Пурпурный Лис

Диалог с матерью был для Дариана настолько же лёгким, как может быть лёгким пребывание рыбы на суше. Лучшим планом для парня оставалось соглашаться с каждым словом. Ему он и следовал, пока разговор не закончился. Дариан стоял не двигаясь. Его грудь тяжело вздымалась, как у загнанного зверя. Лицо окаменело, но в глазах бушевала смесь ярости и отчаяния. Казалось, воспоминания, что жили в них, сгустили воздух вокруг, делая его тяжёлым и душным. Руки сначала висели безжизненно, но вдруг дёрнулись — одно резкое движение сменяло другое, будто он пытался вырваться из невидимых оков. Пальцы скользнули по столу, потом сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Его беспорядочные движения только подчёркивали внутреннюю неподвижность — будто он застрял где-то между страхом и гневом. Ему не нужно было слышать голос матери после окончания разговора: он и так звучал в его голове. Чёткий, холодный приказ: «Должен. Надо. Так будет лучше». Её присутствие всегда заполняло пространство, отравляя даже простые моменты. И вот теперь она снова была здесь — невидимая, но уже рушила его хрупкий покой. Дариан резко вышел из комнаты, но шаги его были неровными, полными отчаяния. Ему казалось, что стены сжимаются, превращаясь в тот самый дом, где всё было под её контролем. Даже воздух в груди казался чужим, как будто он снова жил по её правилам. Он остановился, сцепил пальцы на затылке. Казалось, что голова сейчас взорвётся. Когда он снова поднял голову, комната была прежней, но внутри всё уже изменилось. Его тело напряглось, как натянутая струна, готовясь к неизбежной встрече. Где-то в глубине он понимал: он давно вырос, давно ушёл от неё. Но против её власти этот факт был бессилен: она всё ещё цеплялась к тем его частям, что когда-то были слабыми. Её решение было безоговорочным. Она сказала — значит, так будет. Решения матери всегда звучали как приговор, не терпящий возражений. Если она решила приехать, можно было подумать, что даже космос свернётся в узел, чтобы дать ей дорогу. Её приезд был событием, которое невозможно отменить. И не важно, что он взрослый, и что «поздравление» касательно чего-либо можно было бы отметить парой сообщений — её воля не знала преград. На этот раз повод был особенным: подписчики в блоге, люди, восхищённые его картинами. Разве это не достойный случай для торжества? Сама судьба подсунула ей эту тему — шанс вручить ему лавровый венок с торжественным выражением лица. Дариан всегда подозревал, что её интерес — это не забота, а контроль. Но теперь она, вроде бы, действительно гордилась им. По крайней мере, так говорили её слова. А спорить с ними было бессмысленно. Её звонок был не просьбой, а распоряжением: «Я приеду, и мы отпразднуем», — сказала она так, будто подписывала указ. Будто она лично обеспечила ему успех, подпирая статистику парой фейковых подписок. Такая похвала и приказ. В одном флаконе. Пиздец. Именно мать была ураганом, который врывается без спроса, переворачивает всё и делает вид, будто так и было задумано. Она ведь хотела как лучше. Кто же не хочет лучшего для собственного сына? Только вот её «лучше» всегда приносило с собой разрушенные дни и нервный тик. Одно было ясно: праздник будет. И не важно, сколько бокалов останется недопитым и насколько натянутой будет улыбка сына за столом. Главное — чтобы мать была довольна. А она бывала довольна только тогда, когда её решения становились реальностью. Только в этом случае. И никак иначе. Дариан ощущал дискомфорт из-за того, что не поделился знакомством с Эсмондом. Так что для того, чтобы лишний раз не звонить, он написал текстовое сообщение, что среди художников у него появился знакомый, которому Дариан очень доверяет. Во время написания сообщения матери невольно вспоминались деньки школы, когда Дариан решился ослушаться Дарию… удивительный тогда был момент… который в будущем привёл к необратимому, как всегда считал Дариан. Он просто начал вспоминать.

* * *

Дариан никак не мог собраться с мыслями. В любой момент должен был войти учитель, а класс напоминал настоящий бедлам: кто-то громко смеялся, кто-то кидался бумажками. Парты едва не ходили ходуном. По доске тянулись корявые надписи и откровенные ругательства, оставленные явно не в порыве вдохновения. Вот уже седьмой год обучения в школе, а ничего не менялось. Не в силах больше выносить этот хаос, Дариан вышел в коридор. Там было прохладно и тихо — точно другая вселенная. Он глубоко вдохнул. Стук сердца понемногу замедлялся. Да, он справится. Он готов. Всё получится. И контрольная — не приговор. Из размышлений Дариана вырвал кто-то, подошедший почти вплотную. Он вздрогнул и обернулся — перед ним стоял старшеклассник. — Эдми? — удивлённо прищурился Дариан. Мелькнули воспоминания: как Вэнс всегда здоровался с этим… существом, как будто они были закадычными друзьями. Благодаря Вэнсу, Эдми знал, кто такой Дариан. И это совсем не радовало. Для Дариана имя Эдми было синонимом ко всему, что вызывало отвращение: алкаш, двоечник, прогульщик, недоразвитый хулиган — и всё это чудом сосуществовало в одном человеке. Порой казалось, что сама реальность отказывается его исправлять. Была ещё одна вещь. У Эдми каким-то образом сохранялась средняя успеваемость — возможно, просто из сострадания учителей. Эдми, не обращая внимания на замешательство Дариана, кивнул и заговорил: — Ты это, Вэнса не видел? А то я его в школе чёт не замечаю. — Н-ну… он заболел, — пробормотал Дариан, чувствуя, как голос теряет уверенность. Он поправил водолазку. — Я сегодня собирался к нему заглянуть. — О, ништяк! — оживился Эдми. Он полез в карман, достал несколько мятых купюр и с непрошенной уверенностью вложил их в ладонь Дариана. — Я ему там задолжал. Передашь, когда будешь у него. Дариан растерянно сжал деньги. Они будто обожгли ладонь. Что-то внутри подсказывало: не надо. Но вслух он не сказал ничего кроме одного. — Ладно, передам. Скомкав купюры в кулаке, Дариан медленно вернулся в класс. Коридорная тишина осталась позади, и его снова накрыло гулом: кто-то громко обсуждал мемы, кто-то кидался резинками, кто-то просто визжал от смеха без причины. В этом хаосе он был невидимкой — никто не обернулся, никто не заметил. Он сел за парту, стараясь сделать вид, что всё в порядке, что на ладони не лежит грязная чужая ответственность, и что он сам всё ещё тот же, каким был ещё утром. Но класс знал: если нужно передать что-то учителю — Дариан лучшая кандидатура. Если нужно записать задание — тоже он. Подвинуть парты после урока, принести указку, стереть доску, напомнить о контрольной? Всё шло к нему. Учитель, как назло, вошёл в класс в самый шумный момент. Гвалт стоял такой, что стены дрожали. И что сделал он? Сухо кашлянул, кинул взгляд поверх очков — и ничего. Лишь тяжело опустился на стул и начал копаться в тетрадях. Дариан постарался сделать всё как обычно: выпрямил спину, достал ручку, стал искать нужную тетрадь. В рюкзаке всё, как назло, перепуталось. Дариан нахмурился и начал рыться, стараясь не привлекать лишнего внимания. Он хотел лишь подготовиться к контрольной — ведь она вот-вот начнётся. Неплохо было мельком посмотреть записи, которые он по глупости не посмотрел на перемене. — Дариан, ты чем там занимаешься? Урок вообще-то уже начался. Дариан застыл. Он поднял глаза от портфеля — с него будто сдёрнули одеяло. На задних рядах кто-то хихикнул. Сзади всё ещё переговаривались, обсуждая какую-то игру. Но их будто никто не видел. — Я… я тетрадь ищу, — выдавил он. — Это надо делать перед началом занятий, — буркнул учитель. — Ты понимаешь, что своими действиями задерживаешь весь класс? И зачем тебе тетрадь на контрольную? Я ожидал, что ты-то точно подготовишься, но вижу, что мои ожидания были тщетными. Учитель отвернулся, даже не дослушав. Как будто всё плохое, происходящее в классе, исходило именно от Дариана. Как будто не стоило обращать внимание на тех, кто вслух матерился за последними партами. Как будто удобно было выбрать того, кто не ответит. Как будто… а что как будто? Просто нужно понимать, что если надо вымести злость на ком-то, то Дариан всегда оказывался этим «счастливчиком». Дариан молча опустил голову. Что-то под кожей скрипнуло, будто пружинка. Но Дариан ничего не ответил. Он только начал писать контрольную — строки задачи расплывались перед глазами. Голова гудела. Всё в Дариане было напряжено: от кончиков пальцев, судорожно сжимающих ручку, до спины. Он знал ответы. Он знал, что справится. Но что-то внутри мешало, сжимая сознание невидимыми тисками. Когда прозвенел звонок, сердце Дариана дрогнуло — не от радости, а от усталости. Последний урок закончился, и с ним — школьный день. Официально. На деле же, всё только начиналось. Парень встал, забросил тетрадь в рюкзак, на ходу натянул куртку и, не попрощавшись ни с кем, вышел в дышащий холодом серый весенний воздух. Дорога до Вэнса обычно казалась длинной и скучной, но сегодня всё было иначе. Сегодня он будто плыл, а не шёл. Мысли путались. Они сменяли друг друга в неразберихе: контрольная, замечание учителя, гогот одноклассников, купюры в ладони… и, наконец, лицо Эдми. Хмурое, равнодушное, вечно небритое. Что-то в этом лице зацепило. Что именно — он не мог сказать. Но было в нём что-то настоящее. Настоящая усталость. Настоящее равнодушие. Настоящее безразличие к тому, что о нём думают. И это пугало… но и завораживало. Воу, настоящий человек проявляет настоящие эмоции. Дайте сфоткать! Живя с Дарией, каждый день Дариана был расписан по минутам: уроки, секции, обед по часам, тетради — ровно, аккуратно, без пятен. Всё правильно. Всё по плану. В такие моменты поход к другу — пусть даже к заболевшему — был как глоток воздуха. Почти благословение. Возможность вырваться хоть на немного, забыться, оторваться от невидимой верёвки, туго обмотанной вокруг запястий. Квартира Вэнса встретила его приглушённым светом и запахом апельсиновых леденцов. Вэнс лежал на диване под пледом, сонный, с носом, покрасневшим от простуды. Дариан протянул ему деньги, молча, будто передавал что-то запретное. Вэнс, особо не удивляясь, кивнул и убрал купюры под подушку. Потом хрипло поблагодарил и зевнул. И тогда Дариан, сам не зная зачем, вдруг спросил: — Слушай… а как тебе Эдми? Вэнс приподнялся на локте, прищурился. — А? Ты разве его знаешь? Я думал, ты его не встречаешь, если меня рядом нет. — Ну… я с ним здороваюсь, но не более того, — неловко отозвался Дариан. — Мутный он какой-то, да? — Ага, — Вэнс фыркнул. — Мутный тип. Странный. Лучше с ним не связываться. Он только на вид забавный задира, а по факту — никто. — Забавный задира? — не понял Дариан, сложив руки на груди — Ну, такой себе авторитет, у которого с чувством юмора всё хорошо и которого все уважают, но он никогда в жизни не самоутверждается за счёт других. Ему это не надо. Но при этом он странный и я не знаю, какие скелеты в шкафу могут быть именно у него. Так что каким бы он тебе ни казался, лучше держаться от него подальше. Ответ прозвучал быстро, без особых эмоций. И, казалось бы, всё — тема исчерпана. Но в голове Дариана этот разговор не закончился. Он шёл домой, вглядываясь в тротуарные плитки, и в каждом своём шаге чувствовал какую-то нехватку. Эдми — да, мутный. Да, все это знали. Но в нём было то, чего не было в самом Дариане. Эдми не заискивал. Не напрягался. Не писал контрольные до потери пульса. У него было много свободного времени. Он мог позволить себе наплевать — и это выглядело… круто. Страшно, конечно. Но по-своему притягательно. И на следующий день, пройдя мимо Эдми, он услышал, как тот бесится на преподавателя. Вот он! Шанс заговорить с Эдми! На следующий день Дариан пришёл в школу раньше обычного — не специально, просто не спалось. Не спалось из-за мысли, что Дария даст больше поручений, чем обычно. Так что что-то внутри было неспокойным, как будто он ждал чего-то, хотя сам не знал, чего именно. День начинался с очередной контрольной, и в классе витала напряжённая тишина, но её быстро разбавил привычный гомон школьного коридора. Он шёл по нему, стараясь не спешить, взгляд скользил по стенам, мимо спешащих учеников, когда впереди послышался знакомый голос. Резкий, гортанный, с ленивыми интонациями — Эдми. Дариан машинально замедлил шаг. — Этот козёл вообще офигел, — говорил Эдми кому-то из своих. — Поставил мне два за работу, которую сам же забыл проверить. Я ему говорю: «Так ты же сказал сдать в четверг!» А он: «Я такого не говорил». Да пошёл этот мистер Инвистон. Он говорил громко, не стесняясь. Смех друзей, переглядывания, глотки с газировкой — и в центре всего этого стоял Эдми. Живой, дерзкий. Дариан на секунду замер. Потому что узнал фамилию преподавателя. Это был тот же, кто вчера сделал ему замечание за то, что он искал тетрадь. Кто проигнорировал шумящих хулиганов, чтобы осадить именно его — самого послушного. Словно сам собой, шаг Дариана повернул в сторону. Он подошёл ближе, не вмешиваясь, просто постоял рядом, немного в стороне. Эдми обернулся, взглянул на него, узнал — и ухмыльнулся: — О, а вот и наш пример для подражания. Сдал уже всё на пятёрки? — Едва не вылетел вчера, — бросил Дариан, не улыбаясь, но и не прячась. — Этот тип… он реально ни на кого не смотрит, кроме тех, кто ничего плохого не делает. — Ага! — подхватил Эдми с усмешкой. — Я ему это ещё в прошлом году говорил: «Ты, говорю, выбираешь самых слабых — и гнобишь, потому что с остальными страшно связываться». Так и есть, бро. В тебя он вцепился потому, что ты не пошлёшь. А вот я — пошлю. И он это знает… но видимо в последнее время чёт страх потерял. Это «бро» застряло где-то в голове. Дариан не был к нему готов. Его никто так раньше не называл. Он позволил себе сдавленный смешок. — Я просто… не думал, что мы оба его так не любим, — задумался Дариан, оглядывая компанию, в которой был Эдми. — Поверь, нас таких половина школы, — дал знать Эдми. Молчание повисло между ними, но оно не было тяжёлым. Оно было… неожиданно комфортным. Дариан почувствовал, что с каждым словом, с каждой мыслью, разделённой с этим «плохим» парнем, что-то в нём расшатывается. Как будто трещины на идеальной поверхности вдруг начали складываться в рисунок. Может, всё не так уж и чёрно-бело, подумал он. Может, Эдми не просто плохиш. Может, он просто устал от того, от чего Дариан начинал уставать сам? После того разговора у стенда расписания, всё стало меняться — не сразу, а как-то плавно, мимоходом. Сначала это были короткие фразы в коридоре: — Здорово. — Чё как? — Выжил после алгебры? Затем — ухмылки, когда они оба видели, как тот самый учитель снова делал вид, будто контролирует класс, в то время как все, включая его, плевали на дисциплину. Они не были друзьями. Пока. Но между ними будто бы возник заговор — невидимый, негласный. Общий враг всегда сближает быстрее, чем совместные увлечения. Дариан начал замечать, что ищет глазами Эдми на переменах. Что вслушивается, не идёт ли он где-то позади. И всё чаще замечал, как сам улыбается, когда тот вдруг появлялся с видом человека, которому абсолютно плевать на всё — и при этом многие хотели знать, что этот Эдми учудит дальше. Даже те, кто этого не признавал. Однажды, в особенно серый и липкий день, они снова встретились у раздевалки. Учитель в тот день публично отчитал Дариана за «неряшливое оформление работы» — буквально в двух строчках — а потом, для весомости, швырнул его тетрадь на стол. Как неожиданно. Дариан опять попал под горячую руку. Эдми, едва встретив Дариана взглядом, лишь вскинул брови: — Ну чё, может, накажем святого отца? Дариан даже не спросил, о чём речь. Он знал. И самое странное — не почувствовал страха. Только странное, притягательное облегчение. Это был тот момент, когда они обменялись номерами телефонов. Вечером они списались — коротко, без лишнего.

«Он оставляет тачку на парковке у старого входа. В бардачке всегда лежит пачка журналов и мелочь. Можем поиграть с его идеальным порядком».

«Ты серьёзно?»

«А ты не хочешь?»

Дар долго смотрел на экран, прежде чем набрать: «Хочу». Это случилось через два дня. После последнего урока они остались в школе под предлогом кружка. Учитель уехал — как всегда, ровно в 16:00. Осталось только дождаться, когда охранник уйдёт курить. Когда всё было готово, они подошли к машине. Металлический белый кузов сверкал под слабыми лучами солнца. Окно с водительской стороны было приоткрыто — на один палец. Видно, учитель боялся духоты больше, чем воров. Эдми ловко просунул тонкую проволоку, вытянул защёлку, и замок щёлкнул. Дариан замер. Это был момент, когда ещё можно было отступить. — Ты точно хочешь? — спросил Эдми, хотя в голосе не было сомнения. Дариан кивнул. Неуверенно, но кивнул. Внутри машины пахло старой кожей и жвачкой. В бардачке действительно лежали журналы, аккуратно сложенные, и пачка конфеток для учеников — те самые, что учитель раздавал «отличившимся». Сам Дариан их никогда не получал, ведь по интересным стечениям обстоятельств никогда не был тем самым отличившимся… и это при самый прекрасных оценках. Они раскидали их по сиденьям. На обложки журналов налепили жвачку. Разрисовали одну ручкой — нецензурно, гадко. Дариан сначала только смотрел. Но потом выхватил фломастер из рук Эдми и сам начал писать на обшивке двери: «жополиз». Когда они закрыли машину, в груди забилось сердце. Благо, Эдми всё рассчитал так, чтобы видеокамеры были отключены, а алиби у каждого было железное. И вот тогда, впервые, Эдми хлопнул Дариана по плечу и сказал: — Добро пожаловать в реальность, бро. И Дариан не отвернулся. Это был прекрасный день. И так прошли годы. Виновных касательно машины так и не нашли. Безразличие полиции и лёгкие махинации Эдми вкупе с помощью его друзей сделали своё дело. А ведь даже не было свидетелей. Школа закончилась, как заканчивается затяжной дождь. Без пафоса, но с тяжестью в воздухе. Дариан сдал экзамены, поступил, как и мечтали все вокруг: в хороший университет, на «перспективную» специальность, куда было трудно попасть, а ещё труднее — удержаться. Ведь Дариан хотел быть художником. Эдми исчез с горизонта так же внезапно, как и появился. Он ушёл после девятого. Кто-то говорил, что его отчислили, кто-то — что сам ушёл, не выдержав системы. Дариан не знал точно. Они даже не попрощались — не было ни сцены, ни прощального взгляда, ничего. Он испарился как туман на солнце. Но что удивительно — с его уходом не пришло облегчение. Напротив, началась тишина. Приторная, давящая, из тех, в которых слышишь, как скрипит внутри собственная совесть. Дариан не стал хулиганом. Не закурил. Не попал в полицию. Не устраивал драк. Но что-то в нём изменилось. Он уже не кивал преподавателям. Не спорил, но и не старался угодить. Если делал, то спустя рукава. Если обещал, то не до конца. Он не стал Эдми, но словно начал играть в него. Как в роль. Или же часть Эдми просто перешла к нему. И чем дольше играл, тем меньше оставалось от того, кем был когда-то. Он больше не рвался быть «примерным». Наоборот — правильность вызывала у него раздражение, даже отвращение. Он ловил себя на том, что не уважает «отличников» в своей группе, как раньше. Он надсмехался про себя над теми, кто вылизывал курсовые и сидел на первой парте. «Глупцы, — думал он. — Они не понимают, что всё это не спасёт их от реальности». И вот однажды, во втором семестре, он увидел знакомую фигуру в холле университета. Растрёпанные волосы, старый рюкзак, небрежная походка — Эдми. Немного повзрослевший. Грубее, резче, но по-прежнему с той самой, выверенной в своей расслабленности осанкой человека, которому плевать. Они узнали друг друга с первого взгляда. И, как будто не было этих лет, просто кивнули. — Ну ты как? — спросил Эдми, усевшись рядом на ступеньки. — Учусь. Живу, — пожал плечами Дариан. — И как живётся? — Да вроде норм. — М-м-м, круто, а девушка есть? Этот вопрос слегка озадачил Дариана. Он пробирался в закоулки памяти, пытаясь найти там то, как его одногрупники встречались, радовали друг друга своим присутствием и просто любили друг друга. Дариан же отодвинул любовь на второй план. После поступления в универ искусство забирало очень много времени, и сил на такую банальность как любовь у него не было. — А чего спрашиваешь? В ответ Эдми лишь почесал затылок. — Ну-у-у, я устраиваю голую вечеринку, и ищу людей, с которыми можно расслабиться. Половина твоих уже согласилась. — Моих это кто? Эдми достал телефон и показал спискок согласившихся. Были даже те, кто казалось бы, были довольно набожными студентами и никогда бы себе подобного не позволили. Рациональная часть говорила отступить, но с другой стороны там были те, кого Дариан мог назвать знакомыми, к мнению которых он с радостью прислушивался. Если они взвесили все «за» и «против» не найдя в этом подвоха, значит стоит попробовать. Да и Дариан обдумывал то, согласился бы он, если бы в его жизни не появился Эдми… наверное нет. После седьмого класса все силы уходили на испепеление того Дариана, что был в прошлом. Дариан теперь другой. Гораздо лучше. Да, намного-намного лучше. Новый Дариан ни за что не откажет. Значит однозначное согласие. — Тогда хорошо. Только надо бы не забыть купить презервативы. — Презервативы? — удивился Эдми. — Они же весь кайф портят. Ты это, цветки тоже в противогазе нюхаешь? Да и это будет прямым оскорблением. Хочешь сказать, что кто-то из тех, кого я зову заразный? Дариан посмотрел на Эдми. Разочарование новой волной окатило его с ног до головы. И Дариан ощутил… стыд? Как ещё описать то чувство, когда хочется провалиться сквозь землю? Да, действительно, стыд. Как он мог только подумать об этом. — Ты прав, лучше без него.

* * *

Эти воспоминания вмиг вспыхнули в мозгу Дариана. И то, как всё происходило на вечеринке. Дариан сначала думал, что всё будет хорошо. Они целовались, обнимались, и он чувствовал себя в безопасности. Он согласился на близость, но не ожидал, что всё пойдёт так. Парень не спрашивал, чего Дариану хочется. Делал всё быстро, грубо. Сперва Дариан подумал сказать, что ему больно, но мысль, что этими словами он принесет дискомфорт другим просто уничтожала… а потом… тот парень не использовал презерватив. Просто так. Без вопроса. Дариан даже не вспоминал имя, а память стёрла детали, воспроизводя лишь чёрную, блеклую фигуру. Дариан тогда не знал, что делать. Всё случилось слишком быстро. Он чувствовала себя растерянным. Физически ему было больно, а внутри — тревожно и пусто. Прошёл месяц. Всё это время она переживала: «А вдруг он был болен? А если я что-то подхватил?» Она не могла спокойно спать. Первый анализ был сдан в тот же день и негативный результат вроде успокоил… но что если информация неправдива? Сердце стучало громко, пока ждала результаты. К счастью, всё оказалось в порядке. Этот тест он прошел и через неделю, и через месяц, и через полгода, и через год. Никаких болезней. Он вздохнула с облегчением, но сделала для себя вывод: теперь — только с презервативом. Без исключений, ведь дважды может не повезти. Сейчас, когда Дариан вспоминал это, он горько вздохнул… и хуже всего было бы для него, если Эсмонд придерживался бы идеала Эдми, чье ужасное мнение почему-то многими является очень даже почитаемым… а ведь зря. Чтобы отогнать эти мысли, он просто сел за картину, которую продолжил рисовать в качестве подарка для Эсмонда… хотел сделать ему приятно.

* * *

Тьма за окнами стелилась густым покрывалом, но мысли так и не усыпляла. Эсмонд сидел, склонившись над столом, сжимая в пальцах стакан с водой. Рука не дрожала — просто застыла, как он сам. Свет лампы касался его лица, выхватывая усталые черты, тени под глазами, трещины времени, оставленные на коже. Он был здесь, но в то же время далеко. Его держала память об Иде. Её имя тихо отзывалось внутри, словно забытый колокол, чей звон ещё долго гулял по закоулкам памяти. Как она умела смеяться! Этот смех — живой, лёгкий, будто солнце в открытое окно — был тем, что спасало его, вытаскивало из всех его бед. А потом её не стало. И теперь лишь память была проводником к той, что отказывалась уходить от сердца мужчины. Так быстро, так немыслимо. Долгое время он просто отказывался понимать. Глупые слова о судьбе резали слух. Какая слепая судьба? Если и была слепота, то только ледяная — безжизненная, чужая. Такая, что оставляет в груди незаживающую рану. Но теперь у него был Дариан. Его улыбка обжигала взгляд — слишком похожа. Глаза, губы, волосы. Всё напоминало Иду, до странной, пугающей точности. И всё же — это была не она. Не Ида. Но, чёрт побери, как не быть смущённым этим живым призраком? Эсмонд пытался убедить себя, что это лишь игра воображения, что его израненная душа ищет тени прошлого, лишь бы не отпускать боль, ставшую частью его самого. Ведь без неё он просто не умел жить. Даже во время поцелуя в бассейне с Дарианом, он думал лишь об Иде. А Дариан жил. Он дышал, говорил, смеялся — иначе, по-своему. И в этом было что-то пугающее для Эсмонда… будто этот парень не имел права быть точной копией Иды. А жизнь шла дальше. И даже горе, казалось, начинало меняться. Но куда? И зачем? Эсмонду казалось, что если он снова позволит сердцу биться, то предаст память о женщине, что была его светом. Но и оставаться там, в темноте, рядом с тенью Иды, он больше не мог. В конце концов, подобные размышления приводят лишь к дяденьке в белом халате. Дариан вошел в его жизнь как второе дыхание. И за это он ненавидел парня — так же сильно, как и тянулся к нему. Это воплощение Иды в мужской форме. — Ида умерла. Но почему ты, Дариан, смотришь на меня её глазами? Голос сорвался. Комнату заполнила тишина — тяжёлая, давящая. Эсмонд сидел, не двигаясь, уставившись в никуда, словно видел перед собой то, что не под силу увидеть другим. Всё вокруг замерло, а мысли носились вихрем. И впервые за долгое время в этих мыслях не было Иды. Дариан занял там своё место. И разве это не предательство? Разве это не значит, что он снова теряет Иду — теперь медленно, исподволь? Навсегда? Может, это не подлость? Если встречаться с Дарианом, если проводить с ним дни, недели, месяцы, то смех Иды, её голос, прикосновения — всё это… исчезнет… или же это будет идеальной заменой. Воплощением Иды в другом человеке. Мысль о Дариане принесла с собой воспоминание. Обычное воспоминание об их встрече, когда Дариан потерял своё пурпурное кольцо и даже указал размер кольца. Над Эсмондом нависло облако сомнений, не покидающее ни на секунду. Возможно, таки стоит сделать маленькую шалость, купив ему то кольцо? Он ведь так ценил некоторые вещи… как и Ида. Дариан не был похож на Иду, если речь о характере и взгляде на жизнь, но в этом различии была иная жизнь, свой свет, своё тепло. Если он подарит кольцо, может, это станет началом чего-то иного? Может, этот жест, такой простой и бесхитростный, сделает Дариана счастливее… и Эсмонд в этой улыбке опять вспомнит Иду. Абсурд ситуации заключался в том, что Эсмонд и хотел видеть Иду, и понимал, что так дальше жить нельзя… воспоминаниями. Он хотел видеть в Дариане воплощение Иды, но вместе с этим и обращался к тем чертам, что были отличными от этой женщины. Он хотел сделать счастливым Дариана чтобы увидеть улыбку Дара… или всё же Иды? Если подобные размышления продолжатся, мужчина точно попадёт в отдельное учреждение раньше времени. Стоило остановиться на том, что он просто хочет сделать приятно человеку. Просто так. Без какого-то коварного плана. Пусть радуется. И вдруг Эсмонд нахмурился. А если Дариан тогда солгал про размер? Или это была не шутка вовсе? Он задумался, но решил, что принять слова за правду будет… рискованно, но в какой-то неизвестной ему мере. Да, так лучше. Пусть Ида растворится, пусть её забвение станет новым началом. «Дариан будет здесь, в этом мире. Ведь он жив», — думал он, и эта мысль была для него одновременно сладка и мучительна… или же Эсмонд хотел нечто другое? Так, всё, Эсмонд просто хочет сделать Дариану приятно. Не теряя ни секунды времени, Эсмонд выбрал одежду, взял бумажник и пошёл в торговый центр. Ювелирная лавка встретила его звоном колокольчика и тёплым светом, льющимся из витрин на сверкающие украшения. Золото, серебро, камни всех цветов радуги — всё сияло так ярко, что захватывало дух. Эсмонд остановился у входа. Он колебался. Но отступать было нельзя. Перед глазами стояло лицо Дариана — его улыбка, лёгкая и невинная, и всё же в этой простоте было что-то тревожное. Он не знала, насколько сильно он был к нему привязан… и привязан ли вообще. Как каждое движение напоминало ему об Иде — и одновременно подчёркивало, как они разные… и то, чем они были похожи. Дариан не знал, что кольцо, которое Эсмонд собирался купить, было больше, чем просто подарок чтобы заменить утерянный аналог. Это была попытка… сделать Дариана счастливым… или же попытка увидеть улыбку Иды… ещё один раз. — Чем могу помочь? — спросил ювелир, вежливый и усталый, с улыбкой, будто приклеенной к лицу. — Кольцо, — ответил Эсмонд тихо. — Красивое и по возможности пурпурное. Ювелир кивнул. Эсмонд медленно пошёл вдоль витрин. Кольца лежали на подушечках, как короны на троне. Все были прекрасны, но ни одно не казалось тем самым. Он всматривался в камни, и всё время думал, что возможно, будь Ида жива, критерии для кольца были бы другими. — Посмотрите вот это, — предложил ювелир, показывая кольцо с продолговатым пурпурным камнем, окружённым золотыми листьями. Эсмонд взял кольцо и поднёс к глазам. Камень был глубокого цвета, как вечернее небо перед грозой. Пурпур — прекрасный цвет. Эсмонд понял: это оно. — Сколько стоит? — поинтересовался он, стараясь не выдать волнение. Ювелир назвал цену. Эсмонд поморщился. Безумная цена, что сопутствует безумному решению. Но в голове тут же возник другой голос: А если не купишь? Не сделаешь? Разве его улыбка не стоит этого? Разве возможность ещё раз увидеть улыбку любимого человека того не стоит? — Беру, — сказал он твёрдо. И ему стало легче — как будто решение расставило всё по местам. Он представил, как Дариан увидит кольцо. Как его глаза, так похожие на глаза Иды, засветятся радостью. Эта мысль неожиданно согрела его, вытеснив холод, что жил в нём с тех пор, как Иды не стало. Это просто приятное дополнение.

* * *

На следующий день Эсмонд с раннего утра будто проснулся другим человеком. В нём жило беспокойство — но не то тяжёлое, давящее, которое он знал слишком хорошо, а иное, лёгкое, почти тревожно-прекрасное. Он чувствовал себя одержимым. Каждое движение, каждый взгляд по комнате сопровождался внутренним голосом, говорившим: всё должно быть идеально. Эти мысли появились после того, как прозвучал звонок от Дариана. Он предложил встретиться у Эсмонда в шесть вечера, и тот, не теряя ни секунды, согласился. И теперь важной была именно уборка. Эсмонд и сам не до конца понимал, зачем уделяет столько внимания каждой мелочи. Почему так важно, чтобы книги стояли именно так, а не иначе, чтобы подушка на кресле выглядела небрежно, но точно выверено? Почему он трижды переставлял чашки на столе и открыл окно ровно настолько, чтобы впустить свежий воздух, но не создать сквозняк? «Это глупо, — говорил он себе, и тут же возражал мысленно: Нет, не глупо. Это — важно. Всё это говорит о тебе. О том, кто ты. О том, что ты чувствуешь. Она… он должна… должен это почувствовать». Он вспоминал, как Иде нравились мелочи. Как она замечала уют в случайной тени от шторы, в тёплом чайнике, в книге, оставленной на подлокотнике. «Иде бы это понравилось, — думал он, поправляя свечу на подносе. — Она бы улыбнулась. Сказала бы, что здесь можно дышать». Он хотел, чтобы Дариан тоже улыбнулся. Чтобы вошел в этот дом и почувствовал: здесь есть тепло. Здесь тебя ждали. Он даже поймал себя на том, что делает нечто вроде «ремонта души». Прибирает внутри себя, раскладывает чувства, как книги по темам. Книги на полках он расставил так, чтобы казалось — всё случайно, но при этом гармонично. Словно здесь живёт человек, который не придаёт значения мелочам, но, на самом деле, тщательно их выстраивает. Он даже купил печенье в дорогой лавке, выбрав его так же скрупулёзно, как накануне выбирал кольцо. Оно должно быть простым, но вкусным, не вычурным, но запоминающимся. «Как бы Ида выбрала? — спрашивал он себя, рассматривая упаковки. Хотя нет, как бы выбирал Дариан? Он бы точно заставил продавца приготовить новые печеньки по собственному рецепту. Ида бы его остановила». Да, вот это. На этом они оба бы сошлись. Он зажёг несколько свечей. Не ради романтики, как убеждал себя, а ради тепла. Ради света, который не слепит, а греет. Даже плед на кресле он положил так, будто кто-то только что встал — мягко, небрежно, но красиво. К шести часам всё было готово. Он ещё раз оглядел комнату и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Словно хрупкая нить, на которой держалось всё это напряжение, оборвалась. Сомнение хлынуло, как вода в трещину: А зачем это всё? Он сел, потом тут же встал. Прошёл по комнате. Взгляд зацепился за кольцо в бархатной коробочке на столике. А вдруг и это — ошибка? А вдруг это всё зря? Но вдруг — стук в дверь. Простой, ровный, человеческий. И с ним пришла тишина. Всё сомнение исчезло, будто его не было. Он вдохнул. И пошёл открывать. Дариан стоял на пороге. Он был без тонального крема, скрывавшего пятно на шее. Теперь оно было видно. — Рад тебя видеть, — поприветствовал он просто, с лёгкой, смущённой улыбкой. В руках он держала что-то, аккуратно завёрнутое в бумагу. — Проходи, — ответил Эсмонд. Его голос дрогнул — и он это ощутил. Войдя, парень окинула взглядом комнату, кивнул, говоря взглядом: «Хорошо у тебя здесь». Потом протянула свёрток. — Это тебе. — Что это? — поинтересовался Эсмонд, торопливо разворачивая бумагу, с той нервной поспешностью, которая выдаёт больше чувств, чем любые слова. Внутри оказалась картина. Небольшая, грубовато написанная, но в её шероховатых мазках таился особый, упрямый шарм. На тёмном фоне чётко выделялись только очки — его очки. И больше ничего. — Это… мне очень нравится… я очень благодарен, — не мог подобрать слов Эсмонд. — Ну-ну, не надо благодарности. У меня есть ещё пара задумок, но эту я хотел показать первой. Это… ну, ты ведь всегда в очках. Мне показалось, что это вот прям про тебя. Он долго смотрел на картину. В этом простом изображении было что-то до боли трогающее. Что-то искреннее. Никто никогда не дарил ему ничего подобного. — Я восхищён, — тихо произнёс Эсмонд. Они сели за стол. Дариан говорил, смеялся, пил чай. А Эсмонд всё смотрел на него. Он рядом. Настоящий. С этим пятном на шее, которое он уже не скрывает. Столь прекрасное пятно не стоит прятать от других. Его нужно показывать другим. Говорил ли Дариан что-то важное? Нет, все темы были ни о чём, но вместе с тем, они были самые интересные на свете… ведь дарили Эсмонду уют. Всё это постепенно вытесняло из него что-то давнее, тёмное, давно застывшее внутри, как тяжёлый осадок. И в тот вечер, впервые за многие годы, Эсмонд почувствовал себя живым. Он увидел Иду. Сложно сказать в какой момент это произошло. Они разговаривали… и в какой-то момент Эсмонд подвинулся ближе. Дариан почувствовал это и ответил на это своим фирменным взглядом. И в один момент они слились в поцелуе. Их тела тянулись друг к другу как два потока, которые долго искали, где пересечься. Всё началось с тишины, с близости, в которой не было нужды в словах. Их взгляды встретились, как будто между ними уже всё было сказано: не через диалоги, а через накопленные прикосновения, жесты, вечерние разговоры, лёгкие касания, которые длились неделями. Всё это наконец переросло в нечто большее — и вот, Дариан был перед Эсмондом, его дыхание тёплым облаком касалось шеи мужчины. Эсмонд в свою очередь оставил лёгкий поцелуй на шее. Первый поцелуй был осторожным, но наполненным ощущением «наконец-то». Он был медленный, будто они хотели насладиться каждым мгновением. Дариан прижался ближе, его ладони скользнули вверх по груди Эсмонда, чувствуя ритм сердца, которое билось быстрее, но не от спешки — от значимости момента. Эсмонд целовал будто впервые, хотя знал каждый изгиб губ — с уважением, с неторопливой нежностью, с готовностью услышать и тело, и душу. И эта нежность просто разрывала Дариана на части… а ведь во время интима можно быть нежным. Не требующим. Не рвущим на части. А бережным — как будто держат не за тело, а за сердце. К нему можно быть тёплым. Спрашивать, слушать, чувствовать. Можно ждать его ответных действий, а не брать, как пойдёт. Он — человек, к которому можно быть добрым. И она это заслуживает. Всегда. Когда их дыхание стало чаще, движения плавно усилились. Их губы уже не только касались — они исследовали. Язык, мягко и уверенно, переплетался с чужим. Можно было ощутить чужой запах, вкус, тепло тела под одеждой, и всё происходило так, как должно происходить между двумя людьми, которые полностью доверяют друг другу. Эсмонд начал медленно расстёгивать рубашку Дариана — пуговица за пуговицей. Прикосновения были лёгкими, но уверенными, он не торопился, потому что каждый жест был значимым. Дариан помогал ему, скользя пальцами под край рубашки, вытягивая её вверх, обнажая тёплую кожу. Их тела тянулись друг к другу, и в этом не было жадности — только трепет и тепло. — А я чё, один голым буду? Дядь, раздевайся давай, — улыбнулся Дариан, закинув ногу на ногу и наблюдая за тем, как Эсмонд послушав собеседника, сбросил свою рубашку, обнажая своё тело. Штаны и трусы у обоих оказались там же, где и рубашки. Когда их тела остались полностью обнажёнными, когда ткань больше не мешала коже чувствовать тело партнёра, Эсмонд на мгновение остановился. Дариан уже хотел напомнить о резиновой защите, но Эсмонд, будто прочитав мысли, остановился. Это была не пауза, не замешательство. Он взял Дариана за руку, провёл его к спальне, наклонился к прикроватной тумбе и достал из ящика упаковку с презервативом — заранее подготовленную, не случайную. Его движения были спокойными, уверенными. Он понимал, что этот момент важен — не просто технически, а эмоционально. Надевая его, он чувствовал, как в этом действии заключена не только ответственность, но и уважение — к Дариану и к себе. Эсмонд нежно коснулся бедра парня, когда всё уже было готово. Презерватив был готов вместе со смазкой, стоявшей на тумбочке и ждавшей своего часа. И их тела снова соприкоснулись. Дариан откинулся на кровати, выгибаясь. Эсмонд двигался медленно, внимая дыханию партнёра, и ловя малейшее напряжение или ответ, как музыкант, разыгрывавший инструмент, которым дорожит. Он скользил ладонью по его боку, бедру, по изгибу талии. В его движениях не было ни спешки, ни захвата — только чувственная вовлечённость, уважение, внимание. Он не торопился. Не потому, что колебался, а потому, что знал: истинная близость растёт из тишины, из каждого вдоха, каждого ответного движения. Эсмонд прислонился руками к внутренней стороне бедра Дариана и раздвинул его ноги. Лёгким движением он не пожалел смазки, оглаживая кольцо мышц. Он вошёл лишь тогда, когда Дариан посмотрел на Эсмонда и сказал: — Давай, входи уже. Эсмонд аккуратно вошел одним пальцем, следя за реакцией парня. Слегка тягучее ощущение ниже спины сменилось. Дариан был готов продолжать. Когда Эсмонд увеличил количество пальцев до двух, а потом и до трёх, он понял, что Дариан уже готов. — Давай, еби уже. Этими словами он показал, что готов. И Эсмонд вошёл, начиная лёгкие движения бёдрами. Каждое прикосновение, каждый толчок был как пульс — то сильнее, то мягче, в такт дыханию Дариана. Эсмонд чувствовал, как парень отвечает ему — бедром, ладонью, взглядом, в котором было больше, чем просто желание. В нём было доверие. Движения становились чуть увереннее, но оставались бережными. Он прислушивался — не только к звукам дыхания, но к тому, как Дариан извивался, как открывался Эсмонду. Мужчина чувствовал это как диалог без слов, в котором парень говорил: «да», снова и снова, на каждом уровне: от физического до самого глубокого, внутреннего. Презерватив не мешал — наоборот, он был частью этой нежности. Эсмонд не ощущал барьер, он ощущал: «я берегу нас обоих». Он знал, что для Дариана важно чувствовать безопасность, и это само по себе было частью удовольствия. Дариан ощущал, как крепкие руки дразнят касаниями податливое тело, как грудь Эсмонда касается его, как горячее дыхание ложится на его пятно в виде кляксы. Дариан закрыла глаза, полностью отдаваясь ощущению быть с ним. Когда ритм начал меняться — становился чуть быстрее, чуть напряжённее — Эсмонд всё так же оставался сосредоточен. Не терялся в своих ощущениях, а продолжал быть рядом с Дарианом, каждую секунду. Он гладил волосы, целовал в висок, даже в момент пика, когда всё становилось на грани невыносимого, он помнил о главном — о его желании. Дариан не мог описать это чувство… к нему относятся с нежностью. Волна ощущений по всему телу от этого осознания накрыла новой волной, и Дариан не выдержал. Он больше молчать не будет. Нет, он выскажет всё, что хотел. И он заплакал. Ведь о нём заботились. Увидев слёзы, Эсмонд сразу остановился и обратился к Дариану. — Всё нормально? Я сделал тебе больно? Дариан вытер слёзы и, собрав слова в предложение, заявил: — Просто ты такой добрый и такой нежный… это… спасибо тебе Эсмонд… спасибо! И не прекращай касаться меня! И когда всё затихло, когда их дыхание стало замедленным, тяжёлым и синхронным, он не отстранился, не ушёл в себя. Он остался — обняв, покрыв лёгкими поцелуями его лоб, щёку, плечо. Рука мужчины лежала на его талии, а пальцы неспешно рисовали круги на его коже — не для возбуждения, а как продолжение контакта, как тихое «спасибо» его телу и ему самому. — А теперь обними меня, — всхлипнул Дариан. — Неа, — ухмыльнулся Эсмонд и скрылся за дверью. Все возможные мысли всепоглощающей волной накрыли мысли Дариана, смотря на то место, где только что был Эсмонд. И мужчина вернулся. Его плоть уже была без презерватива. Резинка вполне вероятно уже была в мусорке. А в руках у Эсмонда было полотенце, которое он бросил Дариану. — Вытрись,— тихо скомандовал Эсмонд, опять располагаясь возле Дариана. Парень послушался и быстро провёл тканью полотенца по телу, избавляясь от результата их неописуемой страсти. Парень быстро убедился, что вытёр всё, что возможно и отбросил полотенце в сторону, ожидая объятий от Эсмонда. И Дариан их получил. Дариан лежал рядом с Эсмондом, его тело ещё хранило в себе пульсацию от недавно пережитой близости, но внутри что-то начало смещаться. Не боль, не страх — нечто иное, более хрупкое. Оно поднималось из глубины, затопляя грудную клетку, собираясь в комок где-то между горлом и сердцем. Для Дариана это был момент, когда можно ощутить душевное тепло. Для Эсмонда же этот момент был одновременно мягким и острым. Он чувствовал не только тепло тела Дариана, но и вес его доверия. Как будто он дал ключ от самой глубокой, самой закрытой комнаты внутри себя. Эсмонд чувствовал ответственность. Он понимал, что это доверие — не награда, а дар, тонкий и хрупкий, и обращаться с ним нужно так же, как он обращался с её телом: медленно, бережно, чутко. Взгляд Дариана остановился на профиле Эсмонда: на линии подбородка, на лёгкой складке между бровями, когда он сосредоточен. Он не был идеальным. Но он был… его? Присутствие мужчины не перекрывало воздух — наоборот, он давал ему дышать. Рядом с ним не нужно было прятать уязвимость, не нужно было строить стены, доказывать свою силу, заслуживать любовь. Он просто мог быть собой С Эсмондом всё было иначе. Здесь не требовалось прятать ни слёзы, ни тишину, ни страх. Он не лечил его, не спасал. Он просто видел его. Всего. И оставался. Быть любимым оказывается очень приятно. В тот момент, глядя на него, она почувствовала не эйфорию, не страсть — это было уже. Сейчас пришло что-то более взрослое, более тёплое, глубокое и — тихое. Дариан точно решил для себя. «Я хочу быть с ним. Не потому что боюсь одиночества. Не потому что он заполнил пустоту. А потому что рядом с ним я целостен. И я хочу, чтобы больше людей ощутили это. Я смогу это передать через картины». В груди защемило, как от чего-то важного. Она не говорил вслух. Даже не шевельнулся. Просто позволил этой мысли укорениться. Мысль не была пугающей. Наоборот — впервые в жизни мысль «на всю жизнь» не звучала как ловушка. Она звучала как подарок. Дариан представил: утро с ним. Годы с ним. Не как сказку, не как мечту, а как что-то достижимое, спокойное и настоящее. В этих образах не было блеска и драмы. Был свет: приглушённый, как от лампы в вечерней комнате. Был смех. Была рука, которую не нужно просить остаться. И в ту секунду Дариан понял: она не боится. Он готов. Не потому что всё позади. А потому что впервые — рядом с Эсмондом — он знает, что даже если прошлое снова напомнит о себе, Эсмонд будет рядом. Не чтобы спасти, а чтобы идти рядом. Идти. Всё равно. С любовью. Эсмонд с Дарианом так ещё полежали некоторое время, а потом пошли в душ. Эсмонд обдумывал поведение Дариана… и представлял, как бы на его месте повела себя в этой ситуации Ида.

* * *

Пустота. Не гнетущая — просто тихая, тянущаяся изнутри. Такой стала жизнь Вэнса за последнее время. Он лежал, глядя в потолок, сжав пальцы, и чувствовал, как каждый день повторяется — без вдохновения, без смысла. Он больше не был тем, кем себя знал. Не весельчаком. Не искрой. Осталась только тень — тише, уставшая, чужая. И самое трудное — ненужная. Он пытался собрать себя заново. Но всё, что находил, — обломки. Страх не отпускал: что, если новый он — закрытый, ранимый — просто никому не интересен? Ни зрителям. Ни миру. Ни ему самому. Он скучал по сцене. Но сильнее — по вниманию. По отклику. По тому, как раньше можно было выложить любую ерунду и получить сотни реакций. А теперь — тишина. И с каждым днём она становилась всё громче. Он снова открыл видео, которое Дариан ещё раньше записал на телефон Вэнса, ведь у самого Дариана скорее всего телефон был разряжен. Вэнс смотрел не ради удовольствия. Просто потому, что в нём всё ещё было что-то живое. Дариан. Его голос. Смех. Стон. Что-то в этом отзывалось болью — и одновременно искрой. И эта искра стала мыслью… блин, Дариан ведь доверил это видео своему лучшему другу. — Это ведь звук. Смог сказать Вэнс. Настоящий. Живой. Тёплый. Мысль казалась неправильной. Но другого выхода уже не было. Он открыл софт, загрузил сэмпл. Подогнал ритм, добавил бас. Фразы из видео — короткие, обрезанные, но не искажая голос — всё легло в основу. Он пел поверх. Добавлял шум, сбивал темп, создавал атмосферу. И вдруг всё стало цельным. Музыкой. Напоминанием, что он ещё что-то может. Это был не просто трек. Это был крик: заметьте меня. Он выложил его в приватный аккаунт. Без имени, без обложки. Просто — «track_19». Никому не сказал. И почувствовал не облегчение, но хоть какое-то движение. Что-то, что может напомнить о нём миру. Желание получить деньги за музыку хотя бы из приватного канала было слишком огромным… но ведь это приватный канал, и подписчики, которые платят за пребывание в этом канале вряд ли станут распространять трек, особенно, если Вэнс попросит этого не делать. Так что Вэнс об этом предупредил, и выложил трек. Айзи же, один из немногих активных подписчиков Вэнса, наткнулся на трек почти сразу. Слушал без особого интереса, пока не узнал голос. Он замер. Всё в нём сжалось. Это был голос Дариана… и такие противные слова. Он не мог ошибиться. Голос, интонация, дыхание — слишком знакомые. И такие противные слова. Вот он какой, смазливый художник на самом деле. Айзи помнил всю ту боль, которую Дариан ему причинил. То, как Дариан с безразличием к нему отнесся. И теперь его маска спадёт благодаря Айзи. Айзи быстро создал фейковый аккаунт. Без лишних слов. Просто выложил фрагмент аудио. Подписал: «Послушайте. Вот, кто такой Дариан. Или точнее, Пурпурный лис. Что, не узнаёте голос своего любимого художника?» Айзи радовался. Интересно будет понаблюдать, как та популярность Дариана, которую он так трепетно собирал по кусочкам теперь пойдёт ко дну.