Магическое кафе Миши Бестужева-Рюмина

Осень приходила в Питер неотвратимо, как коммунальные счета, и каждый раз вызывала такие же чувства: что-то среднее между смирением и «ну какого опять хуя?». Не то чтобы осень не приходила в другие города России, но именно в Питере, по мнению Михаила Бестужева-Рюмина, она была отвратительной всего. Будто в остальное время года этому городу не хватало ветра, серого неба и дождей, осенью их выворачивали по максимуму, запускали пятилетку за пять дней и программу «сдохни или умри», и петербуржцы выживали, как могли. Миша, конечно же, не был исключением. Вот только к этой осени он был подготовлен как никогда! Во-первых, у него был Сережа Муравьев-Апостол, который обнимал его по ночам, почти не ругался на холодные конечности и варил божественный горячий, как ад, кофе, что сразу же приравнивало его в глазах Миши к хорошим людям (потому что, по его мнению, плохие люди всегда варят исключительно дрянной кофе). Ещё, уткнувшись в Серёжу, можно было согреть нос, а у его пальто были такие вместительные карманы, что в них помещались не только руки Серёжи, но и Мишины тоже, чем тот, конечно же, пользовался без зазрения совести. В общем, в его команде по борьбе с суровой питерской зимой были, во-первых, самый горячий бойфренд, во-вторых, самая уютная кофейня, приносящая радость каждый день, в третьих, мировая, не продуваемая никакими ветрами ветровка и дурацкий свитер, подаренный Пестелем. На свитере этом в красно-зеленую полоску блевал олень. Блевал люриксом, и поначалу Сережа каждый раз морщился, когда Миша его надевал, но свитер был очень теплым, не колючим и вообще Рюмину очень шел, так что Апостолу пришлось смириться с его существованием в Бестужевском гардеробе. Бонусом к этому осеннему луку шел длинный красный шарф и красная же шапка. И на самом деле, чтоб добраться до работы, Мише не нужно было так тщательно утепляться, ведь, чтоб попасть в кофейню, всего-то и нужно было что пересечь двор и перебежать дорогу, но Рюмину нравился процесс сборов, и свой вид в зеркале тоже. Вот и сейчас он натягивает шапку, наматывает шарф, заскакивает в спальню, чтобы чмокнуть торчащее из-под одеяло голое Сережино плечо, и выходит из дома. На часах шесть тридцать утра, где-то там за крышами и серыми ажурными домами только-только поднимается солнце, а первые прохожие уже спешат в сторону метро. Миша должен поторопиться, чтобы сделать их столь ранний подъем чуть-чуть приятней. Он проходит в арку, посмотрев по сторонам, перебегает дорогу и привычно подмигивает вывеске, гладит пальцами морду льва на большой массивной ручке. Та от этих поглаживаний, от прикосновений тысячи рук блестит даже в утренних сумерках, и у льва при этом такая хитрющая физиономия, что Рюмин, как всегда не может удержаться от улыбки. Старая резная дверь негромко скрипит, и Миша заходит в полутемное помещение, протянув руку, щёлкает выключателем, и кафе заливает жёлтым светом от абажуров под потолком и светильников на стенах. Рюмин десяток секунд по традиции стоит на пороге, привычно обозревая свои владения: красные кирпичные стены и стену с облупившейся штукатуркой, исписанную посетителями, поблескивающую лаком стойку и пару старых пистолетов, доставшихся ему в наследство и теперь украшающих простенок над окном. В особенно шумные посиделки их компании до них добирается Пестель и порывается устроить дуэль то с Рылеевым, то с Апостолом, то с самим Мишей — неуёмный Пашка всегда находит с кем. Рюмин каждый раз серьезно раздумывает, не снять ли их от греха подальше, но в конце концов всегда решает, что без этих дуэльных вызовов их пьянки уже не будут прежними, что это уже стало их традицией и как-то глупо от нее отказываться, тем более каждый раз все заканчивается или лекцией Лешки Юшневского о дворянском оружии девятнадцатого века или чтением похабных Кондрашиных стихов про кавалергардов. Миша вдыхает запах кофе, корицы и выпечки, запах, кажется, въевшийся в стены, и, как утверждает Сережа, в его кожу. Хочется впустить в кафе ещё и запах осени: открыть огромное витринное окно нараспашку, как он делал это летом, чтобы границы стёрлись и было непонятно, где кончается кофейня и начинается улица, но погода уже не позволяет таких роскошеств, поэтому Миша решает позже насобирать опавших листьев и расставить их по столикам. Пока же он проходит за стойку, раздевается в маленьком подсобном помещении, повязывает клетчатый фартук и включает кофемашину. Гладит ее бок, привычно здороваясь, и та отзывается приятным урчанием, словно приветствуя в ответ. Две потемневших турки не издают никаких звуков, но Рюмин проходится пальцами по орнаменту на каждой и тоже мысленно говорит «привет» День начинается. Миша любит свою кофейню. Совсем небольшую — три круглых столика на двоих и огромное желтое кресло в самом углу — но очень уютную. А ещё особенную. Не в том смысле, что особенную для Миши и дорогую его сердцу, хотя такой она безусловно является, а в том, что кофейня эта притягивает особенных людей. Таких же особенных, как Миша, Сережа и тот же Пестель. Хотя последний каждый раз скептически хмыкает, когда Рюмин начинает рассказывать свои, как называет их Пашка, сказочки. Вот только это не сказочки, Миша уверен в этом, как мало в чем вообще. Это вполне себе настоящая реальность, в которой живут люди с магическими способностями. Нет, они не размахивают волшебными палочками, не могут превратить воду в вино, а человека в жабу, они не читают заклятий и не убивают одним взглядом, их магия почти незаметна, она в мелочах, а Бестужев-Рюмин просто очень внимателен к людям и всегда замечает эти мелочи. Вот Апостол, например, обладает даром убеждения. Не всегда, а в моменты особого эмоционального подъёма он говорит так, что ему начинают верить все безоговорочно. Отличное свойство для адвоката, особенно такого порядочного, каким является Сережа. Пашка же Пестель имеет, на взгляд Миши, очень грустную способность — он чувствует ложь. Любую, даже совсем невинную или неосознанную, чует как самый чуткий детектор лжи, и, может поэтому он такой циник и язва. Трудно любить этот мир, когда видишь его насквозь. Сам же Миша варит колдовские зелья. Ну, не совсем зелья. Он варит кофе и заваривает чаи, но всегда именно такие, какие нужны в данный момент человеку. Рюмин, кинув один взгляд на посетителя, может понять, нужно ли ему взбодриться или расслабиться, стать решительней или открыться миру, и для каждой ситуации у Миши припасен набор ингредиентов, который может в этом помочь. Незаметно подтолкнуть к решительному действию, расслабить или просто заставить улыбнуться. Именно поэтому Миша и открыл эту кофейню, чтобы вносить небольшой вклад в жизни людей, оказывать лёгкую помощь в такой непростой жизни. И это то, что вносит смысл в его жизнь. Утро же меж тем идет своим чередом. В кофейню заглядывают завсегдатаи и новые люди, забегают за кофе на вынос, чтобы приехать в офисы проснувшимся, или присаживаются за столик, чтобы позавтракать. Как всегда, в 8 утра подъезжает Стас с партией свежей выпечки. Миша, выкладывая на витрину круассаны и ароматные пирожки с вишней, сам утаскивает один и успевает его съесть между чашкой латте и американо. А дальше ему становится ни до чего, кроме лиц по ту сторону стойки, шипения кофемашины и щекочущего на краю сознания чувства, подсказывающего, какие специи насыпать в эту порцию кофе, а какие пряности сделают лучше день именно этого человека. И за всей этой суматохой Миша даже не сразу замечает появление нового соседа. Просто в какой-то момент бросает взгляд в окно и видит его — парня с виолончелью, пристроившегося прямо напротив кофейни, у стены, обклеенной подранными афишами, рядом с Кондрашиным книжным. Парень очень эмоционально наяривает на этой самой виолончели «Beliver» Imagine Dragons, и до Рюмина только сейчас доходит, что он уже полдня слышит мелодии, сменяющие одна другую, он даже подпевает им, но только сейчас понимает, откуда они звучат. Какое-то время он смотрит на музыканта, затем, воспользовавшись передышкой, варит кофе по-мароккански — щепотка кардамона, корицы и от души имбиря — и выходит на улицу. Останавливается на ступенях, дожидаясь окончания мелодии, и разглядывает музыканта. Копну кудрявых волос, забавно подпрыгивающих, когда парень кивает головой в такт, длинный пестрый шарф, намотанный вокруг шеи и одним концом свисающий чуть ни до земли, оранжевую безрукавку и красные костяшки рук, бегающих по струнам. Футляр для виолончели, прислонен к стене за его спиной, а красная кепка стоит перед виолончелью и к удивлению Миши полнится купюрами. Удивляется Миша не щедрости прохожих — парень играет офигенно и по мнению Миши заслуживает каждый рубль, находящийся в кепке — а тому, что столько людей ещё пользуется наличными. Для тех же, кто не, к кепке прислонена табличка с номером телефона для онлайн переводов, а так же инстаграмом. «@Сurls_and_cello» читает Миша и улыбается. Кудрявый заканчивает играть и выжидающе смотрит на него. Бестужев делает пару шагов и протягивает ему кружку. — Мне кажется, тебе не помешает, согреться, — говорит и торопится пояснить, когда парень кидает взгляд на кепку: — За счет заведения. Твоя музыка привлекает новых клиентов, да и мне настроение повышает. Парень широко улыбается, благодарит и, взяв кружку, делает первый глоток, мычит довольно, блаженно зажмурив глаза. — Сдохнуть можно, как хорошо! С чем он? — интересуется, облизывает языком нижнюю губу и снова припадает к кружке. — С кардамоном, корицей и имбирем. Самое то, чтобы согреться. Кудрявый, не отрываясь от кружки, согласно мычит. Когда же делает последний глоток, протягивает Мише опустевшую тару, смотрит на него, прищурившись, пару секунд и вдруг говорит: — Звезда по имени солнце! — Что? — не понимает Миша. — Твоя любимая песня «Звезда по имени солнце», — он подхватывает смычок и начинает играть. Миша встряхивает головой, не понимая, как этот тип догадался, а тот, словно мысли читает, приглушая звук, говорит с широкой улыбкой: — Это моя мутант пауэр — я угадываю любимые песни. Еще ты, например, любишь «Где нас нет» Оксимирона, но ее я, прости, не сыграю. Миша опять встряхивает головой и смеется. «Угадал» тянет и больше совершенно не удивляется, ведь это логично, что у его волшебной кофейни и музыкант должен играть волшебный. Кстати, о музыканте. Как его хоть зовут? — Я — Миша, — Рюмин протягивает руку, и парень, прекратив играть, ее пожимает. — Петр. Петр Свистунов. Можно просто Пьер. Даже нужно, — он снова широко улыбается, и Миша не может не улыбнуться так же широко в ответ. И весь оставшийся день проходит под низкие звуки Петиной виолончели и шипение кофе-машины. Петя скрывается раньше, чем Миша заканчивает свой рабочий день. Вечером желающих залить в себя бодрящий напиток совсем единицы, но многие забегают за чаем и выпечкой, поэтому закрывает кассу и выключает свет Миша где-то в районе десяти. Захлопывает дверь, смотрит вдоль переулка освещённого жёлтым светом фонарей, вдыхает запах воды, гадает дома ли Сережа и перебегает дорогу к дому. Сережа оказывается дома. И в то же время нет. Сидит за столом в большой комнате, зарытый в кипу бумажек и лишь на секунду вскидывает голову, чтобы клюнуть Мишу губами в подставленную щеку. Рюмин знает, что его в такие моменты лучше не дергать, поэтому заваривает ему бодрящего чая — каркаде с капелькой меда — и идет смотреть «Американскую Историю Ужасов», которую Апостол не любит. Так Миша почти и засыпает в кровати с ноутбуком на коленях под кровавый трэш, происходящий на экране, когда Сережа все-таки освобождается и приходит к нему в постель. Убирает компьютер, вытягивается поверх него, дышит щекотно в шею, спрашивает, как прошел день. Рюмин, сонный, но довольный, ероша волосы на Сережином затылке, рассказывает про то, что у Черниговцев опять новинка — лимонные тарталетки — и это опять так вкусно, что ум отъешь, что Рылеев заходил и был какой-то странно нервный, но что с ним, не сказал, что по соседству с кофейней теперь музыкант играет и что он из «наших». Сережа заинтересованно приподнимает голову, и Миша не может удержаться, чтоб не потереться носом о его нос. — И какая у него магия? — интересуется Апостол, потому что, в отличии от Пашки, он в Мишину теорию верит. — Он угадывает любимую музыку. И тебя к нему лучше не подпускать, потому что, он сразу начнет играть этого твоего скучного Рахманинова и так всех клиентов мне распугает. — Эээй, — возмущенно тянет Апостол и в наказание кусает Мишу в подбородок. Миша смеется и немного заводится. — Рахманинов не скучный, Рахманинов очень даже веселый, просто кто-то не любит классическую музыку. — А кто-то ее слишком любит, — ворчит Рюмин и кусает Сережин подбородок в ответ. Сережа смеется и сжимает Мишино бедро, когда тот в качестве проверки закидывает на него ногу. — Хотя, ладно, можешь слушать ее сколько угодно, пока мы не занимаемся под нее сексом. Сережа приподнимается на руках, округляет глаза. — А это идея! — тянет и ржет, зараза, довольно, когда Миша стонет и, притянув к себе целует, просто, чтоб заткнуть. На следующий день Пьер тоже приходит, и на следующий. Миша все так же выносит ему кофе, а он в благодарность играет «High Hopes» Panic! at the Disco и «Non, je ne regrette rien» Эдит Пиаф, они обсуждают свою любимую музыку, питерскую погоду и морковные кексы. Их на третий день привозит Щепилло и, конечно же, притормаживает перед Свистуновым. Миша в этот момент как-раз выходит из кафе с традиционной кружкой и сразу начинает ржать, потому что Пьер играет не много, не мало, а «Три реки» Валерия Меладзе. Лицо у Мишки при первых же нотах оживляется неимоверно, он аж ногой в такт начинает подергивать, на что Рюмин не может не подколоть: — Меладзе, Мих? Серьезно? А как же AC/DC? Щепилло фыркает и не смущается ни капли. — Одно другому не мешает, если ты разносторонне развитый человек. Миша смеётся, а Пьер усмехается, и Меладзе плавно перетекает в «Highway To Hell». Щепилло лезет в карман за телефоном, чтобы снять видео и кинуть денег за талант. В пятницу погода перестает радовать, зарядив с ночи мелким моросящим дождиком, но Пьер по-прежнему на своем посту. Точнее отодвинулся подальше от Мишиной кофейни, предусмотрительно спрятавшись в нишу в стене, но играет все так же воодушевленно и кепка все так же полнится бумажками. Единственное, что нарушает привычную картину — большой оранжевый рюкзак, пристроившийся рядом с футляром. — Куда-то собрался? — интересуется Миша, когда выносит ему кофе и смотрит на рюкзак. — Надеюсь, в более теплые края. Петя с довольным стоном обхватывает ладонями протянутую кружку. — Любые края сейчас теплее, чем Питер, — бурчит сварливо, делает глоток и, кажется, оттаивает, потому что поясняет, уже не хмуря брови: — Да с квартиры съемной попросили, а новую пока не нашел. — Засада. Пьер кивает, но тут же передёргивает плечами. — Фигня война, главное маневры, — уже улыбается вовсю, и Миша радуется — значит кофе сработал. — Перекантуюсь пока в хостеле, а там найду квартиру ещё лучше. Ну или действительно отчалю в края потеплее, — Петя вдруг жмурится мечтательно и тянет. — Играть где-нибудь на пляже под солнышком, поджаривая бока, представляешь какая лафа! Миша не может не согласиться с этим утверждением, вот только оно ему не очень нравится. Он вдруг понимает, что за эту неделю уже так привык к Свистунову, к музыке, как будто откликающейся на его настроение, к их болтовне и пестрому шарфу, мелькающему в витрине, что ему очень будет этого не хватать. Всего-то пять дней прошло, как Пьер устроился напротив его кофейни, а казалось, что он часть ее так же, как лев на ручке двери или фырчащая кофеварка, казалось, что он играл здесь всегда. — Давай я поспрашиваю знакомых, может, у кого есть что на примете? — предлагает Миша, и Пьер так радостно кивает головой, что кудри устраивают развеселую пляску. Вот только ни один звонок и сообщение не приносят нужного результата, и Рюмин жалеет, что у него нет рецепта кофе именно для такого случая. В районе семи вечера в кофейне появляется Сережа. Садится на барный стул, рядом со стойкой, улыбается устало, разглядывая Мишу. Тот занят, обслуживая компанию ребят в костюмах, затаривающихся стаканчиками с кофе в промышленных масштабах — у кого-то, явно планируется очень активная ночь — и лишь улыбается Сереже в ответ. Закончив с кофе, упаковав в бумажный пакет последние пирожки и пожелав компании отличной работы, он наконец походит к Апостолу, и, потянувшись через столешницу, целует его в щеку. — Чай? — спрашивает, Сережа кивает. И в этот момент в кофейню вваливается Свистунов. Со своим рюкзаком и виолончелью он, кажется, занимает сразу половину помещения. Какое-то время неловко вертится между столиками, пытаясь пристроить свои вещи, но в конце концов падает на стул рядом с Сережей и с надеждой смотрит на Мишу. Вот только тому нечем его обрадовать. Пьер опять встряхивает кудрями и улыбается, говорит, что ничего страшного, хостел — тоже вполне себе вариант, особенно, если Миша сварит ему еще кружечку своего магического кофе. И пока Миша его готовит, они знакомятся с Сергеем. Успевают обсудить талант Пьера и сложившуюся с жильем ситуацию, пока Миша не ставит перед ними две кружки: с чаем и кофе. На какое-то время в помещении повисает тишина, прерываемая лишь довольным мычанием Свистунова, а затем Апостол вдруг говорит: — А как насчет того помещения, что над кофейней? Ну того, из которого ты хотел сделать себе кабинет для ведения бухгалтерии, а вместо этого сделал склад. Оно небольшое, но, насколько я помню, там стоит шикарный диван. Миша замирает на пару секунд, офигевший от такого простого предложения, а затем едва сдерживается, чтоб не накинуться на Сережу с восторженными объятиями. Ведь точно! Как он мог про него забыть?! — Вот же башка дырявая, — тянет. — Диван ведь там и правда замечательный, я спал на нем всю ту неделю, что делал тут ремонт, так что и ты вполне можешь. Там и санузел есть и вообще очень уютно, — и добавляет ради справедливости. — Ну если убрать пару коробок с барахлом. У Свистунова загораются глаза. — А вас это не стеснит? — уточняет он и, когда Миша небрежно взмахивает рукой, мол, о чем ты вообще, тянется через всю стойку и крепко его обнимает. Пьер, в отличии от Миши, своих благодарственных порывов не сдерживает, говорит «спасибо» и еще раз крепко стискивает Мишу в руках. Тот от неожиданности смеется и говорит, что благодарить вообще-то нужно Сережку, ведь это он напомнил про комнату, и тогда Апостол тоже получает свою порцию обнимашек. И вот они уже все трое ржут, как ненормальные, а Миша странно успокаивается. Будто не дал исчезнуть чему-то важному, сохранил очень нужный кусок пазла и, черт, за это определенно нужно выпить! Мишино предложение встречается с энтузиазмом и, пока он ходит в коморку за бутылкой коньяка, Пьер успевает расчехлить виолончель и пообещать сыграть Апостолу самое его любимое. — Только не Рахманинова! — протестует Рюмин, возвращаясь с бутылкой. — В этих стенах не должно звучать ничего столь занудного. — Рахманинов? — Пьер смотрит на Мишу удивленно. — Почему Рахманинов, если Крылатые Качели?