Тот самый художник

Энтони сжимает в руках краденое полотно, старательно укутанное в чудом незапятнанные тряпки. Англичанин безбожно пьет. В первое время он оправдывался горем, заглушать душевную боль спиртом казалось ему достойной идеей. Во вторую неделю такой жизни стало холодно, желание согреться кричало визгливо, заглушая всякий оставшийся здравый смысл. В прошлую ночь его ограбили, чудом не заметя холст. На худые же средства Энтони решает покончить с никчемным существованием, вновь обращаясь к бутылке. Не было никакого Энтони Дж. Кросса — безбородого англичанина с холодной грудью и удивительной улыбкой. Но вот забытый всеми бродяга, хмельной и беззубый, и сейчас валяется на краю Петербурга. Единственная ценность — картина, изображающая белокурого юношу с голубыми, невозможно грустными, глазами. Бродяга не смеет глядеть на своего ангела. Он забывается, не чувствуя обморожение. Рассуждать о смысле бытия и причинах не хочется, Энтони закрывает глаза. С усилием вздыхая и прижимая к себе образ, он прячется за ним. — Кроули, это ты? — тихий голос кажется приятным сновиденьем, — ох, дорогой, кажется это не совсем ты. Энтони продолжает молчать, тогда голос приближается к самому уху. Легким движением руки неизвестный смещает картину в сторону, нависая над англичанином. — Узнаешь ли ты меня? Я Азирафель. Ты писал «Запечатленного ангела», помнишь? Энтони хочет открыть глаза, но его мягко останавливают: — Тебе нельзя меня видеть. Энтони? Я сожалею о том, что тебе пришлось пережить из-за меня в обеих жизнях. Я один из худших ангелов, не находишь? Энтони неопределенно дергает плечом: — Я тот самый художник? А ты? — Кроу... Да, Энтони, но тебе нельзя знать подробности, — с каким-то сожалением произносит эти слова юноша, — позволь сделать то, что задолжал перерождение назад. Руки уверенно перемещаются куда-то за спину, юноша прижимается к умирающему, полюбившему на свое несчастье образ ангела в коридорах холодного русского поместья. — Расскажи мне обо всем. Этот час наш. Они лежали в объятиях. Одинокий и жалкий человек, впервые прикоснувшийся к любви, весь в блевотной крови, и сострадательное существо, которое своими крыльями грело обоих. До последнего вздоха они принадлежали друг другу.

«— Эй, Азирафель, обернись ко мне!

Требовательный голос художника с длинными распущенными рыжими волосами заставляет Азирафеля забавно поморщить нос:

— Кроули, ты пишешь утро. Мне должно благословить монахиню в двухстах милях отсюда, в сумерках она заимеет дитя в утробе.

— И дьявол, — ухмылка, — а я брежу желанием запечатлеть своего ангела на этом холсте со всем его небесным величием.

— Ты очарователен даже когда бранишься, — улыбается Азирафель, впрочем, меняя выражение на омраченное, — Но ведь ты смертен, такая неурядица разлучит нас.

Художник роняет кисть, с кашлем он тянется за ней вниз. Отдышавшись, Кроули решается спросить, слегка нахмуря лоб:

— Это тебе птички напели?

— Очевидно, — с тоской отзывается натурщик, — я не смирюсь с этим, мой дорогой.

— Я всегда буду рядом, мой ангел.»