Четырнадцать шагов

      В это утро ты не услышала шагов. Хмуришься, бросая очередной взгляд на часы. Даже проверяешь их, встряхивая, сверяясь с телефоном. За весь год – это впервые. Впервые, не хлопнула дверь. Впервые, он не прошел мимо. Впервые, ты не посчитала. И, как специально, сегодня никуда не надо идти. В квартире тихо, лениво листаешь лекции, без особого интереса вчитываясь в строчки, написанные твоей же рукой. Пятая кружка кофе. Открытые окна и балкон. Холодно. Морщишься, зная, что нужно закрыть, но сил и желания вставать с пригретого дивана — нет. И внезапно слышишь кашель за стеной. Лающий, раздирающий бронхи и рвущий горло. Вскидываешь голову, отрываясь от тетрадей, фокусируя взгляд на стене, что виднеется из-за открытой двери в спальню. И не сразу понимаешь, кому он принадлежит. Лишь, когда кашель повторяется, ты медленно поднимаешься с места, растерянно рассматривая молчаливую стену между вашими квартирами. Он болеет. Становится ясно, почему сегодня не было шагов. Ладони вспыхивают и покалывают. Тебя раздирает желание помочь и страх, что прогонит. Кашель повторяется. Взахлёб. Морщишься, шумно выдыхая. Почти физически ощущаешь, как дерёт его горло и не хватает воздуха. И сама не замечаешь, как открываешь аптечку. Мысленно благодаришь маму, которая приезжает каждый раз с целым чемоданом лекарств, считая, что дочка не может позаботиться о себе и что болеет, судя по запасам, каждый день круглый год. Пальцами пробегаешь по коробочкам и баночкам, кусая губы. Понятия не имеешь, что из этого арсенала может помочь. И решение приходит само…. Подхватываешь коробку, стягивая со спинки дивана толстовку, направляешься к балкону, стараясь не думать и не тормозить, иначе остановишься совсем. А руки неожиданно подрагивают. Ты стоишь у перил, что разделяют ваши балконы, только сейчас задумавшись о том, что понятия не имеешь, как перелезть с чемоданом в руках. Ничего умнее в голову не приходит, как перехватить ручку зубами, решительно схватиться за перекладину. Тебе почти удаётся лихо перемахнуть через неё, балансируя на самом краю, когда чемодан с грохотом падает на соседский балкон, а ты понимаешь, что зацепилась штаниной за что-то. Косишься вниз и воображение красочно рисует картинку, как ты летишь вниз. Почему-то без штанов. Хочется и смеяться, и плакать. Дергаешь ногой, слышишь треск ткани и делаешь только хуже, потому что крюк уже ощущается кожей. Где-то под ягодицей. Рукой едва ли можно нащупать, не перевалившись через перегородку. — Блять… Вот тебе и помогла, — шипишь, стараясь придумать, как выбраться из этого недоразумения. Возводишь трагично глаза к небу, с ужасом ощущая, как на лицо упали первые несколько капель. Фиаско. Кажется, что уже ничего хуже и быть не может, но боковым зрением замечаешь, как, будто в замедленной съёмке, открывается дверь его квартиры. Он стоит, не спуская с тебя ошарашенного взгляда, а потом… Когда ты готова уже разжать руки и свалиться с балкона от стыда, слышишь взрыв смеха. Он запрокидывает голову, хохоча. Прикрывает ладонью глаза и приседает, после, на корточки. Ты же таранишь его возмущённым взглядом, горишь на костре самобичевания, пытаешься удержаться за, стремительно намокающую, перекладину. Дождь набирает силу, а мужчина напротив тебя никак не может успокоиться. Смех перерастает в кашель, от которого у тебя у самой в груди всё начинает гореть и ныть. Видишь, как он наклоняется вперёд, упирается ладонью в пол и захлёбывается в приступе. Кусаешь губы и, дёрнув ногой, слышишь очередной треск ткани. Скользишь ногами по мокрому бортику. Не успеваешь и пикнуть, как тебя подхватывают чужие руки. Стягивает с перил как раз в тот момент, когда ты вспомнила картинку своего распластанного тела на асфальте без штанов. Не понимаешь, как он успел среагировать, будучи на полу ещё мгновение назад. Медленно открываешь глаза, чувствуя, как он всё так же продолжает сжимать тебя в своих руках, прижимая к груди. Слышишь его тяжелое дыхание, чувствуешь жар, исходящий от него. И боишься шевелиться. — Я шла помочь тебе… — неуверенно начинаешь, рассматривая его грудь и не решаясь поднять глаз, — слышала, как ты кашляешь. Набрала лекарств, — чувствуешь, как он большим пальцем поглаживает твою поясницу, не торопится разжимать объятия. Его футболка намокает, а у тебя с волос стекают капли. Но, от чего-то, не чувствуете холода. Оба. — Я оценил, — осипший, надтреснутый, тронутый простудой голос звучит над твоей головой. Чувствуешь, что он улыбается. — Я не планировала застревать, — не знаешь, куда деть руки. Ладони так и лежат у него на груди, и ты не находишь ничего лучше, как спустить их вниз. Фатальная ошибка. Чувствуешь, как он напрягает интуитивно пресс, а ты спотыкаешься на слове, так и не сказав его, когда подушечками ощущаешь кубики. — Мы так и будем мокнуть? — неожиданно нарушает неловкое молчание, а ты вдруг представляешь, как вы сейчас смотритесь, и пытаешься освободиться из его рук. — Прости, я… — нажимаешь ладонями на него, стараясь оттолкнуть. И тебе кажется, что ты слышишь вздох разочарования, когда отходишь в сторону. — Заходи, раз пришла, — он толкает балконную дверь, а ты неуверенно перешагиваешь порог, окунаясь в тепло. Едва заметно вздрагиваешь, когда за твоей спиной слышишь щелчок замка повернувшейся ручки, блокирующий выход на улицу. Он обходит тебя, медленно бредёт в сторону шкафа, а ты с любопытством рассматриваешь комнату. На удивление уютно. Ничего лишнего, но тепло. И даже не из-за кондиционера, а из-за… Хозяина? — Ты промокла, заболеешь, — протягивает халат, заставляя тебя вспыхнуть от неловкости. Его лечить пришла ты, но он опережает, озвучивая свою тревогу. Стыдно. — Я не за… — Я не спрашивал, — подходит ближе, хмурится. А ты только сейчас замечаешь родинку под нижней губой его. Смертельно хочется коснуться её. Его. Вот такого…. Взъерошенного, бледного с алыми щеками от болезни, в старой домашней растянутой футболке. — Я переоденусь, а ты мне покажешь, где кухня, — неожиданно быстро соглашаешься под его довольное цокание. Машет рукой в сторону двери, и ты слышишь за спиной сдавленный смешок, стоит тебе обойти его. Оборачиваешься, удивленно вскинув брови. — Ты порвала штаны, Джульетта, — даже не скрывает довольного выражения лица и широкой улыбки. — Смотри не тресни, — беззлобно огрызаешься и выходишь боком из спальни. Прячешься в полумраке комнаты, а за стеной взрыв хохота. Мерзавец. Скидываешь мокрую одежду и осматриваешь испорченные штаны. Их остаётся пустить только на тряпки, дыра красуется на самом интересном месте и тут даже волшебство не в силах спасти их. Обидно. Но лишь первые секунды. Кашель за стеной заставляет поспешно запахнуть полы халата, потуже затянуть пояс, и, стянув мокрые волосы, подхватить несчастный чемодан с лекарствами. С удивлением замечаешь идеальную чистоту в кухне, поджимая губы стыдливо. Ладонью по лбу ведёшь, вспоминая то, какой беспорядок у тебя. Должно же быть наоборот. И ты опасливо осматриваешься, боясь натолкнуться на то, что прокричит о наличии хозяйки. Стол, барная стойка, несколько стульев. По-мужски выдержано, ни намёка на женщину. И ты не можешь сдержать выдоха облегчения. Готова хлопать в ладони, но только тянешь руки к подвесными шкафчикам в поисках посуды. Щёлкаешь светом, освещая столешницу. Слушаешь очередной приступ кашля за спиной где-то в спальне. Гонишь тревогу, колдуя над кастрюлей и заваривая какие-то порошки и травы, которыми тебя пичкали всё детство в родительском доме. Искренне надеешься, что твоя стряпня придётся, если не по вкусу, то хотя бы окажется съедобной. Падать в собственном позоре сегодня уже дальше некуда. Водружаешь всё на поднос и осторожно входишь в спальню. Он сидит на кровати, упираясь ладонями в матрас. Чуть покачивается, постоянно откашливаясь. А тебе хочется рыдать от того, как беспомощно он выглядит сейчас. Тихо ставишь поднос на стол, мужчина же даже не поворачивает головы в твою сторону. Медленно подходишь и прижимаешь ладонь к его лбу. Горит. Поджимаешь губы, оглядывая прикроватную тумбочку. Градусник. Бутылка воды. Какие-то таблетки. Всё самое необходимое видимо для того, чтобы побыстрее отправиться к прародителям. Замираешь, когда чувствуешь, как он льнёт лбом к твоей руке. Трётся, шумно выдыхая. — Холодная, — еле слышно, сипит. Ты вдыхаешь, чтобы ответить, но вдруг осекаешься. Вы около двух лет живете соседями. Встречаетесь год на балконе. Разговариваете. Но ты до сих пор не знаешь его имени. Стоишь, зависнув, не зная, как спросить. Чувствуешь себя полной идиоткой, когда стягиваешь свободной рукой полы халата у себя на ногах и приседаешь рядом с ним. Убираешь ладонь со лба под недовольное мычание, и ловишь его взгляд. Мутный. Покрасневшие глаза, тёмные круги. — Я сейчас задам самый дурацкий вопрос… — мнёшься, мысленно закатывая глаза, — как тебя зовут? — мысленная затрещина. Даже рука дернулась, сильнее сжимая в пальцах халат. Он фокусирует на тебе взгляд. Прищуривается. А ты давишься от его вида. — Чон, — губы тянет в слабой улыбке, — Чонгук, — чувствуешь, как дёргается его колено. По его телу проходит волна озноба. Испарина на лбу блестит в полумраке, а ты не можешь оторвать взгляда от него. Он облизывает, потрескавшиеся губы, сдувает волосы, мешающие смотреть на тебя. — Виен. Вот и познакомились, — не торопишься подниматься, всматриваясь в его лицо с такой жадностью, что внутри всё раскалывается. Он тянется к тебе. Осторожно касается пальцами твоей щеки. Улыбается едва заметно. А ты задерживаешь дыхание, словно собираешься спрыгнуть с высоты. Ведёт подушечками по линии твоего подбородка. Слишком нежно. Почти едва ощутимо. Чувствуешь, как подрагивают его пальцы. — Я рад, что именно ты моя соседка… — шёпотом, останавливается пальцами на твоих губах, а ты с трудом сдерживаешься, чтобы не задержать его. С трудом сглатываешь, слышишь его тяжелое дыхание. Видишь тяжелеющий взгляд. И напоминаешь себе, что он болеет. И всё, что он сейчас говорит и делает — это просто последствие высокой температуры. Ничего больше. Улыбаешься, мягко убирая его руку. Поднимаешься и давишь на плечи ему, встречая удивленный взгляд. — Ты бредишь, Чонгук, — тихо, сильнее сжимая пальцами его влажную футболку. Ощущаешь, как он напрягается под твоими ладонями. Смотрит всё так же снизу вверх, а пальцы белеют от того, как сильно он сжимает матрас. — Снимай, я отвернусь, — и снова тебе приходится напомнить самой себе, что он болеет и что всё то, что происходит у тебя внутри, разливаясь кипятком по всем внутренностям — это неправильно. Делаешь шаг в сторону, но не успеваешь повернуться. Он тянет футболку за ворот и стягивает её, а ты истерически давишься воздухом, резко отводя взгляд. Жар окатывает всё тело, губы сушит, руки в одно мгновение сводит. Дергаешь край одеяла, приподнимая его, чтобы тут же накрыть мужское тело. Не спасает. Взгляд так и хочется опустить на плечи, по ключицам, а после заменить его своей рукой, чтобы обрисовать их. Скользнуть по плечу, обрисовывая контур татуировки, берущей начало где-то сзади, в районе лопатки. Ты уверена, что она там тоже есть. Чонгук же сползает по подушкам вниз, прикрывая глаза и шумно выдыхая. Наблюдает за тобой из-под полуприкрытых ресниц. Видит, как ты крутишь в руках пояс, стыдливо отводя взгляд. Готова смотреть куда угодно, лишь бы не на него. И его руки подрагивают от желания перехватить твоё запястье, потянув на себя. Он устал. Устал делать вид, что ему неинтересна соседка. Устал не замечать твою реакцию каждый раз, когда он приходит. До головной боли устал наглеть, влезая в твою жизнь без повода, используя балкон. Он хочет снести к чертям перегородку между вашими квартирами. Ты садишься рядом, а Чон стискивает одеяло, почти благословя собственную простуду. Рассказываешь ему про суп, который невозможно есть. Сочувственно смотришь, когда Чонгук морщится, глотая отвратительную жижу, потому что знаешь, что на вкус — это смерти подобно. — Меня мама всё детство этим кормила, когда я болела, — будто оправдываешься, поднося к его рту очередную ложку. Чонгук с сомнением косится на неё и со вздохом мученика проглатывает, молясь, чтобы содержимое не вышло обратно. — То есть это не ты так отвратительно готовишь? — осторожно интересуется, с опаской заглядывая в тарелку. — Нет. И тебе лучше не знать, из чего он, — смеёшься совсем тихо, отставляя посуду. Касаешься ладонью мужского лба и сильнее кутаешь его в одеяло. — Я умру от жары, — почти хнычет, дуя губы, а ты проглатываешь смех, потому что он слишком похож на ребёнка сейчас. И от того хочется сильнее укутать, крепче прижать к себе, рассказывать сущую ерунду на ухо, дожидаясь, когда уснёт. — Зато здоров будешь, — убираешь пальцами влажную, вьющуюся челку с глаз, улыбаешься, а он задерживает взгляд на твоём лице. Удобнее устраивается на подушке, подкладывая одеяло под щёку. — Кого это вообще волнует, если ты уже умер, — тебе, снова, смешно. — Меня, — слова слетают с губ слишком быстро. Ты краснеешь кончиками ушей, тут же отворачиваясь. Убираешь с тумбочки, составляя ненужное на поднос. — Когда ты смущаешься, то у тебя мило зажигаются уши, — тихий голос пропитан теплотой. Кидаешь на него удивленный взгляд, наталкиваясь на его прямой. Он смотрит, улыбаясь устало. — Ты чересчур наблюдательный. Спи, — обрываешь неудобный разговор, а он смеётся и вдруг хватает горячими пальцами тебя за руку. Вздрагиваешь. Сердце в груди замирает и пускается в бешеный пляс, срывая пульс до запредельного. Ты уверена, что он чувствует. — Останься сегодня, — шепчет, тянет на себя и отодвигается в сторону, освобождая место на кровати. Ты мнешься, понимая, что для тебя это слишком плохо. Но его взгляд настолько просящий и настолько искренний, что язык не поворачивается отказать. Киваешь и ложишься рядом. Тянешься к ночнику и выключаешь свет, прикидывая в голове план побега ночного. Даже отодвигаешься подальше, как чувствуешь, как мужская рука обхватывает тебя за талию и притягивает обратно. Слишком близко, несмотря на одеяло между вами. Прижимается, опаляя горячим дыханием сзади твою шею. — Вот теперь хорошо. Можно и умереть, — шепчет куда-то в твои волосы, а ты зажмуриваешься. Пытаешься дышать ровнее, но грудь сдавливает, словно в тисках. — Расслабься и спи, — растягивает сонно слова, выдыхая в шею, снова. И тебе кажется, что из вас двоих именно ты сегодня ночью умрешь от переизбытка чувств и собственного сердечного ритма. Невыносимо. Хорошо.

***

Бесячий: что у тебя за шум? Джульетта: ты со стаканом стоишь у стены? Бесячий: у меня слух хороший Джульетта: не ври. ты никогда ничего не слышишь Бесячий: я мечтаю быть глухим только в одном случае - в момент твоих брачных игр Джульетта: придурок Бросаешь телефон на диван и закрываешь лицо руками. Стонешь еле слышно, проклиная себя за то, что впустила своего молодого человека к себе в квартиру несколько дней назад. На следующий вечер на балконе Чон косился на тебя слишком часто, тянул мерзкую ухмылку и играл бровями. Ты же сдерживалась от едких комментариев, скрипя зубами и ненавидя эту картонную коробку, гордо именуемую «домом». Удавиться. Хочется удавиться какой день и ты искренне недоумеваешь, почему продолжаешь выходить на балкон, отвечать на сообщения и вообще… Зачем дала свой номер после той злополучной ночи, когда он болел? То утро ты вообще предпочитаешь не вспоминать. Всё было максимально неловко, будто ты — школьница, которую застукали за чем-то неприличным. А ты, всего-то, проснулась на груди Чонгука, слишком тесно прижимаясь и обнимая. Он же открыл глаза раньше, тактично дал тебе доспать и давился смехом, когда ты поняла, что ладонью самозабвенно поглаживала его живот. Так быстро ты ещё никогда не вскакивала с кровати, сгорая под насмешливым взглядом довольного парня. И ума же хватило буркнуть ему свой номер телефона… Бесячий: хотя… можно было и погромче. плохо старался Сволочь какая… Джульетта: ты, как сплетница у подъезда, честное слово. ну было и было. я же тебе ничего не вспоминаю Бесячий: а когда это я мешал тебе спать своими охами и ахами? А действительно… Когда? Силишься вспомнить, но на ум ничего не приходит. Да и девушек его ты не так часто видишь/слышишь. Джульетта: жалуешься или признаешься, что сам не так уж и хорош? Язвишь, а у самой скулы сводит и руки от желания задушить. В воображении ты именно так и поступаешь. Даже чувствуешь, иногда, ощущение крепкой шеи под пальцами, которое, впрочем, быстро сменяется на совершенно ненужное где-то в районе твоего нижнего белья. Чёртов Чонгук. Чёртова его простуда. Чёртова его просьба остаться в ту ночь с ним. Дайте возможность умереть. Косишься на, подозрительно притихший, телефон, даже проверяешь ваш с ним чат, но там пусто. Удивительно, и как это Чон ничего не съязвил? Впрочем, твоего острословия с ним надолго не хватает и убеждаться в этом в очередной раз никакого желания нет. Поднимаешь глаза на часы и вскакиваешь с дивана, понимая, что опаздываешь. Мечешься по квартире, бросая вещи в сумку, накидываешь пальто, почти впрыгиваешь в сапоги и захлопываешь дверь, тут же замирая. Ну, этого просто не может быть… Судорожно копаешься в сумке, вываливаешь всё её содержимое на пол и стонешь в голос. Телефон и ключи остались в квартире. Только что выбила страйк. Косишься на дверь в конце коридора подъездного, уже предвкушаешь очередной поток сарказма в твой адрес и медленно соглашаешься на верную смерть, когда поднимаешь руку и по ту сторону раздаётся трель звонка. Выбора всё равно нет… Рассматриваешь дверь, почти радуясь тому, что она так и остаётся закрытой. Делаешь даже шаг, готовая сбежать, когда она распахивается и на пороге возникает Чонгук. В халате. После душа. Закрадывается стойкое ощущение, что всё против тебя и что ты где-то настолько сильно согрешила, что вынуждена теперь терпеть муки в лице Чона. — Что ты здесь делаешь? — смотрит удивленно, а ты давишься слюной и сама себе напоминаешь чёртову нимфоманку, у которой колени подгибаются каждый раз, когда перед ней возникает представитель мужского пола. Не в силах вымолвить ни слова, огибаешь парня, стараясь не касаться его и не дышать, потому что в горле резко всё пересыхает от, ударившего в нос, невероятного запаха его геля для душа. На ходу стягиваешь сапоги под обалдевший взгляд Чонгука, направляешься в сторону спальни и прямиком на балкон. Зависаешь, уткнувшись в перегородку, будто увидела её в первый раз. — А дальше что? — слышишь над ухом вопрос, в котором любопытство не просто читается. Оно обдаёт тебя с головой, а ты лишь бессильно сжимаешь руки в кулаки. — Понятия не имею… — пожимаешь плечами и искренне признаешься, потому как, на самом деле, не представляешь, как тебе оказаться на своём балконе, будучи в узкой юбке. — План-то в чём заключался? — Чонгук не унимается, ты уже ощущаешь всем своим естеством, что не просто задерживаешься, а смертельно опаздываешь. И ладно, если бы это была обычная пара. Нет. Профильный экзамен, от которого многое зависит. Желание шагнуть за перила балкона становится реальным и едва ли не единственным выходом из этой ситуации. — Я ключи оставила дома и телефон, — на выдохе, жалобно, — у меня экзамен и я опаздываю, — отклоняешься назад и в сторону, чтобы повернуть голову и столкнуться со взглядом в котором плещется нескрываемый интерес. Чонгук выгибает бровь, отступает назад и смотрит настолько заинтересованно, что ты, вновь, думаешь совершенно не о том. Окатывает взглядом дольше положенного твои ноги, а ты цокаешь и сбрасываешь пальто. — Ты лезть собралась? — Нет, блин. Решила забежать к тебе на балкон и раздеться, не видишь? — нервно закатываешь рукава пуловера и примериваешься, сама понимая абсурдность затеи. Но не отступать же… — В принципе, я ничего против не имею и даже не буду препятствовать… — лыбится. Фыркаешь в ответ, опасливо косясь за перила. И, опять, мысль о том, чтобы свалится не кажется идиотской. Весомая причина неуда в зачетке. Подходишь ближе, встаёшь на цыпочки и… Тебя снимают с несчастной перегородки сильные руки. — Совсем дура? — он разворачивает тебя к себе лицом. Смотрит хмуро, а ты от отчаяния готова разреветься. — А бывает частичная? — мозг генерирует идиотские ответы, Чонгук задумчиво рассматривает твоё лицо, а у тебя ощущение, что проходит вечность в ожидании. Мужчина сокрушенно вздыхает, отодвигает тебя в сторону и, затянув потуже пояс халата, легко перелезает на твой балкон. — Я могла бы и… — Нет, не могла бы. Ты высоты боишься, — кричит тебе в ответ, перебивая, и скрывается в твоей квартире. Напряжённо всматриваешься в собственное окно, вслушиваешься и, в очередной раз, силишься вспомнить, всё ли успела убрать. Он возвращается через пару минут, протягивает тебе ключи и телефон, спрыгивает на свой балкон и толкает тебя в сторону квартиры, подгоняя. — Спасибо, — бросаешь вещи в сумку, почти бегом в коридор, чтобы натянуть сапоги и пальто. Не смотришь на Чона, терпеливо ждущего, когда ты оденешься. Толкаешь дверь его, вылетая в коридор. — Удачи на экзамене, — тебе в спину. Жмёшь на кнопку лифта, улыбаешься в ответ, понимая, что, как никогда, рада, что вы с ним знакомы, и уже делаешь шаг в лифт, когда слышишь знакомый голос. — Если на тебе низ от того кружева, что частично осталось на кровати, то мне нравится, — разворачиваешься на пятках, видишь, как он ведёт языком по внутренней стороне щеки, но сказать ничего не успеваешь. Лбом упираешься в холод металла двери, медленно выдыхая. Что б ты провалился, Чонгук…