Зарисовки

Чимина подбивают доставить наркотики якоды по просьбе Мина его же люди, и Юнги отвешивает Чимину пощечину, как только понимает, что пацана развели. Юнги никому не дает второго шанса оправдать свое доверие, но не Чимину. Даже через треснутые загаженные окна видно солнечный свет. Юнги склоняет голову к плечу, разглядывая, как с желтым лучом играются засохшие кровавые капли, серые пятна с прилипшей в ним пылью и трещины на стекле, проводя время за неинтересной беседой. Мужчина тут же замолкает, когда ловит на себе взгляд своего главаря, и закрывает рот с обезобразившей лицо ссадиной, разрезавшей пухлую нижнюю губу. Все члены его банды имеют шрамы и царапины, вспоминая об этом, сам Мин инстинктивно дергает глазом, через который проходила полоска неправильно зажившей бугристой кожи, полученной от грязного ножа соперника в дворовой стычке. Когда солнце ползет квадратом все дальше по полу по мере движения солнца и наконец касается его сандалий, Юнги хочет выйти на свежий воздух. Компания идиотов-бандитов снова утомила его до невозможности. По пути к порогу здания, Юнги шаркает по треснутому бетону неожиданно вялыми ногами и достает из легкой куртки мятного цвета пачку крепких сигарет, лениво вытягивает одну губами, чтобы закурить и расслабиться. Он прекрасно слышит, как за его спиной происходит движение — его бугаи никогда не оставят босса одного, особенно в этом районе, кишащем бедняками и агрессивными противниками установленных ими порядков. — Извините, босс, — Юнги недовольно мычит себе под нос. Он только прикрыл глаза, подставляясь лицом под теплое солнце, как его снова хотят отвлечь своими тупыми проблемами. Глаза открыть все-таки приходится, но сигарету у него точно не отнимет некто также, как покой. — Я привел нам новенького. Уже интереснее. Первым делом он находит Джухона, своего доверенного пса, неплохого мужика и подчиненного с ещё не подохшими моральными устоями, несмотря на всю грязь, что Юнги приказывает ему делать. Вторым на глаза попадается так называемый новенький — совсем ещё юнец, одетый в осеннее бежевое пальто даже в такую жару. За его спиной извалянный в пыли и бетонной крошке целый рюкзак, на ногах даже не порванные ботинки. Юнги недобро щурится, затягиваясь по новой и выдыхая тяжелый дым через ноздри. Облако яда даже не долетает до замызганного будто сажей молодого личика, но мальчишка всё равно закашливается от дыма. «Новенький» не похож ни на одного беспризорника, которых Юнги брал под свое крыло, он скорее походит на домашнего мальчика, по пути из школы извалявшегося в подворотне у мусорных баков, ведь несет от приличной одеженки мальца знатно. — Кто это? — Юнги указывает сигаретой, вытягивая руку, чтобы почти коснуться горячим концом воротника, но юноша делает шаг назад, чуть прячась за широким Джухоном. Тот самый Хон сглатывает и думает, что бы ответить, зная, что босс уже не в духе. — У пацана никого нет. Я жил рядом с его теткой в мотеле и слышал, как она выгнала его на улицу, потому что не могла прокормить и он мешал ей приводить в комнату хахалей. Мне бы не было до этого дела, но через неделю я нашел его у переулка рядом с «Синей ночью». Байкеры сказали, что он жил так всё это время и питался объедками из бара. Мальчишка явно краснеет щеками от стыда, когда так нагло изобличают подробности его жизни, и от нервов принимается теребить один из брелоков на лямке своего рюкзака. Джухон сказал, что поможет, но мужчина перед ним не кажется тем, кто будет в восторге от бездомного подростка. — Иди сюда, пусть сам скажет. Попробует общаться без нянек, — Юнги цепляется за плечо парня и дергает его к себе, вынуждая выйти из-за щита мощного тела Хона и посмотреть прямо на невысокого худого главаря со странным шрамом на пол-лица, который становится темнее и ужаснее, когда тот хмурится, а вьющиеся блестящие черным волосы оттеняют серовато-белую кожу, лишенную жизненной розоватости. — Мне сказали, что вы можете помочь. — То, что я могу, не значит, что я стану, — Юнги усмехается, наклоняет голову снова, чтобы получше оценить внешность юноши. Милый. Юнги падок на красивых людей, которых в его окружении так мало. Губы Чимина дрожат, пока он всеми силами удерживает пронзительный взгляд, и лицевой нерв дергается от волнения, он едва может связать два слова, стоило ему мельком увидеть, что держат мужчины позади босса за поясом своих штанов — на вид тяжелые, блестящие на солнце металлом, пистолеты. — Хотите, чтобы я поклялся вам в верности? Чимин нервно оглядывается, когда вокруг него рождается и распространяется на всю округу зычный мужской смех. Членов банды явно веселит его наивность. — Зачем мне твои слова, если они ничего не значат? Что ты хочешь от меня получить, а еще лучше скажи, что ты готов мне за это дать? — уже почти сгоревшая сигарета все-таки достигает Чимина, Юнги тушит её о пятнышко грязи на рюкзаке мальчишки и потом легко стряхивает пепел с его плеча. — Мне нечего терять, — блеет Чимин тихо, и Юнги не верит. — Да? Тогда снимай все свои вещи и устрой нам шоу, — Юнги упирается ему двумя пальцами в живот, изображая дуло пистолета, и Чимин взвизгивает и дергается от него назад, оступается о край бетонного порога и падает на пыльную дорогу, благо рюкзак смягчает удар, хотя поднявшаяся пыль тут же оседает в его жирных волосах, делая из них отвратительное соломенное гнездо. — Не разбрасывайся словами, следует научиться думать, что говоришь. Юнги быстро теряет веселый настрой и стремительно заходит обратно в здание, хлопая по шатающейся на петлях двери ладонью, чтобы та открылась и глухо ударилась о стену. Двое с пистолетами идут за ним, как и Джухон, что кидает на Чимина лишь один сочувствующий взгляд, прежде чем убежать подобно верной шавке, вслед за своим хозяином, боясь потерять его милость. Чимин кашляет от выбитого из груди пыльного воздуха и ползет к порожку, чтобы усесться на него и переждать, когда пройдет боль с разодранных в кровь ладошках и ушибленной тощей заднице. Но больше всего о себе напоминает ноющий голодом живот. Он сворачивается, приваливаясь к бетонному столбику, поддерживающему крышу крыльца, и морщится от палящего солнца, но пальто не снимает, ведь это его последняя одежда. *** — Эй, ты, поднимайся, — Чимина подпихивают в бедро носком ботинка, а потом дергают за плечо, навязчиво помогая подняться на ноги. Оказывается, подросток успел заснуть и на улице уже наступить вечер. Незнакомец вполне подходит под описание члена банды, и удивительно, что тот решил разбудить Чимина. Либо боссу всё-таки что-то он него нужно, либо его хотят выпнуть под зад с крыльца, чтобы не отсвечивал возле здания. — Босс сказал накормить тебя, — мужчина ведет его внутрь через дверь, которая еще утром подверглясь гневу Мина, и заботливо обнимает Чимина за плечо, как родного сына, ничуть не чураясь запаха мусорных баков, которым Чимин пропитался за неделю жизни в подворотнях. Юноша при упоминании еды находит в себе силы как можно бодрее идти по темному коридору, по обе стороны которого на первом этаже одни пустые дверные проемы с полупустыми комнатами и небольшим количеством мебели, а на втором его встречает антуражное кафе в традиционном китайском стиле и ряд классических картонных раздвижных перегородок, обитых решеткой из крашенного в красный дерева. — Присаживайся, у меня все готово, — упитанный мужчина с повязанным на затылке хвостиком и крупной татуировкой на правом плече усаживает Чимина за круглый столик и уже через две минуты ставит перед ним миску с лапшой и несколько дешевых растительных гарниров: морских водорослей и маринованной в паприке и красном перце капусты — и с отцовской заботой гладит совсем худенького мальчишку по волосам, прежде чем пойти убирать грязную посуду за клиентами, чем он всегда занимается после закрытия. — Спасибо! — Чимин произносит ему в след, забыв поблагодарить доброго мужчину, ведь все слова ушли из его головы от вида горячей свежей лапши и ароматного бульона, пахнущего аппетитными специями. Он скидывает рюкзак и жадно накидывается на миску, чувствуя, как желудок жалобно кричит в глубине его тела, не готовый к сытной еде после долгих дней голода, но Чтмин решает, что лучше уж его вырвет после, чем он сейчас откажется попробовать домашней стряпни. Крупная ладонь касается его спины и начинает похлопывать прежде, чем он успевает закашляться от вопроса: — Вкусно? — Чимин активно кивает и хватается за стакан воды, остужая горящее от приятной остроты простуженное горло. При виде хозяина повар оставляет поднос с посудой на столе и уходит доставать из холодильника прохладное пиво, зная, что босс предпочтет в конце жаркого дня. Юнги присаживается напротив Чимина с непробиваемым выражением лица и устраивается поудобнее на пластиковом стуле с подлокотниками, широко расставляя сильные ноги. — Спасибо, что попросили накормить меня. Я не ел больше трех дней, — Чимин ставит стакан обратно на столик, утирая губы рукавом от воды и масла. Все равно его пальто уже никогда не станет таким же бежевым, как при покупке. — Сколько тебе лет? Студент? — Юнги приподнимает бровь за своим тяжелым бокалом с пивом, когда Чимин сообщает, что ему семнадцать. — Школьник значит. Тетя — твой законный опекун? — На самом деле она была любовницей моего отца, но когда они бросили меня и уехали, Хиен взяла меня к себе как напоминание, но уже через полгода я начал бесить её, поэтому ушел, чтобы не мозолить глаза и больше не видеть приходящих к ней мужчин с расстегнутыми штанами на своей кровати, которые при виде моей школьной формы ещё пытались спрятаться, но потом начали предлагать, ну… приятно провести время. — Значит, у тебя нет официального опекуна, — Юнги коротко смотрит на него и затем щелкает пальцами над головой — управленец кафе тут же подходит к нему за заказом и отправляется за сладким чаем с женьшенем, а по приходе обратно кроме пузатой кружки отдает Чимину откопанный где-то сладкий батончик в мятой упаковке, но еще хрустящий и вкусный. Чимин смотрит большими благодарными глазами сначала на мужчину, затем на Юнги, и тут же прижимает горячую чашку к груди, уже заранее зная, что теплое питье мягко успокоит его бунтующий желудок и снимет остатки легкой простуды. — Я не знаю Джухона, — вдруг начал Чимин. Странно, а Юнги ведь казалось, что из этой принцессы не вытащишь и слова без клещей. — Он всегда был чем-то вроде соседа со смутным прошлым, которого я иногда видел по ту сторону коридора. Он сказал, что его босс может помочь, что его банда заботится о брошенных детях и не использует их, как пушечное мясо. И я хочу ему верить. В закусочной темно, пара настольных ламп желтого цвета благодаря красным графити и китайским веерам на стенах освещают помещение в алых оттенках, а сгущающаяся за окнами ночь погружает их столик в ещё большую темноту, однако оба отчетливо видят лица друг друга и пытаются выяснить чужие мысли. — Может быть, ты что-нибудь слышал о Мин Юнги? — задается вопросом мужчина. Чимин задумывается, заламывая свои тонкие чудные бровки. Две явно подвыпившие девицы вывалились из бара, провонявшего приторной сладостью дым-машины и полного слепящей светомузыки, на улицу, одна в непозволительно коротких шортах, открывающих ягодицы, и рваном топике с кожаной курткой, вторая одета как мужчина в мешковатые вещи с хвостом, туго собравшем сальные волосы на затылке. В качестве украшения она просунула через резинку одну железную палочку для еды красного цвета. Встав у входа в подворотне, они закурили и оглянулись, но, заметив лишь укрывшегося собственным пальто Чимина, не придали ему значения и решили считать его за пустое место. — Этот чертов Мин опять со своими дружками приперся в бар. Говорят, он хочет купить его, как и район Пульнам, чтобы толкать свои фальшивки, — делиться подруга с китайской заколкой, её намазанные красным губы быстро пачкают фильтр самокрутки. Её собеседница морщится на произнесенное, приваливаясь плечом к грязной стене подворотни. — Нигде от него не спрячешься. Гребаный корейский змей хочет откусить огромный кусок от нашего города, и кто сможет его остановить? Остальные банды толкают дурь, но молодняк всё реже соглашается иметь с ней дело, — мисс «короткие шорты» наконец справляется со своей зажигалкой и также затягивается марихуаной. Чимин, до которого по неволе доходил их разговор, оценил её взглядом и понял, что именно такой образ наркоманки всегда был в его голове. — Многое упускают. Кто откажется от старого доброго косячка за здоровье, — обе девушки начинают смеяться икающим смехом, и Чимин морщится, посильнее укутываясь от холода ночи, уже зная, что этот наркотический смех будет преследовать его в кошмарах. — Фальшивки? Ну, ему это подходит, — Чимин не понимает причину чужой ухмылки, продолжая пить свой чай, пока Юнги приканчивает остатки пива и смотрит на свои часы на руке — никакого бренда, обычный аксессуар. На каждом столике стояла подставка для салфеток, мужчина чиркает что-то ручкой, спрятанной в нагрудной карман, и пихает салфетку в сторону Чимина, та скользит по гладкой поверхности и упирается в пустую мисочку из-под кимчи. — Это адрес, где живет пара моих людей. Если хочешь, можешь переночевать там, но ни с кем не разговаривай и ни на что не соглашайся, коль не хочешь иметь ничего общего с нашими делами. Юнги не ждет благодарностей, скупых слез признательности и тихо ускользает из закусочной в темноте ночи, словно его и не было вовсе, не прощаясь и не оборачиваясь. Чимин смотрит на буквы, написанные отрывистым тонким почерком руки босса, одновременно с этим чувствуя, как желудок наконец успокоился от лекарственного чая, как и он сам, зная, что не проведет больше ночей на улице. *** Юнги заправляет прядь за левое ухо и опускает взгляд на свои руки, замечая, как от нервов дергается колено, непослушно отстукивая пяткой ботинка ритм о начищенный пол полицейского участка. Как и было оговорено, он всегда приходит вечером, перед самым закрытием, когда уставшим следователям и мальчикам на побегушках будет все равно на забредшего к начальнику отдела бандита, ведь их головы будут заняты только той крохой досуга, что они получат за этот день поздним вечером — работа забирает почти всё время их жизни. Его привычка — крутить камни на браслете — выдавала в нем тревогу, и Намджун обращает на это внимание, как только заходит в свой кабинет, и тут же глубоко вздыхает, предугадывая, что Юнги или его ребята опять вляпались в какое-то дерьмо. — Неплохо выглядишь, — подмечает Ким, чтобы как-то завязать разговор, присаживаясь в свое протертое кресло. Юнги приподнимает бровь, хотя прекрасно знает, что Намджун далеко не в восторге от его положения главаря банды в западной части города, но открыто об этом говорить не решается. — Я пришел по делу, Нам, ни к чему эти сопли. — По делу, как всегда, — Намджун хлопает принесенными им папками с делами по краю стола и наконец смотрит на Юнги напрямую, проверяя глазами, закрыл ли он дверь, чтобы остаться неуслышанными. — Что на этот раз? — Не делай вид, что я уже достал тебя со своими просьбами за один-два случая за год. Я не беспокою тебя по мелочам, — Намджун кивает, но унять раздражение не может. Он благодарен банде Юнги за оказанную ими услугу и теперь старается помогать по мере сил, не подвергая себя подозрениям, но отношения к нему Юнги напрягают и одновременно огорчают. — Я звонил тебе и приглашал на день рождение Сони, но ты не пришел. Она ждала своего дядю весь вечер, — Юнги отводит взгляд при упоминании своей золотой племянницы, восьмилетнего чуда Ким Сони, дочери Намджуна. Инцидент вышел неприятный, но он не мог по-другому. Добропорядочная семья Нама никогда не примет его, как свою часть, как поступили и собственные родители Мина, поэтому Юнги даже не стоит навязываться. — Я не мог иначе, — произносит Юнги крайне тихо и всего на мгновение поднимает свой пронизанный виной взгляд, прежде чем вернуть свой привычный вид. — Но сейчас не об этом. К моей банде прибился новый ребенок, несовершеннолетний. Хочу узнать, как проходит процедура опеки и что для этого нужно сделать. — Кажется, у твоих ребят полно брошенок, — полицейский начинает крутить карандаш меж пальцев, размышляя, что может скрывать Мин. — С чего такой интерес? — Я не общался с ним достаточно, но мне кажется, что у мальчишки еще есть шанс. Он продолжал ходить в школу, даже когда его тетка устроила в его комнате бордель.