Воспоминания о Контракте, Обещание Свободы

Лишиться глаза бога означало потерять все амбиции, означало погрузиться в глубины разума и задохнуться от сожалений и страхов. По крайней мере, для смертных это означало поддаться тьме, но не для последнего якши, который в любом случае ежедневно боролся с тяжестью кармического долга, хотя потеря Видения тоже повлияла на него — как и все, что имело к этому отношение. Но всему свое время. Венти сказал, что историю лучше всего рассказывать с самого начала, украшенную метафорами, чтобы у слов выросли крылья и они могли свободно летать в воображении слушателей. Сяо потерял свои крылья, если они у него когда-либо были, был связан цепями, которые знал только он, и хотя он был тихим, он не верил, что когда-нибудь сможет достичь высот Венти словами или делами. По мнению Венти, в этом не было необходимости. Когда Сяо заговорил, его слова были ясными, резкими и честными. Он имел в виду каждое предложение, когда формулировал его, например, это обещание, выкованное прошлым пламенем: что бы ни случилось, Сяо всегда будет поддерживать своего архонта в меру своих возможностей. В конце концов, этот якша знал две стороны истории: голос контракта и обещание свободы, и он любил и то, и другое, и оба он потерял в какой-то момент истории, которую решил рассказать. Решил рассказать, потому что контракт контрактов был выполнен и началась эпоха людей — но в меньшем масштабе обязанности Сяо шли рука об руку с его вновь обретенными желаниями, стремлением, которое он долго подавлял в глубине своей души. Кто-то однажды сказал, что история, которая началась со смерти, не может быть хорошей, но для Сяо это означало открытие новой главы сказок. -x- Сяо большую часть времени не покидал гостиницу Ваншу, кроме как для охоты на врагов, и привык к своему собственному одиночеству. На самой высокой вершине этого древнего дерева, которое он называл домом, он мог наблюдать за большей частью гавани Ли Юэ издалека в любом случае, и даже больше, когда он считал линию горизонта и свободный полет птиц. Уходить не было необходимости. Ему нравилось быть здесь, наверху. В тот роковой день, который ознаменовал конец и новое начало, Сяо наблюдал за Обрядом Спуска со своего обычного места, не отводя взгляда, чтобы не пропустить ни секунды. Воздух задрожал с его прибытием, облака осветились ярким сиянием, и ранняя кончина Рекса Ляписа буквально потрясла небо и землю, когда удар молнии разорвал тяжелые облака на части. Внезапно он безжизненно упал на землю, увиденный как смертными, так и бессмертными глазами, вызвав еще одно землетрясение. Потрясенный, не верящий, Сяо затем покинул гостиницу Ваншу в безумном порыве, чтобы смешаться с человеческой толпой после того, что могло быть вечностью лет добровольного отсутствия — бессмертные не измеряют время, как смертные, — и в Золотом Доме он в последний раз разыскал эксувию. Как это могло случиться? Все казалось не на своем месте. Тот, у которого были ответы на вопросы Сяо, исчез. И Сяо не был уверен, зачем он пришел сюда, почему бы ему не остаться в стороне от этого дела, как он всегда делал, когда его помощи не просили? Ли Юэ Цисин, казалось, достаточно хорошо справлялась сама по себе. Думать самому, это было трудно. Возможно, пребывание здесь было таким же подтверждением истины, как и последнее прощание с человеком, на которого он равнялся, хотя они с Рексом Ляписом не часто разговаривали друг с другом в последние десятилетия. Ни один из них не сделал этого после окончания войны Архонтов. Сяо пожалел об этом. Сяо воспользовался своим Видением (благословением Архонта Анемо), чтобы броситься вперед, преодолев последний отрезок расстояния, и остановился, чтобы неохотно положить руку на эксувию, последнее выражение благодарности, которое Рекс Ляпис при жизни едва ли оценил. -x-

«Амбиции воина — это не ожидание благодарности или награды, Алатус.

Храни это в своем сердце. Мне это ни к чему».

-x- Был бы Рекс Ляпис против этого визита? Какое раздражающее чувство — не иметь ответа на этот вопрос. Конечно, вторжение Сяо на чужую территорию не осталось незамеченным. Гань Юй знала, как ступать по каменным плиткам Золотого Дома так, чтобы ее шаги были едва слышны даже для ушей якши, и поэтому, не оборачиваясь, он знал, что это она, еще до того, как она тихо позвала его по имени. Она тоже никогда не забывала, как незаметно передвигаться среди людей, что было общим и у нее, и у Сяо, если это было одной из немногих вещей, которые у них были общими. Возможно, он не часто бывал в Ли Юэ, но движение в качестве тени было чем-то, с чем человек либо родился и мог это делать естественным образом, либо, должно быть, потратил годы экстремальных тренировок, чтобы развить эту способность. Сяо убрал руку с эксувии, отступил на почтительное расстояние и сжал руку в кулак рядом с бедром. Теперь он чувствовал, что злоупотребил гостеприимством, и вся тяжесть навалилась на его плечи. Это больше не было его местом (больше не было места рядом с Рексом Ляписом, когда Рекса Ляписа больше не было), и он больше не был связан своими обязанностями по контракту. И все же новое, застенчивое чувство тоже было в его груди, побуждая его задать этот вопрос вслух в своем сердце. — Интересно, чувствовал ли он боль в свои последние минуты. — Я не знаю. — Гань Юй остановилась на том же почтительном расстоянии, на котором Сяо стоял от эксувии, сложив руки на коленях. Она не стала бы по-человечески отвечать доброй ложью, чтобы заставить его чувствовать себя лучше. В любом случае, ничто не было более исцеляющим, чем правда. Сяо ценил это в ней. — Рекс Ляпис однажды сказал мне, что для воина милосерднее умереть быстрой смертью, чем умереть от такой ползучей, как эрозия, — добавила Гань Юй. Она казалась старше, когда из ее голоса капала усталость. Должно быть, ей тоже тяжело. — Я верю, что в каком-то смысле он был прав, Сяо. — Ты называешь это милосердием. — Сяо обернулся с недоверчивым лицом и встретился глазами с Гань Юй, прерывисто дыша. Она не знала, что ее слова вызвали в его сознании, какие воспоминания на мгновение всплыли перед его внутренним взором: товарищи якши, поддающиеся кармическому долгу, сходящие с ума от ярости и сожалений, потому что прошлое не допускало милосердия, бездумно убивающие, не способные отличить друга от врага, умирающие. Их крики против судьбы, их мольбы о том, чтобы это прекратилось, оглушительная тишина. Собственные ненавистные голоса в его голове, которые никогда не успокаивались. И из-за милосердия двух архонтов, Сяо, все еще борющийся с той же судьбой по сей день — как было хоть что-то из этого милосердия? Мог ли Рекс Ляпис ошибаться? Откуда взялась эта мысль? Гань Юй растянула уголки рта в улыбке, и Сяо вздохнул громче, чем намеревался, отворачивая голову, соглашаясь: «Может быть, и так». Учитывая альтернативы, которые предлагал ход его мыслей, таким образом он мог бы вернуть свой долг, медленно, но верно. -x- Оттуда и все, что произошло после этого, что-то во всем Ли Юэ изменилось, но это было не так очевидно, как изменение ландшафта, людей или погоды. Когда Сяо смотрел на равнины, они казались такими же, как всегда, и когда он взобрался на дерево гостиницы Ваншу и позволил своим волосам и одежде развеваться на ветру, он чувствовал себя так же, как всегда. Люди не чаще обращались к нему за помощью, жертвоприношения приносились ему редко, его помощь почти не требовалась, и за исключением тех случаев, когда Сяо сам чувствовал кармическое влияние и намеревался справиться с ним, он оставался скрытым от любопытных глаз. Он не понимал, что перемена произошла и в нем самом. Однажды (не какой-то конкретный день, просто один день) ноги Сяо сами понесли его на север, через границы Ли Юэ. Он шел по следам Ордена Бездны в отдаленную область, которая была полна злой энергии, и Сяо подумал, не стоит ли ему рискнуть глубже. Вместо того, чтобы войти в указанный домен, он, наконец, решил направиться туда, откуда шли следы. Оглядываясь назад, Сяо мог бы сказать, что голос контракта и долга достаточно затих, чтобы позволить ему услышать заманчивый зов свободы, о которой он и не подозревал, что подсознательно жаждал. Он знал это так, как знают старого друга, но чувствовал себя чужим после долгой разлуки. Домен был оправданием — однако это осознание было в ближайшем будущем, когда Сяо узнает об этом. Во-первых, они должны были встретиться и узнать душу друг друга. Следуя по незнакомым следам, Сяо обнаружил, что идет по чужой территории, следуя туда, куда вели его ноги. Он давно оставил Склон Уван где-то за левым плечом, это он знал, и теперь скалистый утес у его руки, который был его проводником весь этот путь, медленно таял, превращаясь в замшелый камень и теплые деревья, указывая границу Ли Юэ. Мондштадт, даже его края, даже вид на пейзаж издалека, уже казался таким непохожим на Ли Юэ. Приветствуя там, где Ли Юэ суетился с занятыми людьми. Совсем другой вид спокойствия, чем на долинах Гуйли. Оживленный, на самом деле. Справа от него в отдалении стоял богатый дом, такой великолепный и высокий, что его крыши были видны из-за мягких холмов. Сяо задавался вопросом, может ли кто-нибудь, живущий там, быть связан с его поисками, но решил в любом случае избегать этого, потому что он пришел сюда не для того, чтобы его видели. Прежде чем сделать еще один шаг, пальцы Сяо задержались на камне рядом с ним, поскольку якша не хотел отпускать последнее знакомое. Один вдох. Может быть, вдох, чтобы набраться храбрости, может быть, чтобы отрегулировать дыхание воина. Сделав следующий шаг, Сяо убрал руку и ступил на землю Мондштадта. В этот первый раз, когда Сяо поехал в Мондштадт по собственной воле, он прятался от людских глаз в сельской местности. Он вошел в город незамеченным, бродил по улицам, не привлекая внимания, и просто осматривал окрестности: люди сидели в красивых пейзажах, разговаривали, рыцари ходили вокруг, делая свою работу, сестры из церкви на самой вершине Мондштадта выступали среди благочестивых верующих. А затем было еще одно представление, которое привлекло внимание Сяо — под ногами гигантской статуи под собором, Архонта Анемо. Там был бард, натягивающий лиру, поющий для заинтересованных слушателей, его голос был чистым и эмоциональным. Что-то в нем заставило Сяо остановиться, чтобы послушать, заставило его изменить свои приоритеты и остаться. Он остановился, чтобы встать за колонной дорожки, широко огибающей статую Архонта Анемо, метнулся от одной к другой, чтобы подойти ближе, но оставался невидимым, оставаясь в тени. Здесь, ближе всего, к чему он осмелился подойти, он прислонился спиной к гладкому камню позади себя и приготовился слушать рассказ барда. Рекс Ляпис любил рассказчика в одном из чайных домиков Ли Юэ и часто посещал это место, чтобы послушать его, в частности. Он сказал Сяо, что у людей есть интересный способ восприятия и рассказа истории, такой отличный от вечно запоминающегося разума, такой уникальный. Истории этого барда были… различными. Сяо никогда не проявлял особого интереса к историям смертных, учитывая, насколько неточными они были о Войне Архонтов, о вещах, которые его разум помнил слишком хорошо (хотя везде были исключения). Здесь, это расслабило его. Голос барда был успокаивающим, и его слова привлекали Сяо так, что он слушал так, как будто эта песня была причиной, по которой он приехал в Мондштадт, а не по прихоти. Даже голоса в его голове успокоились. История была о рыжеволосом воине, его голову целовали и ласкали губы огненной феи, его души коснулся Архонт-Пиротехник, история, которую Сяо не знал и даже не слышал раньше. Было ли это частью истории Мондштадта? Сяо прислонился затылком к камню и соскользнул вниз, чтобы удобнее сесть, также расслабив плечи. По какой-то причине он почувствовал что-то знакомое, как будто однажды уже был в подобной ситуации, но не мог вспомнить почему. Он просто слушал, пока последние звуки песни не стихли и не разразились бурными аплодисментами — наградой барду. — Дорогие мондштадтцы, спасибо вам за вашу прекрасную похвалу! Я с радостью приму ваше предложение купить вашему любимому барду вино из Одуванчиков! Сяо почувствовал укол разочарования. Жаль, что бард закончил… голос барда принес глубокую тишину в сознание Сяо и дал голос тоске внутри него, о которой он и не подозревал, что спала там. Это причиняло боль, жгло в груди. Его сердце билось быстрее, а ладони вспотели от волнения. Это сбивало с толку, тревожило так, как тревожило все неизвестное. Просто это — это не казалось незнакомым Сяо. Как он мог сразу разобраться в этой путанице, поселившейся в его голове? Когда Сяо покинул Мондштадт так же быстро, как и прибыл сюда (убегая), он неосознанно ушел с большим, чем пришел. Точнее, мелодия, похожая на мягкий дух в его сознании, но теплая, как объятие, последовала за ним домой. Настойчиво, с тех пор он барахтался вокруг ненавистных кармических голосов в его голове, приходил и исчезал из его мыслей непрошеным во время всего, что он делал. В следующие дни Сяо напевал ее, когда шел домой или ел, пытаясь убрать ее с путей своего горла. Это было так настойчиво, что, когда он отдыхал в тени, он проявил свою флейту, поднес ее к губам и превратил гудение духа в мелодию, которую унес ветер. Он играл неправильно, он знал это, и это злило его, потому что, хотя он и не помнил слов истории, потому что рифмы были обычаями барда, он помнил мелодию в своем сердце, а не пальцами. Когда он играл в нее, она казалась… выключенной. Как будто он оскорблял песню. Он прокрутил ее снова, и снова, и снова. Повторил ту часть, которая его расстроила, изменил ноты, чтобы они соответствовали его памяти. — Ты учишь новую мелодию? Песня кажется незнакомой. — Верр Голдет вышла на балкон и поставила тарелку с миндальным тофу на перила, говоря в пустоту, потому что они оба знали, что Сяо всегда прислушивался к звуку своего имени. Она повернулась и прислонилась к перилам рядом с тарелкой, положив обе руки на дерево позади себя, и сегодня казалась разговорчивой. Ее глаза метнулись по сторонам, так как она не могла видеть его, если он не хотел, чтобы его видели, но, как было очевидно из ее слов, его игра на флейте была услышана. — Ты подобрал это во время своего путешествия? — Нет. — Сяо перенес свой вес и прыгнул вперед, появившись на балконе в следующее мгновение ока. Он проигнорировал удивленный вздох Верр Голдет и взял палочками для еды кусочек тофу, хмуро глядя на свою еду. Похоже, он тоже был разговорчив. — Украдена, — смиренно поправил он ее. — Украдена? — Верр Голдет слегка рассмеялась, но он знал ее достаточно долго, чтобы сказать, что она не издевалась над ним своими вопросами. — Как ты можешь украсть музыку? — Я тайно подслушивал. Музыка предназначалась для аудитории, которая вознаградила барда своей признательностью. Я взял песню с собой без его одобрения, ничего не дав взамен. Это значит, что я ее украл. — Хм. — Верр Голдет скрестила руки на груди. Иногда она не была уверена, что понимает, но говорила себе, что Сяо прожил дольше ее и поэтому видит вещи по-другому. — Тогда еще не поздно отплатить тем же, — предложила она. Сяо взял еще один кусочек тофу, прожевал, проглотил. Было еще кое-что, что беспокоило его в краже песни. Вкус взятых снов растаял на его языке и напомнил ему, почему взятие мелодии так сильно расстроило его. Это была еще одна вещь, которую он никогда больше не хотел делать. Итак, возвращение в Мондштадт… какая это была заманчивая мысль.