Зимний ориентир

      Странная привычка приезжать к своему знакомому именно зимой хвостиком преследовала Дадзая. Он помнил о Достоевском, когда распускались первые цветы яблони; когда красное искусственное дерево в его саду становилось более неподходящим к зелёному летнему фону; когда Ацуши-кун дарил шарф, чтобы было теплее во время осенних морозов. Дадзай помнил о Достоевском всегда, благо, не видел во снах, но приезжает почему-то только зимой и регулярно. Достоевский никак не комментирует.       Российские хрущёвки и сталинки в северной столице иногда приводили в ужас и непонимание. Возможно, будь Дадзаю менее всё равно и более скучно, он бы расспросил Фёдора об этих потрёпанных и старых кирпичах. Возможно. Фёдор зачастую ходит молча, гуляет молча, сильнее кутается в меховое пальто и всего на несколько секунд прерывает молчание, рассказывая о проходимых достопримечательностях. Дадзай знает о памятнике в центре Санкт-Петербурга, Ледовом Дворце и ещё паре тройке популярных мест. Дадзай не знает, почему он до сих пор в России.       Они иногда гуляют. Самую малость. Вместе что-то покупая в магазинах и просто прогуливаясь, Дадзай не чувствует себя инородно. Если бы его попросили нарисовать себя, он бы зарисовал очертания человека и чёрную дыру в груди. С Дост-куном же эта дыра меньше давила на рёбра и особо не напоминала о прошедших днях. О мотивах Дост-куна никто не заикался.       Но Дадзай уверен, что у них причины схожи. У них постоянно находятся общие точки соприкосновения, хотят они того или нет. Если Дадзай секундно забывается на морозящих улицах и в центре, кажется, севера, а не северной столицы, то Достоевский, вероятно, отыскивает свою отраду в холоде и присутствии человека, отдающего холода не меньше, чем нынешняя погода.       — Ну что, хочешь, да? Хочешь же, вижу по глазам! Оп-ля! — Дадзай в который раз веселится, дразня дворняжку кормом и самостоятельно съедая его. Собака крутится вокруг него, виляет хвостом, и Дадзай почему-то вспоминает о Чуе в Японии и загривком чувствует, что собаке не до шуток.       — Не рекомендую. Она может выхватить корм из рук, — легонько пугая выпавшего из мира Дадзая, отзывается Достоевский, выходя из цветочного магазина. Дадзай снова шугается, когда собака, подпрыгнув, зубами цапает упаковку и убегает, чуть ли не задевая клыками кожу руки. Фёдор, молча развернувшись, уходит к следующему магазину.       — Почему мы ходим по магазинами, но ты ничего не покупаешь? — Осаму прячет руки в карманах, подбородком поправляет синий шарф в клетку от Ацуши-куна и не торопится нагонять своего собеседника.       — Хочу кое-что проверить, — следует после небольшого молчания. Осаму, якобы понимающе поднимая брови, привычно разглядывает проходимые сталинки. Кажется, у Дост-куна свои проблемы, связанные с… Жуковским? Русские фамилии язык не проворачивает.       Они проходят один из небольших отелей, куда Дадзай въезжает сразу после приезда. Декабрь, зима подмораживает до безобразия, и каждый раз он останавливается в современной гостинице, оплачивая три дня — время привыкания к климату, обхода столицы и прогулки с Фёдором. Это осталось привычкой с самого первого визита в Россию, когда он, Дадзай, и Чуя оплатили три дня в отеле и на четвёртый сели на самолёт. Тогда-то Дадзай и познакомился с Достоевским.       Два парня, прошедшие вперёд, искажаются в недовольной гримасе, и один другому жалуется на железную ручку магазина, замёрзшую и прилипшую к коже.       — Иногда раздражает глупость людей, — ничто не выдаёт раздражение Фёдора: как всегда равнодушное лицо, расслабленные брови, руки по бокам. Дадзай смеряет его взглядом, легонько усмехается и отвечает в своей привычной манере:       — Тем они интереснее.       Очередь постепенно расходится, Фёдор один раз посмотрел на Дадзая, видимо, думая об их различиях и схожести, и теперь бездумно буравит взглядом полки с медикаментами и этикетками.       Они в первый раз встретились по чистой случайности: Дадзай за долгое время остановился у одной из аптек, попросил Чую подождать на улице, а сам кое-как управился с кассиршей, на английском и ломанном русском объясняя название бинтов. На удивление, она поняла относительно быстро, пробила покупку, а на той самой улице, где ждал рассерженный и замёрзший Чуя, с Осаму взглядом пересёкся Достоевский.       — Что будете брать? — Очередь рассосалась, Дадзай остаётся у витрины, но стоит ему заметить таблетки заграничного производства, которыми он пытался отравиться лет так десять назад, как спустя секунду возникает у кассы, крутясь возле плеча Фёдора. Тот уже во второй раз смотрит на Осаму, ничего не спросив. Дадзай должен уехать ближе к январю.       Василий Жуковский — знакомый Достоевского; когда Дадзай его впервые встретил, то еле вытерпел беседы с ним и Фёдором за одним столом. Постоянные упоминания бога, разговор, выходивший на манер светских бесед, и обсуждение русской классики — Дадзай держался некоторое время, молча пытался понять русский язык (больше понимал мимику Достоевского и читал по его губам), но потом, бросив глупую отмазку, вышел из помещения небольшого кафе. А ещё Жуковский был причастен к инциденту пять лет назад и знаком с деятельностью Осаму. В тот день Дадзай, находясь на зимнем проспекте Санкт-Петербурга в одиночку, не особо понимал, что он в России забыл.       И до сих пор не понимает. Спустя первые три дня пребывания в Петербурге он переехал к Фёдору на одноместную квартиру, и диван, на котором он спит, удивительно очень мягкий, хотя пару ночей он просто привыкал ко сну не в футоне. И в редкие моменты молча захлёбывался разрывом в грудной клетке. Ощущение, что с минуты на минуту должно было произойти либо его разоблачение (он делал что-то не так?), либо что-то более страшное. Дадзай не понимает две вещи: почему каждую зиму приезжает в Россию и себя. Фёдор ничего не замечает, но, право, Дадзай готов поспорить на все свои пожитки, чувствует себя похоже.       Похоже ночами зажатость отпускает на пару мгновений и сжимает горло. Сжимает всё воплощение, всю сущность — такую отвратную и мерзкую. На ухо твердит, что всё ошибка. Ты ошибка. И внутри растёт что-то. Дадзай никогда не чувствовал страх. Он никогда не будет узнавать, что регулярно пережимает всего его и выжимает, напевая мерзким — своим — голосом, что всё не то и всё не так. Ему всё равно. Фёдору, право, тоже.       Тихий скрип половицы и включённый свет падает на небольшую часть зала. Дадзай, не успевший заснуть, приоткрывает глаза и ловит звук наполняющей стакан воды.       — Кошмары? — притворно-сонным голосом удивляет Дадзай, появившись в дверном проёме, зевая и слабо пугая Достоевского. Тот, аккуратно отняв стакан от губ и чуть не поперхнувшись, оборачивается к Осаму. Видимо, до сих пор не привык?       — Да, — после небольшого молчания следует ответ. Дост-кун без меховой и потрёпанной шапки-ушанки, в мятой рубашке, напоминающей пижаму, и странных штанах. Дадзай автоматически складывает руки на груди, пальцами едва прикрывая бинты на локтях, пока Фёдор выливает оставшуюся воду в раковину и открывает шкафчик с небольшой коробкой-аптечкой внутри. Оборачиваясь на Осаму, с секунду фокусирует уставший до мозга костей взгляд и замечает чужой жест: — Чего не спишь?       Тут заснёшь. Дадзай снова притворно зевает, отмахиваясь и что-то шелестя про мешающий свет на кухне, забирает взятый только что стакан Фёдора и наливает воду из-под крана. Странную привычку грызть ногти и кожу вокруг них он заметил сразу, сейчас же снисходительно смеряет взглядом убитые в мясо огрызки от ногтей Достоевского. Тот немного дрожащими руками рыщет пластыри, его плечо незаметно дёргается.       — Что? — Дост-кун, видимо, не любит чужого пристального взгляда на себе. В этом они с Осаму похожи.       — Привык к холоду? — Дадзай, молча подходя, без физических вмешательств отодвигает Фёдора от шкафчика, самостоятельно перемешивая пластинки с таблетками. — У тебя отопление на минимуме.       Фёдор не отвечает, Дадзай постоянно здесь спит под толстым одеялом, которое вообще не спасает. Его догадка в один день подтвердилась: батареи едва тёплые, видимо, чтобы во время сна не окоченеть от холода до летального исхода. Было бы неплохо. Есть какая-то собственная отрада в покалывающем спину холоде.       Дадзай, наконец-то отрыв пластыри в огромном скопище бесполезного хлама (пластинки даже наполовину не использованы), хватает перекись вне коробки и поворачивается к притихшему Фёдор-куну. Он сначала смотрит в пол, медленно-медленно осматривает найденное добро в чужих руках и наконец-то поднимает взгляд на самого Дадзая; глядит не исподлобья, не тяжело и не сморщенно, а точно с огромным недоверием и непониманием. Последнее добавляют мешки под глазами.       — Давай руки.       Достоевский сомневается. Терпение, только терпение. Кажется, воспетая в обществе эмпатия должна получать лучики счастья от человека, к которому её применили. Только, видимо, Фёдор помнит, в какую сторону Дадзай привык направлять свою эмпатию.       — Ну, Дост-кун, — Осаму расплывается в улыбке, — у тебя руки трясутся, сейчас провозишься, как старушка, пару минут, и мне весь сон перебьёшь.       Фёдор, недоверчиво осмотрев пластыри и перекись, всё-таки протягивает правую руку. Перекись льётся на покусанные пальцы, редко попадая на пол благодаря подставленной руке Осаму. Молчание.       — Давай другую.       Дадзай отряхивает ладонь в раковину и встречает непонимающее выражение лица. Фёдор медлит, снова проверяет наличие пластырей и всё-таки протягивает вторую руку: она не лучше; на боковой части, переходя на запястье — укус зубов, повредивший кожу до крови. Лишь перекись льётся сквозь пальцы, на кисть и полностью стекает на пол.       С самого начала укус был замечен, был виднее тёмных глаз Фёдор-куна и сальных-сальных волос. С самого начала Осаму понял, что не он один ночью страдает от странных чувств и ощущений. Не он один может рвать бинты на руках. Он не один мучается от самого себя.       Упаковка от пластырей летит обратно в коробку, перекись ставится рядом, Фёдор странно разглядывает обработанную руку под скрип закрытия дверцы. Явно хочет сказать что-то ещё, но Дадзай, не удосужив его долгим взглядом, отчасти комично отряхивает руки друг о друга и, отправившись к своему дивану, собирается пожелать ночи без кошмаров.       — Осаму. — Названный плавно тормозит и повседневно оборачивается. — Я планирую после твоего отъезда уехать в Омск на неопределённое время. Не знаю, сможем ли мы встретиться в следующем году.       Холод неожиданно пропадает, уступая странным мурашкам по коже. Взгляд неопределённо пробегается по привычному кухонному гарнитуру. Осаму моргает и как-то странно даже для самого себя молчит. Стоит ему поймать непонимающие нотки, исходящие от обратившего на него внимание Фёдора, как сразу берёт себя в руки:       — Фёдор-ку-ун, тебе необязательно придумывать какие-то отговорки, чтобы не видеться со мной.       — Нет, — Достоевский опускает руку, — я уезжаю в Омск. Чтобы избавиться от тебя, мне хватит просто сказать об этом.       И пол не холодит, Фёдор не рубит взглядом, а кухня привычно светит желтоватой лампой. Дадзай снова не понимает ни себя, ни мир, он снова остаётся один на один со странным чувством изменённой реальности и потеплевшими, как перед волнительным событием, руками. Он не должен чувствовать всего, что сейчас отражается на его молчании и отрицательно влияет на изменившееся выражение лица Достоевского. Он не должен, солнечное сплетение странно сдавливает, он не должен. Ему всё равно. Дост-кун безлично скользит по протёртому под столом ламинату.       — Если хочешь, то я дам тебе свой адрес в Омске. Сможешь приехать.       И он, не дожидаясь ответной реакции, проходит мимо Осаму, прямо к своей комнате. Тот, разглядывая уже пустующее место на кухне, задумчиво высовывает язык, усмехается и тихо смеётся, спиной чувствуя тот же непонимающий взгляд.       Они впервые встретились у обычной аптеки лет пять назад. Компания Мори-сана отдала в долг большие деньги нелегальной и неофициальной компании Дост-куна, которую и компанией назвать было трудно. Как и ожидалось, в установленные рамки должники не уложились, посредники были убиты, и Мори-сан отправил на, грубо говоря, переговоры своих подчинённых: Чую и Дадзая. Спустя три дня поисков по всему Санкт-Петербургу, где точно проживали более-менее важные люди-должники, Чуя уже настроился возвращаться без выполненной миссии. Только вот за пару часов до вылета Дадзай наконец-то вычислил передвижения Достоевского по взломанной системе камер наблюдения и специально остановился у аптеки, ничего не сказав Чуе (он так весело бесится).       — Рад вам, как Фамусовы обрадовались возвращению Чацкого, — на чистом русском заговорил в первую встречу Фёдор, сбивая с толку Накахару и приводя в слабое удовлетворение Дадзая.       — Чуя, поезжай в аэропорт и скажи боссу, что всё под контролем.       — Что? Дадзай, придурок, ты что удумал?!       Дадзай лишь подмигнул и, зашагав, сразу привлёк внимание сонного тогда Фёдора, завлекая в разговор и идя нога в ногу с ним по проспекту. В спину ещё раз прилетел крик Чуи, что Осаму придурок последний, а после отчаянный вздох. Всё вышло так, как было задумано: Фёдор объяснил ситуацию и про найденный полицией след на них, они договорились об отсрочке и процентах, немного поболтали, и Дадзай докинул ещё одно негласное условие в их договор, приносящий приятный бонус компании Мори-сана. Фёдор, почти усмехнувшись, немного подумал и согласился.       — Приезжай следующей зимой, — Фёдор, отойдя от перегородки у замёрзшей реки Невы, за долгое время беседы встретился взглядом с Осаму.       — Зачем? — Дадзай удивился такому странному предложению и специально возобновил в голове пути отступления, если за ними велась слежка.       — Проведу консультацию.       — Что? <      Молчание. Дадзай, подумав, понимающе дёрнул бровями:       — Точно. — Фёдор благодарно ему едва-едва кивнул. — Хорошо, до встречи следующей зимой.       — До встречи, — Достоевский удалялся в совершенно другом направлении, от которого они шли.       — Дост-кун, а ты куда?       — На кладбище.       И Дадзай не понимает ни себя, ни свои чувства, но чётко осознает, когда спустя год покупает билеты в Омск с двумя пересадками. И не чувствует ничего, кроме зимнего мороза на щеках и спокойную гладь в груди, видя помятого и до ужаса уставшего Фёдора, открывающего уже двухместную квартиру в Омске. Как выяснилось позже, они сильно поссорились с коллегой (Тургеневым?), и он решил на время съехать в другие российские дали. Фёдор точно не договаривает, но Дадзай понимает. Кажется, им никогда не станет лучше, осознание дна, на котором они существуют, накатывает волнами и ночами, но сейчас, гуляя по окраинам и наслаждаясь зимней природой, думается, что они не безнадёжны.