это про тебя, кстати

Нурлан делает несколько шагов в темноту уверенно, словно в свою квартиру. За полгода он неплохо изучил обстановку, ориентируясь здесь и с закрытыми глазами, не даёт включить свет, потому что нет желания смотреть во вмазанные раскосые глаза. Нет, проблема не в раскосости, проблема в том, какие они стеклянные после мефа. Он хватает шатающегося Адиля за плечо, прибивая к стенке, обдаёт ухо горячим дыханием. — Хочешь, чтоб я тебе отсосал? — расстегивает две верхних пуговицы на рубашке. — Хочу, — одной ладонью ведет по рубашке на груди. — Бля, ты в курсе, что тебя запретить надо? За пропаганду. — Меня нельзя запрещать, — Сабуров чувствует пальцы на своей коже и губы разъезжаются в самодовольной лыбе, — меня надо хотеть. Встаëт на отлично. Адиль чуть щурится, и давит рукой на плечо. — Давай ближе к делу. Ноги сгибаются в коленях. Нурлан в такой момент думает о чистоте пола, потому что брюки на нём стоят дорого и сидят как влитые. Не хотелось бы с ними расстаться. Длинные пальцы проходятся по швам и заклёпкам на мягкой ткани, оглаживая бёдра. — Главное, чтобы ты через три секунды не кончился. Нурлан притирается носом к паху, ладони скользят на задницу, сминая её в руках. — Ооо, ты что в зал теперь ходишь? Думать получается только о том, что Сабурову идут ебучие рубашки. Выглядит дьявольски красиво. Ладно, ему и правда идëт всë. Он одинаково хорош в кроссах и при пиджаке. — Будто до этого висело, — фыркает Адиль, мешает волосы, разбивая идеальную прическу. — Ты напомнил сегодня о том, как началось всë. Было дохуя забавно. Сабуров поднимается на ноги и нащупывает рукой выключатель. Свет режет сетчатку, зрачок сужается в точку, жмурится и невозмутимо проходит к зеркалу. — Да, ты был в нули. Как всегда, в принципе. — Нурлан смотрит в отражение, поправляя причёску. — Можем устроить вечер воспоминаний. Он хотел взять этот член в рот, но ещё больше хотел, чтобы его волосы не трогали. Отсосёт в следующий раз. — Может, чая? У тебя что-нибудь, кроме дури в доме лежит? Адиль морщится недовольно, смотрит за тем, как Нурлан поднимается, шагает к зеркалу, непринужденно направляя беседу в другое русло. Жалелов цыкает и подходит к нему сзади. — Бухло. А в честь чего ломания? — Какое бухло? — губы тянет ухмылка, глаза становятся ещё уже, но Нурлану идёт. — Я тебе говорил, что меня бесит, когда трогают волосы. Взгляд падает на татуированные пальцы, сцепившиеся в замок на уровне ниже рёбер. Адиль выглядит слишком трезвым для человека, который регулярно проезжается по ноздре. Адиль выглядит как обычно уставшим. — Виски, ром, хуйня сладкая, — перечисляет Жалелов на ухо, — Бля, ты вообще много пиздишь. Расчесаться потом успеешь. — Сегодня слабый порох или что? Ты как будто не повеселел даже. — Хотел тебя видеть, а не галюны, — Жалелов пробует расстегнуть рубашку дальше. Нурлан следит за тем как из петель исчезают пуговицы и обнажается золотистая кожа. Он не мешает, но и не торопится помогать. — Ты ебаться хочешь? — Жалелова хочется разъёбывать в щепки словами и потом бесконечно спасать, выхватывая из рук бутылки и тлеющие бланты, хлопать по плечу, донося низким баритоном на ухо «тебе уже хватит». Рубашка расстёгнута полностью. Тренированные мышцы рельефно выделяются под смуглой кожей, Сабуров доволен. Не зря пахал в зале. — Красиво, да? Хочешь себе такое же? — Я хотел отсос, но ты брыкаешься, — Адиль ведёт ладонью по упругой коже вниз, чуть заползая под штаны. Поцелуи покрывают плечи, Жалелов обходится без засосов и укусов, что опция только для Сабурова. С ним и появилась. Шалав, очевидно, размечал, как выкройку, но от Нурлана в лëгкую можно отхватить за лишний синяк. Адиль терпеливо принимает положение вещей и то, что он что-то терпит вообще фантастика. Рубашка болтается на крепких плечах, распахнутая и ничего не скрывающая. Адиль в два движения ослабляет ремень и пальцы проникают под резинку кельвинов, где уже крепко стоит. Влажная дорога щекотит плечи, Нурлан следит за происходящим в зеркале, ощущая, как по капле утекает самообладание и взгляды в отражении пересекаются — Любуйся, — фыркает Адиль. Взгляд от собственной руки в белье, выше, на руку под грудью, наслаждаясь резким контрастом забитых рук и нетронутой кожи. Выше по груди, на горло, которое временами хочется разорвать, на губы, замершие в стоне. Нурлан прикрывает глаза от удовольствия и просто наслаждается тем, как татуированные пальцы скользят вверх и вниз по стволу. Без своих изъёбистых комментариев. Сабуров надеется, что дальше дрочки сегодня ничего не пойдёт. По крайней мере он был слишком вымотан для активных действий. Для пассивных, естественно, тоже. Он кладёт ладонь поверх ладони Адиля и двигает рукой вместе с ним, задавая правильный ритм. Все заёбы постепенно оставляют голову и остаётся только тело и ощущения. Никаких мыслей. Бёдра резко толкаются навстречу, Сабуров крепче сжимает ладонь, надавливая на чужие пальцы. Перехватывает себя у основания, но не успевает и сперма выплёскивается на пол. — Закажи клининг. — Сам вытрешь, динамо, блять.  Адиль отходит, кидая Нурлану в руки моток туалетной бумаги. Раз уж Жалелова сегодня прокатывают по всем фронтам, то пусть работает руками как заслужил. Нурлан закатывает глаза и убирает. Хотя бы потому, что спорить с вмазанным наркоманом не лучшая затея. Бумага падает на пол, Сабуров наступает на неё и брезгливо возит ногой по ламинату, убирая за собой в привычном стиле. Противно влажный ком летит в мусорку. Нурлан моет руки, поправляет на себе одежду, поправляет причёску и проходит за Адилем на кухню. Пепел мимо пепельницы, ебаная футболка на пол, из бутылки в себя. Адиль курит на кухне и грузится в каких-то непонятных мутках, если не сказать, что тонет. Не удивительно. Не то чтоб он от Нурлана ждал большой и чистой, но… А, похуй. — Проблемы? — он смотрит на то, как Жалелов заливает глаза высоким градусом и не пытается тормозить. Единственное, что он делает — это поднимает футболку с пола, складывает и оставляет на подлокотнике дивана. У Адиля были проблемы. Много проблем. В основном с головой, которые оставались глубоко внутри и не решались ни чем из аптечки или бара. Нурлан в душе не ебал, что конкретно его так сломало, но люди любили, то как красиво выглядит его боль.