё замерло. Даже дождь казался тише. Хорас выскочил из салона. Ида лежала на мокрой земле, чуть в стороне от бордюра. Её волосы прилипли к лицу, одна рука вытянута вперёд. Глаза были закрыты. Она не двигалась. Хорас упал на колени рядом, звал её по имени, но знал уже — как-то сразу, — что звать поздно. Он не чувствовал больше ничего, кроме того, как мир обрушился. Как будто вместе с деревом рухнуло что-то в нём самом. Потом была скорая. И сирена. И люди. И дождь, всё тот же. Но Ида уже не слышала. Она ничего больше не чувствовала. Всё, что она успела, — это прикрыть ещё плоский живот руками. В этот день он действительно готовил чай. Ждал её с работы. Думал, как бы сказать, что купил новые кисти — для неё, чтобы она наконец дорисовала свою картину. Картину с улыбками. Но она не дорисует. Следствие установило: молния действительно ударила в дерево, и оно упало внезапно, перекрыв путь. Хорас, действуя инстинктивно, вывернул руль, чтобы избежать столкновения, и машина потеряла управление на мокром асфальте. Вопрос был только в одном: имел ли он возможность затормозить раньше, снизить скорость, избежать поворота? Его адвокат настаивал, что это был несчастный случай. Что дорога была скользкой, молния — непредсказуемой, и что всё произошло в считанные секунды. Но обвинение придерживалось другой версии. Утверждали, что Хорас ехал быстрее, чем позволяла погода. Что он не соблюдал дистанцию и не был достаточно осторожен. Сторона Эсмонда, под давлением утраты и горя, настояла на обвинении в  непредумышленном убийстве по неосторожности, ведь в организме Хораса ещё и были найдены остатки алкоголя. Свидетели выступали один за другим. Соседи, водители, случайные прохожие. Один говорил, что видел, как машина Хораса «шла неровно». Другой вспоминал, что «остановка была видна — нужно было сбросить скорость заранее». Хорас сидел на скамье подсудимых с опущенными плечами и потухшим взглядом. От него не осталось и следа той живой, болтливой энергии, с которой он когда-то читал Эсмонду лекции о смысле жизни. Теперь он был оступившимся человеком. Когда судья произнёс приговор пяти лет лишения свободы — в зале воцарилась тишина. Только холод. Только равнодушная формулировка на фоне слишком живой боли. Хорас кивнул, когда услышал срок. Хорас даже не вымаливал снисхождения. Он это просто принял, решив теперь нести вину как крест. После суда Эсмонд не подошёл к Хорасу, они не обменялись ни словом. Но когда Хораса вели мимо него в наручниках, он мельком взглянул в его сторону. А Эсмонд посмотрел прямо в глаза, и них отражалась ненависть всего мира. Так закончилась одна история. А другая — только началась. В тишине, за решёткой, под давлением сожаления, Хорас начал отсчитывать свои пять лет. И каждый день вспоминал тот дождь. И Иду — женщину, которую он никогда не хотел ранить. После похорон всё вокруг померкло. Квартира, которую Эсмонд с Идой наполняли теплом, осталась пуста и тиха. Вещи на своих местах, её чашка на полке, картина с незавершёнными улыбками — всё стояло, как было, но теперь эти вещи словно больше не принадлежали жизни. Эсмонд просыпался рано, ведь не мог спать. Он варил кофе, но не пил его. Читал, но не запоминал. Дышал… он просто дышал. Сначала он пытался держаться. Но работа стала пустым шумом. Мир потерял очертания. Всё, что осталось — это боль. И вот с этой мыслью Эсмонд жил. Жил год. Потом два. Но боль не утихала. Не размывалась временем. Она только менялась. Сначала это было отчаяние. Потом — холодная, сосредоточенная злость. Он не мечтал о мести. Нет, месть казалась ему слишком примитивной. Он хотел чего-то другого. Чтобы Хорас почувствовал, что значит потерять всё. Не телом, а изнутри. Чтобы в один момент жизнь стала зыбкой, ненадёжной, чтобы он сам толкнул себя к краю и не заметил, как шагнул. Однажды Эсмонд открыл старый чат. Это был чат с Амори. Эсмонд долго набирал сообщение. Стирая. Переписывая. А потом просто позвонил. — Есть дело, — без особой эмоциональности сказал Эсмонд. — Я слушаю, — ответил Амори, без эмоций. — Через пять лет выйдет один человек. Хорас. Он будет чистый, сломанный, но всё ещё живой. Мне нужно, чтобы ты… чтобы ты заинтересовал его картами. Ты же хочешь себе человека, который будет любить карты точно так же, как и ты? — М-м-м, ты думаешь, он полюбит их сразу? Знаешь ли, чтобы хотеть играть, то одной выигранной партии будет мало, — спокойно уточнил Амори. — Согласен, но я уверен, что месяца вполне хватит. Есть целых пять лет, чтобы подготовиться. — Через пять лет, — задумался Амори. — Я устрою это. — Спасибо, — поблагодарил Эсмонд. — Ещё созвонимся. И повесил трубку. Потом Эсмонд долго сидел в темноте. В руке была фотография Иды. Улыбка на ней была живой и мягкой. Улыбка, которую хотелось дополнить своей. Пять лет прошли медленно, но не бесследно. Хорас вышел из тюрьмы с телом, которое всё ещё помнило стены, и с душой, которая, казалось, больше ничего не чувствовала. За это время он отвык от города. От людей. От громких звуков. Он не знал, с чего начать. У него не было ни настоящих друзей, ни настоящего дома, если не считать ещё безграничного ощущения вины. Но в первые дни свободы ему вдруг улыбнулась удача. По крайней мере, он подумал, что это была удача. Он случайно наткнулся на Эсмонда возле одного из старых кафе. — Привет, Хорас. Садись, рассказывай, как твоё самочувствие, — поинтересовался Эсмонд абсолютно спокойно, будто не прошли годы с момента их последней встречи. Беседа текла медленно, и Хорас действительно поделился тем, как прошли его пять лет. Эсмонд слушал и кивал, обдумывая сказанное. И вот в один момент Эсмонд извлёк карты из кармана. — Знаешь, заглушать боль картами — это не лучший вариант, — начал Эсмонд. — Но он явно действенный. Хочешь? Хорас помнил, как в тюрьме он как минимум несколько раз видел тех, кто играет в карты. Так что он был весьма неплохо осведомлён о них, но пока не решался… и эта нерешительность прошла довольно быстро. И все эти разы Эсмонд проиграл. — Ладно, признаю поражение. После этих слов Эсмонд подсунул Хорасу проигранные деньги. Что-то в этой победе зацепило Хораса. Неожиданно. Сладко. Почти впервые за долгое время он почувствовал вкус контроля. Удачи. Он начал думать: а вдруг, и правда, всё ещё можно наладить? У него были деньги. Их действительно не было жалко проиграть, когда играть с другом, но вот чтобы сразу выиграть, да и несколько раз подряд… это многого стоило. — Ну блин, — начал Эсмонд. — Не думал, что ты у меня выиграешь. Я вот в покерном клубе через несколько кварталов всегда легко выигрывал. Странно, что в этот раз что-то не срослось. Стоит ли говорить, что Хорас решился мгновенно. Он быстро нашел этот покерный клуб. Внутри его встретил мужчина с яркой улыбкой. — Добрый день, хотите сыграть? Я Амори, буду рад разок сыграть с новым посетителем. Выиграл мелкую сумму. Потом — в другой. Там повезло меньше. Азарт сильной хваткой начинал держать Хораса, не выпуская его ни на шаг. Через какое-то время пошли проигрыши. Но Хорас списывал это на неудачный день. В момент, когда нужно было просто расплатиться, Хорас без раздумий продал свой старый телефон. Потом начал раз за разом снимать деньги со счёта пока их количество не стало ниже нуля. Эсмонд же поддерживал фразами, которые вселяли в Хораса надежду. Естественно, это просто ещё один неудачный день. Естественно, просто нужно ещё немного занять. Это просто требует немного времени. Прошли месяцы. Потом — год. Потом время пошло к тому времени, когда у Эсмонда появилось несколько седых волос. Хорас уже к тому времени не верил, что повезёт. Но всё равно играл. Жил по подворотням, мылся в бесплатных центрах, питался тем, что давали на благотворительных раздачах. У него осталась только одна привычка — заходить в игровые клубы. На автоматах, в карты, онлайн. Всё, что мог. Он не играл ради выигрыша. Он играл, потому что не мог иначе… ну и надо было отдавать долги Амори. Ну и Эсмонду, который чистосердечно давал тому деньги, чтобы отыграться. Его одежда была в пятнах, под ногтями — грязь. Никто уже не узнавал в нём того живого, говорливого студента экономического. Даже он сам не узнал бы себя, глядя в витрину. Когда всё стало по-настоящему тихо, и даже радость от мысли доведения Хораса до финансовой ямы не радовала, — Эсмонд остался один на один с тишиной. Она была похожа на залитую солнцем комнату, в которой слышно, как падает пыль. И именно в этой тишине он впервые за долгое время взял кисть. Эсмонд просто рисовал. Только линии, только формы. Внутри него была тоска. Ида была в этих образах. Не в прямом смысле, не как портрет — а как тень, как дыхание в цвете, как взгляд в мазке, как тепло в фактуре. Каждый холст становился попыткой удержать её. Хотелось бы пошутить, что буквально можно удержать человека через картину, но увы это не так. Он рисовал по утрам, по ночам, в дождь, при тусклом свете лампы. Бумага становилась исповедальней, чем любые слова. Картины были не совершенны. И с каждой из них Эсмонд проживал Иду заново: то, как она смеётся, как поправляет волосы. Рисование было частью жизни Иды. Теперь же Эсмонд решился на рисование, чтобы помнить её. То, куда Ида вложила душу просто взять себе. Хоть многие картины и были уже закончены, но Эсмонд не мог закончить её картину — она осталась нетронутой. Была своего рода святыней. Но зато он создавал свои. Одну за другой. Где-то были только тёплые цвета, где-то — мрачные, тягучие, как нечто недосказанное. Но со временем он понял: этого недостаточно. Он всё ещё варился в себе, в памяти, в боли. И тогда, почти неожиданно даже для себя, он пошёл в спортзал. Он никогда не интересовался этим. Силовые тренировки, беговая дорожка, зеркала — всё казалось чужим. Он шёл, чтобы дышать. Чтобы тело устало, как уставала душа. Чтобы мышцы болели и заглушали другую, более давнюю боль, и получать ту горстку дофамина, которую человек получает после выполнения каждого упражнения. Он поднимал штангу не ради мышц. Он бегал не ради скорости. Он делал всё это, чтобы загнать изнутри бурю, которая не давала ему покоя. И когда он уставал до головокружения, когда пот стекал по спине, а рубашка прилипала к телу, он чувствовал, что в голове становится тише. Спокойнее. Как будто боль уходит через кожу. Нужно было найти возможность отвлечься, и Эсмонд нашел путь именно таким способом.

* * *

Дариан сидел в тишине, опустив взгляд. Эсмонд только что закончил говорить — голос его был ровным, но в нём слышалась та странная усталость, что остаётся после долгих лет молчания. Он рассказал всё. Про Иду. Про жену, которую любил до боли. Про то, как она ушла. Про то, как мир сжался до пустой комнаты и одного имени, которое он больше не решался произносить вслух. Про Хораса — человека, который предал тогда, когда предавать было уже просто жестоко. И отдушину как в рисовании, так и в спортзале. Дариан слушал. Не перебивал. Где-то внутри всё это щёлкало, как цепочка замков, что постепенно открывались. И с каждым словом Эсмонда Дариан ощущал, что нить доверия, которое он так сильно хотел бы построить для разговора с Эсмондом, понемногу крепнет. Настоящее доверие, без украшений. Он словно держал в руках хрупкое сердце, которое решилось снова биться. Стоило посмотреть на Эсмонда и увидеть перед собой мужчину, которого знал раньше. Перед ним сидел человек, с которого будто сняли слой брони, которой он всё время прикрывался, а теперь решил показать себя. И внутри у Дариана вдруг стало тепло. Очень просто. Как бывает, когда тебя пускают в дом, где давно не было гостей. Дариан просто чувствовал: между ними теперь что-то есть. Приятная откровенность, которую хотелось бы растянуть на целые годы и наслаждаться искренностью всегда. Парень был благодарен, что Эсмонд впустил Дариана туда, где, казалось, всегда был один. И вот теперь они могут быть в этой комнате откровения одни, наслаждаясь тем, что знают друг о друге всё. Дариан вышел из квартиры Эсмонда и сразу почувствовал, как воздух стал другим. Будто за время их разговора что-то в мире чуть сдвинулось. Как-то проще стало дышать. Даже город будто притих. В небе уже гуляли сумерки, плавно стирая очертания домов. Свет фонарей ложился на тротуары золотистыми пятнами. Алман шёл медленно, обдумывая всё, что Эсмонд рассказал ему. Он и представить не мог, сколько боли пряталось за этим спокойствием. Теперь это стало частью и его тоже. Потому что если тебе доверяют горечь — ты уже не посторонний. Проходя мимо витрин и припаркованных машин, он думал о том, каким был Эсмонд, когда любил Иду. До потери, до предательства. Улыбался ли он тогда? Говорил ли нежные слова так же тихо, как говорит теперь о прошлом? И почему эта женщина — незнакомая, из другой жизни — внезапно стала такой близкой, как будто Дариан и сам её знал? Он видел её теперь в воображении: лицо с тёплым светом в глазах, руки, гладящие плечо Эсмонда, голос — не важно, какой, он просто знал, что он был. От этой мысли сжалось горло. Дариан не умел плакать, не позволял себе. Он и сам не могу понять, почему. Ощущение, что Эсмонд никогда не полюбит Иду так, как его? Ощущение, что Эс открылся Дару? Непонятно. Он свернул в переулок, где фонари мигали, а асфальт был покрыт тенью от старых деревьев. Здесь было темнее, прохладнее. И тише. Даже собственные шаги звучали глухо. Он на секунду замедлился, остановился под одним из деревьев и прислонился к стене. Закрыл глаза. Образы всплывали один за другим. Эсмонд с сигаретой в руке, взгляд в сторону, будто не может на него смотреть. Его голос, без упрёка, но с чем-то старым внутри, как запечатанная коробка с письмами. Хорас, которого Дариан и так знал как бомжа — и вдруг увидел в новом свете как тот, кто потерял всё. Дариан снова пошёл, уже быстрее. Хотел домой. Хотелось остаться наедине в мыслях с той частью Эсмонда, которую он теперь хранил. В подъезде пахло влажной штукатуркой, сосновыми досками и старым кофе. Как всегда. Он нажал кнопку лифта, но та мигала, и он пошёл пешком. С каждым этажом опять нырял в собственные мысли с головой. Открыв дверь, он почувствовал привычный запах — книжная пыль, мягкий аромат свечей, чуть уловимая мята. Дом встречал его, как всегда. Но и здесь всё было как будто иначе. Как будто стены услышали, что произошло. Он не включил свет. Только прошёл в гостиную, опустился на диван и вытянул ноги. В окне виднелись оранжевые пятна фонарей, отражённые в стекле. Он сидел, глядя в полумрак, и молчал. В груди гудело. Не больно — но громко. — Спасибо тебе, Эсмонд, — тихо сказал он в пустоту. — За то, что доверил. Дариан теперь знал, кого терял тот человек, чьё молчание раньше казалось стеной. Теперь это была не стена, а окно. В мир, в котором было место любви, боли, разочарованию… и реальности. Он наклонился, облокотился на колени, сжал руки в замок. Удивительно, его отношение. Как же много меняется, когда человек просто открывается тебе. И вдруг, неожиданно даже для себя, Дар улыбнулся. Слабо. Тихо. Почти незаметно. Потому что редкие моменты дают тебе прикоснуться к чужому сердцу. И если ты бережно держишь его в руках, не разбивая — это и есть настоящая близость. А значит, всё только начинается. Дариан поднялся, не включая света, налил себе кофе — чёрный, горький, почти обжигающий — и прошёл к мольберту. Там в полутьме стояла та самая картина. Большой холст, на котором пока был только набросок и мазки, оставленные в раздражении. Он встал перед ней, как перед старым другом, с которым когда-то поссорился, но теперь снова встретился. Сначала просто смотрел. Пил кофе и молча изучал. Не спеша, не торопясь взять в руки кисть. В этой картине было что-то иное. Такая себе возможность вырваться из привычного круга — заказов, сомнительных галерей, дешёвых продаж. Он хотел, чтобы эта работа принесла ему… удовольствие. Он даже знал, кому будет её предлагать… или не знал. Сам холст не шёл. Был какой-то мёртвый. Без души. В конце концов, Дариан решил, что без кофе ему не обойтись. Он допил его, поставил кружку на подоконник, и только тогда взял в руки кисть. Без лишнего пафоса просто начал. Сначала это были осторожные мазки: он дорабатывал фон, углублял тени, пробовал свет. Удивительные эксперименты. Картина изображала женщину. В её лице не было конкретной модели, это был собирательный образ. Усталый взгляд. Полуприкрытые глаза. Линии шеи, спадающие волосы, размытые очертания тела. Может это даже напоминало самого Дариана в женской форме. Его уязвимость, его тоску, его стремление быть замеченным. Он работал молча, сосредоточенно. Время теряло форму. Он не знал, сколько часов прошло. Кисть двигалась то быстро, то сдержанно, то с почти болезненной точностью. Иногда он отходил, смотрел издалека, щурился, проверял, совпадает ли с тем, что внутри. А потом снова подходил и исправлял. Глаза. Веки. Тон кожи. Блики. Необходимо было довести до идеала. Дариан отложил кисть спустя какое-то время. Он весь был в краске: на рукавах, на лице, даже в волосах. Но глаза горели уверенностью. Или же это было просто желание поспать. Наконец-то картина была живая. Казалось, что всё в ней было идеально. Дариан опустился на пол, прислонился спиной к стене и просто сидел, глядя на холст. Усталость подступала. Хорошая новость заключалась в том, что эта усталость была приятной. Радость от выполненной работы. Он решил, что покажет картину Эсмонду. Как же занимательно будет наблюдать за реакцией человека, который будет делиться своим мнением касательно картины. Может, он и вовсе пошлёт Дариана. Тоже вариант. А пока — пусть сохнет. Пусть живёт своей новой, только начавшейся жизнью. Удивительно. Дариан и не задумывался над тем, что порой рисовал на графическом планшете, а иногда обычным традиционным методом. Наверное, Эсмонд пробудил в нём желание рисовать именно вторым. И Дариан уснул. Усталость взяла своё. Можно было бы сказать, что утро началось положительно, но увы нет. Дариан проснулся. Его телефон разрывало от уведомлений. Стоило ему разблокировать экран телефона, как везде стало появляться видео. То самое видео, где Дариан обсирал Дядюшку Эса. Видео из его видеодневника… То, в котором он просто хотел вымести злость… а ведь это видео было записано именно на телефон Вэнса и именно он поделился этим видео со всеми остальными. Скорее всего, это увидел и Эсмонд.