Четырнадцать шагов

      Глухой звук двери оповещает о том, что квартира опустела. Тяжёлые шаги, торопливая поступь. Ровно четырнадцать до лифта. Отсчитываешь. Кажется, даже не дышишь. Прикрываешь глаза. Пауза. Отвратительный скрежет дверей старого лифта. Тишина. Медленный выдох, звук настенных часов. И кофе почти остыл, но пальцы не разжать. Мобильный привлекает внимание к себе весёлой трелью входящего уведомления. Видишь, от кого. Морщишься, зная, о чём пойдёт речь. А руки от кружки всё так же не хочется отнимать. Будто хватаешься за неё. Нелепая попытка, как и все предыдущие. Входящее сообщение: «кофе привезёшь? я проспала» Исходящее сообщение: «конечно» Внизу хлопает дверца машины. Рык двигателя. Шорох шин по асфальту. Можно идти. Ты стараешься не встречаться с ним, выжидая каждое утро, когда он пройдёт мимо твоей квартиры. Научилась высчитывать время так, чтобы не пересекаться. Он уходит раньше ровно на семь минут. Никогда не опаздывает. Ты бежишь следом, в точности повторяя его маршрут. И вечером всё повторяется. Ты так стараешься, потому что боишься, что под рёбрами всё снова закровоточит, заставляя хватать судорожно кислород пачками. Дрожащими пальцами искать ключи в сумке, которые, обязательно, завалятся куда-то глубоко. А потом, едва нащупав их, не с первого раза попасть в замочную скважину. Будто пьяная. И каждый раз бояться посмотреть влево, словно вычеркивая возможность столкнуться взглядами. Тебе так хочется. Он никогда не смотрит. Ты знаешь это, но каждый раз краснеешь кончиками ушей в пустоту. Захлопываешь дверь, прижимаясь спиной к ней после, зажмуриваясь, кусая щёку изнутри, чтобы было больно. Чтобы заглушить ощущение, когда всё звенит и рвётся по-настоящему где-то внутри. Слева. И так по кругу. Сегодня успела. Жаль? А утро не задалось. Дождь слишком холодный неприятно бьёт по ногам, джинсы намокли, оттягивая куда-то вниз, словно на дно. И небо затянуто серым. Холодно. До чёртиков холодно. И, кажется, учёба должна отвлекать. И джинсы почти высыхают к концу пар. И подружки, щебечут что-то, непременно, весёлое на ухо, уговаривая устроить пижамную вечеринку с разговорами про мальчиков, просмотром дорам и, возможно, чем-то ещё горячим, алкогольным. Тебе хочется согласиться. Хочется уйти из дома. Сбежать. Смеяться до боли в щеках, чтобы кружилась голова. Болтать о личном, краснея и пряча лицо в ладонях. Запивать сплетни хорошим красным. А на утро лишь фыркать и радоваться, что… Жива. Соглашаешься, кусая губы и срывая искренние смешки сдавленные. Осталось дождаться окончания учебного дня, забежать домой, переодевая мокрые джинсы во что-то домашнее и, обязательно, уютное. Вызвать такси и забыть обо всём. На сегодня. До дома всего лишь семь остановок. Семь этажей. И настроение, вопреки серому небу и каплям, нещадно бьющим в окно, солнечное. Будто легче дышится. Даже кончики пальцев покалывает от предвкушения. И совершенно всё равно на мягкие спортивные штаны, растянутую, словно с чужого плеча, толстовку, небрежный пучок волос на затылке, грозящийся вот-вот распуститься. Вечеринка же. Домашняя. В самом деле. А в груди сердце счастливо трепещет и мотив незатейливый слетает с улыбающихся губ. И пальцы жмут на кнопку вызова лифта, заставляя нетерпеливо переминаться с ноги на ногу. Что ж так долго… Кабина лениво ползёт вверх, останавливаясь едва ли не на каждом этаже под женские нетерпеливые выдохи. 5… 6… 7… Наконец-то. Бум. Сумка едва не падает из рук, когда двери распахиваются, выпуская наружу пару. Бум. Чёрные глаза из-под козырька кепки сталкиваются с твоими карими. Бум. Улыбка растягивается слишком развязная. Бум. Мужские губы слишком яркие. Зацелованные. Бум. Женские руки тянут его за ворот кожаной куртки. — Привет, — голос ниже обычного. Языком по нижней. Смеётся. Застывая лишь на секунду. Толкается языком в щёку. Бум. Пространство вокруг закручивается в спираль, выбивая остатки воздуха. Лёгкие пульсируют, требуя кислорода. Ты так и стоишь, окаменев. Не ожидала. Забыла. Он обнимает девушку за шею, увлекая за собой. Широкая спина. Четырнадцать шагов до его двери. Звук поцелуя, пока открывает. Пропускает спутницу вперёд и медленно оборачивается, выстреливая на поражение. Прицельно в голову. Тянет угол рта в улыбке кривой. Дерзко. Окатывает взглядом сверху вниз и обратно. Впервые. Хлопок двери. Кровавое месиво под рёбрами пропускает удар за ударом. Напиться. До звёздочек перед глазами. До бреда с искусанных губ. Смешивая пьяные слова с дикой, разрастающейся, ни с чем не сравнимой болью в груди. Забыться. И забыть его руку на чужих плечах. Его губы покрасневшие. Желательно, навсегда.

***

— Он пишет, как ненормальный, — Мина закатывает театрально глаза, откидываясь головой на сиденье дивана. Крутит в руках бокал, вытягивая ноги. Ен прижимает ладонь к губам, округляя глаза, с жадностью слушая подругу. Время давно перевалило за полночь, а твоё тело всё так же натянуто, словно тетива. И перед глазами снова и снова возникает картинка, которую хочется смазать. Протянуть руку и смешать краски, смывая очертания до неузнаваемости. Измазать весь холст нечитабельным, чтобы никогда не распознать даже контуров. В тебе изрядная порция алкоголя. Легче только не становится и глаза щиплет. — Так сходи с ним на свидание, — лениво, тянешься к коробке с лапшой и промахиваешься палочками. Недовольно морщишь нос, сдувая вьющуюся прядь. Резинка не выдержала, развалив то, что едва ли можно было назвать прической. А у той… Другой. Волосы ровные. Спадающие к лопаткам красивым струящимся потоком. Наверняка, шелковистые. И сама она тоненькая, словно с картинки. Ты же в старых спортивных штанах и растянутой толстовке. На зависть всем и самой себе. На такую не обратишь внимание. С такой не захочешь познакомиться. На такой не задержишь взгляд. — Сказала та, которая игнорирует приглашения в кино от Квона, — Бора шутливо пихает подругу в бок, играя бровями. Морщишь нос, фыркая. — Зачем давать надежду, если даже желания нет на просто разговор? — смотришь из-под бокала, улыбаясь даже искренне. На кончике языка крутится признание, что не можешь думать о другом. Видеть других. Слышать. Хочется отставить бокал и рассказать всё, что столько времени не даёт покоя, выжигая все внутренности, выбивая желание вылезать каждое утро из-под одеяла. Но лишь сильнее сжимаешь хрупкий хрусталь в пальцах, пряча взгляд на дне, с каким-то преувеличенным интересом рассматривая содержимое. — Тебя надо познакомить с друзьями моего брата. Он хоть и сволочь последняя, но вот друзья у него… — Ен задумчиво постукивает пальцем по губам, рассматривая притихшую подругу. — Ты же говорила, что у вас из родственного — только родители и что общаться нормально вы не умеете, — Бора ловит взгляд брюнетки, прищуриваясь. — Я сказала про наши отношения, а не с его друзьями. Там есть нормальные, что само по себе странно, что с ним водится кто-то приличный, — Ен широко улыбается, пожимая плечами. — Приезжайте завтра вечером. Он по субботам устраивает мальчишник, — говорит так, будто всё решено, и ты сама не понимаешь, как киваешь. К чёрту. Пусть так. До дома добираешься почти с рассветом. Долго копаешься в сумке. Материшься приглушенно, опускаясь на пол. Садишься по-турецки, игнорируя бетонный холод, дуешь губы, по-детски хныча. Руки не слушаются. — Дай я, — мужской голос звучит неожиданно громко. Вздрагиваешь, испуганно вскидывая взгляд и рассматривая ошарашено того, кто присел рядом. Он не ждёт ответа, тянется к сумке и в два счёта находит связку. А ты всерьёз думаешь о том, что надо было самой догадаться встряхнуть содержимое и нащупать «по звуку». — Вставай. Холодно, — протягивает руку. Лишь заторможено моргаешь. Мозг, тронутый алкоголем, отказывается перерабатывать информацию. И, кажется, ему надоедает ждать. Наклоняется и в одно движение поднимает тебя с холодного пола. Пальцы обжигают предплечья, заставляя судорожно втянуть воздух. Тебя ведёт то ли от выпитого, то ли от того, что он рядом. Недопустимо. Слишком. — Идти можешь? — всё тот же тихий голос. Медленно облизываешь губы и киваешь, даже не замечая, что откровенно рассматриваешь мужской профиль. Застреваешь взглядом на острой линии челюсти. Стекаешь по шее, задерживая дыхание на движении его кадыка. И осекаешься, будто спотыкаясь, напарываясь на красноватый след в районе ключиц. Женский. Хочется зажмуриться и потрясти головой, отгоняя приступ тошноты. Не от выпитого. От тех картинок, что подбрасывает, будто издеваясь, воображение. Мужчина толкает дверь и отступает, пропуская тебя вперёд. Так же, как и вечером. Ту. Другую. Только не касаясь. Отмираешь, кивая, шмыгаешь носом, сдерживая слезливый порыв, и стекаешь по стенке вправо и вперёд, вваливаясь к себе в коридор. Запоздало мелькает мысль, что нужно поблагодарить. Даже поворачиваешься, но площадка пуста. Он ушёл так же тихо и незаметно, как и появился. Щелчок замков звучит почти одновременно. Он шумно выдыхает, лбом прижимаясь к прохладной поверхности дверного массива. Ты зажимаешь рот ладонью, всхлипывая и проходя в комнату, забывая сумку в коридоре и не включая свет. На плечах горят ожоги, оставленные его пальцами. В мужских руках фантомная дрожь женского тела. У обоих ощущение чего-то неправильного.

***

— Выспалась? — мужской голос приглушен. Слышится насмешка. Ты стоишь у письменного стола уже несколько минут молча рассматривая, разбросанные на нём, бумаги. Голова после вчерашнего гудит, канонадой отдавая по вискам. Во рту отвратительное послевкусие твоего вчерашнего «напиться». — Нет, — морщишься от хрипа. Каждый звук даётся с трудом. Не поворачиваешь головы, едва заметно растягивая губы в улыбке, когда слышишь тихий смешок. Запах сигарет. Курит. Вас разделяет твоя балконная дверь и перегородка между вашими квартирами. — Ты не выходишь сюда уже давно, — слышится шорох, голос звучит ближе. А ты держишься из последних сил, чтобы не повернуть голову. Так и продолжаешь стоят в пол оборота, сжимая в руках кружку с отвратительным чаем, который, если верить этикетке, спасает от похмелья. Чушь. — Я соскучился, — пауза. Глубокий выдох. Тебе не нужно смотреть. Ты видишь, как он крутит в руках сигарету, большим пальцем постукивает по фильтру, сбивая пепел. Затягивается глубоко и медленно выдыхает. Обязательно, после, облизывая губы. Я тоже. Хочется плюнуть на собственное твёрдое намерение избегать его. Хочется послать к чёрту придуманную гордость и выйти на холодный балкон, чтобы столкнуться с тёмными внимательными глазами, в которых искрятся смешинки. И махнуть рукой на то, что после под рёбрами будет всё ныть от безысходности и отчаяния, потому что давно потерялась на дне этой агатовой бездны. — Иди сюда, — его голос всё такой же тихий. Тебе приходится чуть подаваться влево корпусом, чтобы расслышать. Он будто сам не уверен, что ты выйдешь. Или это просто тебе так хочется… — Там холодно, — скрипишь, чувствуя, как заливает огнём щеки. Кусаешь губы и мечтаешь, чтобы он докурил и ушёл. Делаешь глоток остывающего чая, слышишь тяжелый вздох и хлопок закрывшейся балконной двери. Ты всё испортила. Вчерашнее похмелье сильнее бьёт по нервам, оголяя всё такое ненужное. Выставляя напоказ то, что ты так отчаянно пытаешься скрыть от самой себя. Допиваешь чай, опускаешь кружку на стол слишком тихо, словно кому-то есть дело до глухого звука от соприкосновения её дна с поверхностью деревянного стола. Ерунда. Хочется плакать. Опять. — Я кофту принёс, — когда он успел вернуться? Кусаешь щёку изнутри и поступаешь, как самая настоящая мазохистка, когда отодвигаешь тонкую тюль и высовываешь голову в серость вечера. Прохладный воздух обжигает легкие. — Вообще-то, у меня есть одежда, — смотришь удивлённо на протянутую вещь, неловко мнёшься и вспыхиваешь, когда слышишь хриплый смех. — Какая разница? — он прищуривается, продолжая широко улыбаться. Наклоняется вперёд, корпусом огибая перила и продолжая держать толстовку. Свою. Для тебя. И ты совсем не понимаешь, зачем протягиваешь руку и через пару секунд кутаешься в спасительном тепле, едва сдерживая себя от желания зарыться в мягкую ткань глубже носом, чтобы забить лёгкие его запахом. — В кармане таблетки от головы. Не знаю, как ты спасаешься после алкогольной связи, но мне они помогают, — щелчок зажигалки, пауза. Ему не надо так много курить… Ты не можешь оторвать взгляд от пальцев, держащих сигарету. Не рискуешь поднять глаза выше. — А… — только сейчас замечаешь, что на Сеул мягко опускается вечер, игриво зажигая вдоль ожерелья дорог бусины фонарей. — Семь вечера, — тут же в ответ. Ты удивленно охаешь, поднимая на мужчину глаза. Он смотрит искоса, не скрывая улыбки. Искренняя, по-мальчишески честная. Медленно облизываешь губы и давишься воздухом, когда он, ухватившись за перекладину, подтягивает себя выше и одним прыжком оказывается на твоём балконе. Довольно жмурится. — Всегда хотел так сделать, — улыбается мартовским котом, а ты смотришь ошарашенно, забывая моргать. Зачем он только что это сделал? — Ты ненормальный, — вздыхаешь, глубже кутаясь в его толстовку. Прикрываешь глаза лишь на несколько секунд, рассыпаясь на искры от прохладного запаха его парфюма, оставленного на вороте тёплой вещи. — Ты ела? — мужчина садится в плетёное кресло, смотрит снизу вверх, докуривая. Тушит бычок в горшке с какой-то пальмой, которая тебе, в общем-то, не нужна, но выбросить рука не поднимается. Наигранно поджимаешь губы, сводя брови к переносице. — Нет. Не хочу. Ты только что осквернил мой цветок, — твоя попытка начать возмущаться разбивается о тихий смех в ответ. Неосознанно улыбаешься в ответ. — Ты даже не знаешь, как он называется, — мужские пальцы касаются крупных листьев, проходятся подушечками по ним. — Какая разница? Для того, чтобы влюбиться — не нужно знать имени, — продолжаешь ворчать, и чувствуешь, как сердце, болезненно стукнув по рёбрам, падает куда-то в колени. Прикусываешь язык и часто-часто моргаешь, стараясь не смотреть на мужчину, что продолжает оглаживать листья цветочные. — Ты его никогда не поливала, — он будто не слышал подтекста. Вы, словно так и продолжаете говорить об этой пальме или фикусе, или ещё как-то там. А ты с тоской понимаешь, что выдала непроизвольно то, что предпочла бы забыть. — Неправда, — хочешь опять возмутиться, но, столкнувшись с насмешливым взглядом, лишь вытягиваешь губы по-детски. — Могу тебе отдать, раз ты так болеешь за него, — фыркаешь, улыбаясь, почти довольна собой, что голос звучит, действительно, более эмоционально, чем шорох газет. — Я буду приходить и поливать его, — он встаёт с кресла, а ты удивлённо поднимаешь глаза. Замёрз. Кончик носа покраснел, губы чуть подрагивают. Щурится, опуская ладони в карманы широких спортивных штанов. — И не лень же, — закатываешь глаза, хмыкая. — Когда любишь, хочется заботиться, — улыбается, снова. Втягивает шею в плечи, а ты видишь, как он дрожит. Тянешься к собачке молнии толстовки, но не успеваешь расстегнуть. — Оставь себе, — поднимает руку, взъерошивая твои волосы, и почти в два прыжка оказывается на своём уже балконе. — Эй! — тебе хочется топнуть ногой на его этот жест. — Таблетки в кармане, — кричит через плечо и скрывается за дверью в своей квартире, оставляя тебя одну. — Ненормальный… — шепчешь себе под нос и уже смелее дышишь его толстовкой, прижимая широкий ворот к лицу. Вслушиваешься в шум вечернего города, а за спиной надрывной перезвон мобильного, оставленного на кровати. Кто-то слишком настойчиво пытается выйти на связь, а ты бы так и стояла здесь: на холоде, в его толстовке, что на несколько размеров больше всей тебя. Подходишь к перилам, медлишь и перегибаешься, стараясь заглянуть в его квартиру, но не видно, ровным счетом, ничего, кроме мягкого света, льющегося сквозь штору. Телефон не замолкает, заставляя вернуться домой. Надоело.

***

— Ты вчера вернулась поздно, — вздрагиваешь, не сразу понимая, откуда льётся голос. Часто-часто моргаешь, выныривая из книжных страниц. Тело затекло, за окном давно темно. Поднимаешь голову и взглядом сталкиваешься с тем, кто стоит по ту сторону окна. Он смотрит, чуть наклонив голову. Держит в руках кружку, медленно подносит к губам и делает глоток, не спуская с тебя глаз. — Ты следишь за мной? — с лёгкой хрипотцой, прочищая горло после долгого молчания. Он пожимает плечами и толкает балконную дверь, входя. А тебя окатывает непонятной дрожью. Он никогда раньше не был в твоей квартире. И сейчас ты судорожно вспоминаешь, что по кровати разбросаны вещи, что на кухонном островке осталась, так и не помытая, посуда, а у самого входа в комнату кеды, что ты вчера скинула, на ходу раздеваясь в темноте. — Нет. Слышал, как утром хлопнула дверь, — он опускается на кровать, упирается локтями в колени и крутит кружку. Ему всё равно на вещи, на посуду. Смотрит только на тебя. Ты прикрываешь глаза, ощущая его взгляд на спине, и медленно скидываешь ноги с подоконника. Со вздохом закрываешь книгу и бережно оставляешь её у себя за спиной, разворачиваясь в кресле к мужчине. Обхватываешь колени, удобнее устраиваясь в мягкости подушек. — К подруге ходила, — после паузы, хмыкаешь, медленно сползая спиной ниже, зарываясь глубже и стараясь не думать о том, что он смотрится удивительно правильно в комнате. Склоняешь голову чуть на бок, не отрываясь от рассматривания мужских черт. Чёлка прикрывает один глаз, серая толстовка расстёгнута, футболка, кажется, большего размера, чем его настоящий, такого же цвета спортивные штаны. До безобразия уютно. До головокружения нужно. Он вопросительно выгибает бровь, смотрит прямо. — Она хотела познакомить нас с друзьями своего брата, — нехотя признаёшься, сама не зная, зачем, и цокаешь языком, всем телом ощущая неловкость, словно виновата. — Успешно? — любопытство слишком явно сквозит в его голосе, а твои губы растягиваются в улыбке. Опускаешь взгляд на свои колени, пальцем поглаживаешь кожу. И пожимаешь плечами. — Да, завтра в кино иду, — прищуриваешь один глаз, шире улыбаясь. Не то, чтобы ты, действительно, хотела этого, но в животе что-то приятно порхает. Мужчина смотрит на тебя странно, молчит. И ты ёрзаешь в кресле, не понимая, чем вызван такой пристальный взгляд и эта тишина. — Свидание, значит, — подносит кружку к губам и допивает кофе одним глотком, чуть запрокидывая голову, а у тебя вышибает воздух из лёгких от вида открывшейся шеи. Становится резко жарко. Настолько, что тебе приходится сделать несколько глубоких глотков воздуха, чтобы унять, соскочившее, сердце. — Нет. Просто… Кино, — сдавленно и приглушенно. Он встает с кровати, медленно потягивается, а ты едва ли не скулишь, потому что он слишком. Слишком для тебя, для этой комнаты, для всего, что его сейчас окружает. Здесь. — Кино… — повторяет и откидывает чёлку лёгким кивком головы. Подходит к двери и замирает, медленно поворачивается. Берётся за подлокотник кресла, на котором ты сидишь, разворачивает к себе и нависает, упираясь рукой в спинку. У тебя же ощущение, что ты в разы уменьшаешься под пристальным, потяжелевшим, взглядом, не решаясь ни дышать, ни моргать. — Угу. Кино, — почему-то шёпотом. — Интересное, должно быть, кино, — он улыбается и мягко убирает прядь твоих волос за ухо, почти невесомо касаясь большим пальцем щеки. Замираешь, тут же вспыхивая. И он замечает. Скользит взглядом по твоим щекам, что окрашиваются всё ярче и ярче в алый цвет. — Не знаю… — одними губами. Он смотрит прямо в глаза, ты слышишь, как скрипит над головой обивка кресла под его пальцами. Мужчина кивает и стекает взглядом на твои губы. Всего несколько секунд, но достаточно для того, чтобы сгореть от бури эмоций внутри тебя. Сердце грохочет в груди, оглушая. Сжимаешь сильнее в пальцах свои, скомканные на коленях, брюки. Боишься шевелиться. — Хорошо, — резко убирает обе руки, выпрямляется, и ты не успеваешь ничего сказать. Он выходит из комнаты, и через несколько мгновений слышишь, как закрылась его балконная дверь. С хлопком. Ты всё испортила. Снова.

***

— Я позвоню, — парень стоит напротив тебя и улыбается почти смущенно, а ты киваешь, крепче перехватывая длинную ручку сумки. Смотрите друг на друга, он делает шаг к тебе, и ты задерживаешь дыхание, поднимая на него глаза. Щёки трогает румянец, парень осторожно касается твоих пальцев, переплетая со своими. Тепло. Притягивает тебя ближе к себе, сокращая расстояние до минимального. Чувствуешь мужское горячее дыхание и прикрываешь глаза, прислушиваясь к тому, как ровно бьётся в груди сердце. Спокойно. Тебе настолько спокойно, что это кажется неправильным. И когда чувствуешь прикосновение его тёплых губ, ничего не меняется. Поцелуй осторожный, почти детский. Он не торопится, а ты не против. Освобождаешь свою руку из его пальцев и обнимаешь за шею, вставая на цыпочки. Прижимаешься слишком тесно, разрешая мужским губам стать более настойчивыми. И… Слышишь покашливание рядом. Вы резко отпускаете друг друга, чуть отпрянув. А ты находишь того, кто разрушил вашу интимную обстановку, и испуганно округляешь глаза. Он стоит в нескольких шагах от вас, опустив руки в карманы кожаной куртки, чуть приподняв голову, чтобы видеть вас из-под неизменного козырька кепки. На губах растягивается улыбка. — Простите, не хотел мешать, — толкается языком в щёку, а ты готова провалиться сквозь землю. Делает вид, что вы впервые видите друг друга. Теряешься. Не можешь найти ничего, что можно сказать в ответ, беспомощно моргая. — Вы не помешали, — твой спутник находится быстрее, подтягивая тебя к себе ближе и дружелюбно улыбаясь. А у тебя стойкое ощущение, что тебя загнали в угол. Он же лишь кивает и входит в лифт, который так вовремя открыл двери. — Вас ждать? — придерживает рукой одну, мешая закрыться, а ты отчаянно мотаешь головой. — Нет, спасибо, — выдавливаешь из себя хоть что-то, чувствуя на себе взгляд двух пар мужских глаз. Он кивает и уходит в глубь лифта, скрываясь за закрытыми дверьми. Выдыхаешь медленно, неловко улыбаешься молодому человеку, который бережно целует тебя в щеку. — До встречи, — шепчет, а тебе вдруг хочется вернуть время вспять, чтобы избежать этой встречи. Прекрасно понимаешь, что никто никому ничего не должен, что вы просто соседи, которые даже не знают имен друг друга, но тогда... Почему в груди всё звенит и переливается от сожаления? В этот вечер ты, впервые, сама вышла на балкон. Вот только его дверь была плотно закрыта. В первый раз. Ты простояла на холоде около часа, искоса поглядывая в сторону его квартиры, вслушиваясь, но ничего. Абсолютно. И тебе кажется, что это навсегда…