Их борьба

Они шли к этому медленно, но неизбежно. И с самого начала Дана знала, что никогда не сможет конкурировать с его работой...нет, со всем смыслом его жизни. Поиск истины был и всегда оставался главной движущей силой в его жизни, и кто она такая, чтобы отбирать у него это ради своих эгоистичных мотивов. Именно поэтому, Скалли с таким замиранием сердца ждала его ответа на самый животрепещущий вопрос в её собственной жизни. Он сказал: "Да" и на секунду она забыла, как дышать. Предательские слёзы вырвались из глаз. Мгновенный момент счастья, который омрачился лишь одним. "Я не хочу, чтобы это встало между нами". Ведь Фокс Малдер никогда не был создан для семьи. Поначалу она не осознавала всё до конца, ведь он всячески поддерживал её, живо интересовался всеми процедурами, на которые она вынуждена была ходить, и охотно прикрывал перед начальством, когда она себя плохо чувствовала после уколов гормонами. Неуклонно, но Дана училась впускать Малдера в свою жизнь, более глубоко, чем кого бы то ни было. Единственное, о чём они не говорили, была тема её будущего материнства и его роли в этом не только как донора спермы. Где-то на задворках своего разума она позволяла себе иногда помечтать об их общем будущем, в котором он будет приходить домой, к ним домой, укачивать сына или дочь перед сном, а потом пробираться к ней самой в постель и шептать, как прошёл его день и как он скучал по ним, но реальность была далеко не такой радужной. Нет, в какой-то степени, она, и вправду, испытывала некое чувство умиротворения, пожалуй, впервые за последние несколько лет. И да, они уже перешли черту от коллег-друзей к любовникам, хотя и всячески избегали дальнейшего развития отношений, будь то совместное проживание или публичное заявление, что они теперь пара. С одной стороны это казалось правильным, секрет, связывающий их ещё крепче. Не за чем было выкрикивать о своих чувствах с крыши небоскрёба, когда нежная привязанность и так читалась в его мшистого цвета глазах. Но как не посмотри, головоломка в её мозгу никак не желала складываться, стоило ей задуматься о беременности и родах. Малдер не собирался открещиваться от отцовства, как, впрочем, и создавать семью, порой неосознанно подчёркивая этот факт, словно Дане он не был известен. Это был тот момент в их отношениях, что куда не кинь - всюду клин. Поэтому она заставила себя отказаться от планирования и предпочла попросту плыть по течению, настолько ей не свойственная черта характера, что по первости, Скалли раздражалась даже по пустякам. Он же тактично обходил подводные камни её изменчивого настроения, до тех пор, пока она не признала, что всё же счастлива с ним, несмотря ни на что. Они разберутся с этим позже. С их статусом, их работой и их ребёнком. Она переняла данное знание у Малдера, шедшего по жизни с кажущейся лёгкостью в принятии решений в постоянной изменяющемся пространстве вокруг него. Тем больнее было, когда первая попытка ЭКО провалилась. И эта неудача толкнула её довериться не тому человеку, подвергая их с Малдером отношения новому испытанию. На вторую попытку она шла уже не теша себя никакими надеждами. "Верь в чудо", - сказал он ей, но её вера никогда не распространялась на чудеса. Единственное, что она позволила себе перед очередной процедурой трансплантации, была тихая молитва в пустой церкви. Лишь она и Бог. Малдер уехал по каким-то своим личным делам, как Скалли думала, чтобы навестить могилу матери, и она решилась. Дана не хотела снова видеть жалость и боль в его глазах, как в прошлый раз, пусть тот тяжелый день и закончился потрясающе нежным сексом. Вторая попытка стала её сражением, только её. Он вернулся через несколько дней, ещё задумчивее, чем уезжал, кажется не заметив её нервного напряжения. Жизнь потекла вновь своим чередом, работа в поле перемежалась расслабленными выходными в объятиях друг друга, пока не случился Орегон. Их обоих будто отбросило назад во времени. Так удивительно было ходить по тем же местам, видеть тех же людей, но ощущать себя в этом во всём совсем по-другому. Порой она ловила его задорные взгляды в тот первый день там. Кто же знал, чем закончится для них обоих это расследование? В следующие месяцы на неё давили стены больничных палат, в которых она оказывалась всё чаще и чаще, и чувство неизвестности. Но главная душевная боль поселилась в Скалли, стоило ей ознакомится с его историей болезни и завещанием. Боже, он оставил завещание, заказал надгробие и полностью подготовился к собственной смерти. Он, но не она. Сердце их ребёнка билось быстро и чётко, в то время, как её собственное готово было разорваться и остановиться в любой момент. Но она держалась за последнюю нить, соединяющую их. Она дышала ради него, ходила на работу, бывало она на миг или два забывала, что ей вполне возможно предстоит стать матерью-одиночкой, тогда на её лице можно было увидеть слабую улыбку или былую сосредоточенность в глазах, где на долгое время поселилась тоска. Эти мгновения были её тихой гаванью в бушующем океане её тревоги. А ещё Дана стала опять вести дневник, где записывала каждое изменение, будь то утренняя тошнота или первый толчок ребёнка. Она говорила себе, что когда Малдер вернётся, то сможет прочесть его и разделить с ней все пропущенные дни. Ни за что бы Скалли не призналась себе, что этот дневник был для неё самой. То, что не давало ей сойти с ума от безысходности и затаённой обиды на него. Ведь в первый месяц, как он пропал, её разрывало от жгучего желания найти его и снова почувствовать тепло его прикосновений, но одновременно с этим тупое чувство злости поселилось в ней. Как он посмел скрыть от неё свой диагноз? Как позволил ей надеяться на счастливый исход для них? Как мог обнимать её и шептать слова любви, когда в любой момент мог умереть? И наконец, почему он так сильно хотел подарить ей ребёнка, зная, что скорее всего не доживёт до его рождения? Нет, Фокс Малдер не был создан для семьи. И по мере того, как дни проносились, а её живот округлялся, Скалли пыталась примириться с тем фактом, что он оставил её. Он целенаправленно шагнул в круг света, не страшась и не колеблясь, выбрал такой исход, ушёл с помпой, а не корчась от боли на кровати в больнице. И ей придётся уважать его выбор, даже если этот выбор не включал в себя её и их будущего ребёнка. Но Боже, как же сложно было смириться с подобным положением вещей. Поэтому, она запретила прикасаться кому бы то ни было к нему, после того, как они нашли его холодное изуродованное тело. Она больше не позволит тыкать в него инструментами и издеваться над ним. Это был импульсивный порыв, полностью лишённый логики, но она восстала, как только услышала о том, что нужно провести вскрытие. Скиннер прибывал в полном шоке, пока Доггетт оттаскивал её от бедного растерянного патологоанатома. Но ей и не требовалось воевать, он давно уже подписал бумаги, назначая Дану своим распорядителем. Они похоронили его промозглым зимним днём, когда снег лёгкими хлопьями ложился на плечи, а земля не желала крошиться в её руках, такая же промёрзшая, как её душа и тело. С этого дня она стала потихоньку учиться жить без него. Её обучение проходило тяжело, по микроскопическому шагу в день. Она по-прежнему не расторгала договор аренды и не желала упаковывать его вещи, но очистила каждую поверхность в собственной квартире от его присутствия. Она выкинула его кружку и зубную щётку, сложила смену нижнего белья и пару простых костюмов, чтобы отвезти эти вещи в Александрию. Дошло даже до того, что она отцепила от ключей его подарок-брелок, но не в силах выбросить, запрятала в дальний ящик письменного стола в их кабинете. Лишь изредка, она позволяла себе отпустить эмоции, приходя к нему и забираясь в его кровать с футболкой или рубашкой, пахнущей его одеколоном. Это было её своеобразным чистилищем, до тех пор, пока один тревожный звонок снова не перевернул всё с ног на голову. Он жив. Невероятно, непостижимо, похоже на чудо. Но она по-прежнему не верила в чудеса. Особенно, когда увидела его взгляд, полностью обхватывающий её изменившуюся фигуру. В нём плескались обескураженность, неверие(кто бы мог подумать, неверующий Фокс Малдер) и вина, как жирный гвоздь в её вновь оживающее сердце. Так это и происходило. Его отстранённость и её стоицизм. Они оба уже настроились, что эта встреча никогда не состоится, но вот он, снова пышущий здоровьем и сарказмом, а с другой стороны она, не успевающая воздвигать стены вокруг себя. И ребёнок между ними, отчаянно брыкающийся в темнице её живота. "Дана, помни, Малдер не создан для семьи". Она повторяла себе эту мантру каждый день с момента его возвращения, борясь со слезами и особым ощущением пустоты, поселившимся внутри неё. Но она заметила, что он тоже проходил своеобразный путь исцеления. Его снова мучили кошмары и, как следствие, бессонница. Его шутки стали острее, как и его скулы, когда он боролся с тем, чтобы удержать в себе еду, заверяя её, что он счастливый безработный, когда всё, чего он хотел - это вновь вернуть себе свой отдел и право принимать решения, касательно расследуемых дел. Её не сбил с толку его беззаботный тон, когда он пришёл к ней с подношениями, незаметно раня брошенными вскользь словами. "Там шла речь о семейной паре, а мы просто работаем вместе". Просто работали вместе. Она подчеркнула для себя прошедшее время этой фразы, заходя в ванную и смаргивая незаметно слёзы с глаз, проигнорировав первый толчок боли внизу живота. Но прочитав волнение и испуг в его глазах при втором, более сильном и сбивающем невольно с ног. Такое же точно волнение, что и в ту же минуту, когда она очнулась в больнице после их опасного приключения в Антарктиде. Конечно, в его сердце тоже шла нешуточная борьба.