ахиллесова пята.

Ей было двенадцать, когда на тоненькой шее впервые завязался слизеринский галстук, тот самый миг понимания, что вся твоя жизнь будет такой же прекрасной, как цвет родного факультета. В четырнадцать она впервые ощутила вкус разочарования в ком-то, кто был ее идеалом с момента встречи двух холодных вглядов. В шестнадцать почувствовала, что никогда не сможет испытать страха сильнее. Сейчас ей семнадцать, и она знает, что все прежние чувства были ложью. Жизнь никогда не идет так, как хотелось бы. Любой план имеет брешь, и брешь эту слишком легко пробить. Идеалы жутко неустойчивы, они будто созданы для того, чтобы наполнить разочарованием, коего и так хватает на каждом шагу неидеальной жизни. А страх, страх никогда не предупреждает о своих масштабах, с каждым разом поражая все больше. Ясно лишь одно: каждую встречу он будет требовать все больше, оставляя за собой напряжение, разрастающееся на задворках сознания, и, сколько бы ты не твердила себе: "Все кончено", он все равно настигнет тебя в момент безоружности. Нападет во снах, отыщет детскую боль или отроческую надежду, чтобы ударить посильнее. Оставить больше незримых шрамов. — Нет, это определенно было самое напряженное лето в моей жизни. Отец совсем слетел с катушек. "Больше тренировок, Пэнси! Ты недостаточно стараешься, Пэнси! Тренируйся усерднее, девочка!" — эмоционально жестикулируя, как умела только Паркинсон, с широко распахнутыми глазами цвета изумрудов, постоянно меняющими положение бровями и усмешкой, подвластной только лучшей подруге Драко, усмешкой, выражающей страх и смех одновременно, — Мерлин! Я не тренировалась столько за все время учебы в Хогвартсе, клянусь, еще неделя, и я бы поверила в бредни Поттера о возвращении Темного Лорда. Салазар, она отдала бы все свое наследство за возможность не верить в бредни Поттера. Только бы и дальше слушать эмоциональные рассказы Пэнс, всегда подкрепляющиеся саркастичными вставками Забини и глупыми шуточками Нотта. — О, вот вы где! Купе еще дальше не нашлось? — и Дафна, конечно же, Дафна. Что угодно, чтобы ее глаза продолжали сиять. Что угодно, лишь бы детство продолжалось. Но все кончилось, и Малфой знала это. Она знала это с того момента, как перешагнула порог Мэнора. Это место больше не было домом. Запах вечно цветущих пионов навсегда исчез, принеся взамен мерзкое ощущение сырости. В глазах матери не было прежнего блеска, она словно навсегда исчерпала запасы жизненных сил и веры в эту жизнь. И был Люциус. Люциус, впервые за последнюю тройку лет, соизволивший встретить ее. Это был миг, когда она поняла, что они в начале финала. Однако тогда в Драко все еще жила надежда. Надежда проснуться от страшного сна и оказаться в теплых объятиях матери, не увидеть ее трясущихся рук и самодовольного выражения лица Люциуса Малфоя. Надежда, которой было суждено умереть утром следующего дня. На рассвете она сгорела. Сгорела с болью, которая исходила от истошного крика наследницы аристократичного рода Малфой. Руками человека, что когда-то был для нее жизнью, но всегда должен был стать погибелью. Она поняла это, когда Люциус вытащил ее в дальнюю часть Мэнора на утреннюю беседу. Первую за последние несколько лет. Конечно, от светских бесед, что надлежали древнему роду аристократов, в ней было только, пожалуй, начало и парочка фраз. — Я знаю, что влияние твоей простодушной и нежной матери сказалось на тебе плохо, — Люциус сразу зашел с неверной карты, то ли осознанно, то ли по глупости проигрывая с первого хода, — Но ты, Драко, все еще моя дочь, и я могу помочь тебе встать на верный путь. — Не знала, что Люциус Малфой отказывается от своих решений. Мне казалось, ты отказался от меня где-то... Дай-ка подумать — наигранно хмуря брови, Драко складывала пальцы, будто просчитывая детскую арифметическую задачку, что никак ей не давалась — Вспомнила! Это было где-то при рождении, разве нет, папуля? Отсутствие возможности запечатлеть выражение лица Люциуса в тот миг оказалось огромным разочарованием, ведь такие эмоции явно не пристало в открытую выражать кому-то столь высокого статуса, но, по правде говоря, разочарование было совсем недолгим, поскольку ему было суждено смениться чем-то более... — Эй, Малфой! — звонкий голос Тео вырвал ее из потока еще совсем свежих воспоминаний, заставляя обратить внимание на глупую физиономию Нотта и вернуться в не менее удручающую реальность. Нотт что-то шутливо рассказывал, глядя то на нее, то на улыбающуюся во все зубы Дафну, подле которой лениво развалился Блейз, то и дело бросающий на младшую Малфой пронзительные взгляды, которые могли значить только одно - вечером в гостиной ее ждет детальный допрос. Что ж, она все равно не планирует затягивать с предстоящим разговором. Просто подождет до вечера. Позволит им всем еще немного пожить, не чувствуя, как надвигающаяся угроза все больше застилает небо над их головами, окрашивая все в серые тона. Малфой не могла отделаться от страха, что даже компания дорогих ее сердцу слизеринцев перестанет разбавлять темные оттенки после того, как изо рта вылетят роковые слова. — Ну уж нет, Драко! — она не успела сообразить в какой момент все произошло, вот она моргнула, и в следующий миг блондинистое нашествие по имени Дафна Гринграсс располагается на ее коленях, по-хозяйски обхватив лицо ладонями, — Тебе следовало выспаться в Мэноре, дорогая, — шепчет слизеринка, окончательно вырывая Малфой из транса, едва не заставив покраснеть. До чего абсурдной была ситуация! Достаточно одного только трения бедер Дафны, чтобы назвать ситуацию интимной, добавьте сюда полную тишину в слизеринском купе и до ушей покрасневшего Тео. — Нет-нет, дамы... — Заткнись, Нотт, пока я не попросила Пэнс испробовать на тебе отточенные летом заклинания, — охрипшим от долгого молчания голосом произнесла Драко, параллельно опуская подругу на место сбоку от себя. — О, ты все же слушала! — радостно воскликнула Пэнси, вовлекая Малфой в разговор. — Как могло быть иначе, Пэнс. А дальше — дальше были пошловатые шутки Тео, за которые порой хочется бросить в него Авадой. Бесконечные рассказы Пэнси; Дафна и Блейз, усиленно дискутирующие о том, кто же в этом году займет место профессора ЗОТИ, и как скоро бедолагу ожидает могила. Парочка наиглупейших историй Тео о том, как он якобы отправлялся в магловский мир, — все знали, что это ложь, и никаких летающих тарелок маглы не изобретали. Потому что это был Тео, и последние несколько лет он рассказывал им различные бредни, вычитанные из магловских журналов. На самом деле, интереса у него к изобретениям маглов было в разы больше, нежели отвращения. Но тут на помощь приходит неготовность поступиться с отцовскими взглядами, и вместо восхищения с его уст из года в год слетают извращенные идеи по уничтожению магловских достижений. Еще была Пэнси, недовольная тем, что из-за своего папаши так и не смогла съездить к Блейзу в Италию с Дафной и Тео. И, конечно же, истории вышеупомянутой троицы, явно знатно приукрашенные, дабы больше раззадорить Паркинсон. Когда четыре пары глаз уставились на Драко, она просто была вынуждена рассказать банальнейшие продуманные заранее истории, полные вранья и фальши. Потому что правде сейчас было не место. Все было почти как всегда. И это почти заключалось не только в спрятанных подальше тайнах. Когда Большой Зал заполнился новоприбывшими и уже ощутившими на себе чары Хогвартса учениками, Драко окончательно убедилась в своем почти. Золотая троица была в полном сборе, все также яро споря о чем-то, как и каждый раз, когда взгляд слизеринки находил их в толпе. Хоть что-то оставалось неизменным. Поттер, по правде говоря, сник больше обычного. Как и все они. Под глазами залегли темные круги, прежняя "почти аккуратная стрижка", превратилась в то, что Паркинсон назвала бы "кошмарным кошмаром". Уизли с тревогой поглядывал на друга, будто пытаясь убедиться в реальности его присутствия, а Грейнджер... Грейнджер была собой. Как и прежде возмущенно толковала о чем-то своим несносным дружкам, что явно никак не хотели принимать ее сторону. Все было почти как прежде. Не считая гриффиндорских глаз, периодически поглядывающих в сторону их стола. Все было просто, как дважды два, Мальчик-Который-Выжил не успел шагнуть в Большой зал, как уже обзавелся подозрениями, и эти подозрения были направлены в сторону носителей зеленых оттенков. Щеки Грейнджер, в одно мгновенье окрасившиеся в пунцовый, стоило только Драко словить ее карий взгляд, только подтверждали теорию, и как забавно было выражение ее лица, когда Малфой лишь с усмешкой подмигнула в ответ на ее полный неверия взгляд. Она была готова поспорить, Уизли произнес что-то вроде "Гермиона, что с тобой? Ты как будто дементора увидела". Лучше бы так оно и было. Все было бы лучше, чем в первые же минуты пребывания в Хогвартсе ощутить на себе усмешки Малфой. При том вполне заслуженные. Додумалась же! Настолько в открытую смотреть на нее, словно это обыденное дело. Теперь Малфой либо все поймет, либо посчитает ее еще большей идиоткой. Ни то, ни другое ее, конечно, не волновало. Особенно, когда Гарри Поттер во всю толковал о возвращении самого темного волшебника их времени, параллельно выдвигая теории о его последователях, находящихся в этой комнате прямо сейчас. Снейп, как всегда, возглавлял список, а вот следом за ним тянулись, один за другим, представители его факультета, и Драко Малфой в первую очередь. Это казалось Гермионе полнейшей чушью, однако все попытки донести это Гарри она исчерпала еще в поезде. Нет, ну что за дело Волдеморту до еще не выпустившихся отпрысков аристократов? Какая ему от них польза? Все это вызывало у Гермионы раздражение, а это только первый день! Логика подсказывала, что разговор на эту тему продлится еще минимум неделю, и конец ему будет только тогда, когда Поттер убедится в ошибочности своих суждений, что практически невозможно в реализации. Разве что Гермиона притащит Малфой в гостиную Гриффиндора и заставит раздеться, дабы друг наконец спокойно выдохнул. Из размышлений Гермиону вырвал шумный гул аплодисментов со стороны слизеринского стола и громкое восклицание Гарри. — Нет! — почти прокричал Поттер, заставляя добрую часть зала приковать к себе удивленные взгляды. — Как я уже сказал, Северус Снейп в этом году станет преподавать вам Защиту от Темных искусств... — своевременная попытка директора вернуть к себе внимание учеников расставила все по местам. Это объясняло раздосадованные лица мальчиков, надменное выражение лица Снейпа и, конечно, слизеринские вопли. Гермиона же предпочла считать, что сейчас это последнее, о чем стоит переживать. Ведь если подозрения Гарри верны, во что она, конечно же, не верила, вокруг них постепенно зарождалась битва, и ее начало они предугадать не сумеют. В то же время, окажись Гарри не прав, – ситуация все еще оставалась патовой. Волдеморт вернулся, и он обязательно попытается добраться от Гарри. Это было ясно, как летний день. В этом случае у них совсем не окажется вариантов, к чему стоит готовится. Не менее удручающим был и тот факт, что все это занимало ее мысли в первый же день пребывания в Хогвартсе, когда она могла бы так же, как и все с наслаждением поедать все изящные различные блюда, подготовленных для них. Только вот аппетит даже не думал навестить ее сегодня. Ни в начале вечерней трапезы, ни к середине речи Дамблдора, ни даже у камина в гостиной, когда она вяло поглядывала на захваченный с ужина бутерброд, параллельно слушая очередные теории Гарри и Рона. На сей раз теория гласила: Малфой есть мировое зло, отправленное еще большим мировым злом в лице Темного Лорда в Хогвартс, дабы переманить учеников на темную сторону. — Нет, вам самим не кажется, что вы возлагаете на плечи слизеринской девчонки слишком много? Может быть, она сама является Волдмортом, тайно прокравшимся в ряды студентов, чтобы под шумок прикончить нас всех? — неожиданно для самой себя воскликнула Грейнджер. Наверное, все это было слишком для нее. Весь этот день, который должен был быть наполнен радостью. Все эти бесконечные теории заговоров. Наверное, она еще слишком надеялась пожить обычной жизнью вне войны и надвигающейся смерти. — Мне нужен отдых, до завтра, мальчики. Так и не притронувшись к потенциальному ужину, она, игнорируя следующие ей в спину вопросы и восклицания, стала прокладывать себе путь в спальню. Часы давно пробили за полночь, что говорило о том, что жители Хогвартса уже погрузились в сон, и лишь самые отчаянные, вроде их троицы или ее соседок по комнате, выжидающих Грейнджер, дабы задать тысячу вопросов о предстоящем, на которые они сегодня точно не получат ответов, оставались в сознании. Были еще слизеринцы, упорно игнорирующие режим и происходящее вокруг. Они удобно расположились в центре своей гостиной с явно запрещенными напитками в руках, продолжая свою резвую беседу, что началась часами ранее в купе поезда. Какая прекрасная иллюзия — подумает каждый присутствующий и продолжит наслаждаться общими трудами. Сегодня Драко не сдержит своего обещания, потому что, сидя в кресле, слишком тепло отдается смех друзей и подруг. Пэнси сегодня не станет обнажать свои шрамы, потому что воспоминания ранних лет и ощущение руки Тео на ее спине здорово перекрывают их в этот миг. Может, само заживет? Только Забини недовольно фыркнет, но тоже промолчит, потому что знает — ни он, ни Нотт, ни Дафна еще не готовы рассказать о том, что произошло этим летом на самом деле. Наверное, никто их них не готов поговорить о том, что произошло этим летом. Так что фраза "Поттер все же был прав" так и не будет произнесена, чтобы не вспарывать шрамы, чтобы не сбрасывать свой груз на чужие плечи и прочее слизеринское дерьмо. Каждый справляется по-своему, не так ли? Вот только, закрывая глаза этой ночью, они все поголовно, от слизеринцев до гриффиндорцев, почувствуют одно и тоже. Все это начало конца. Жаль только, конец суждено увидеть далеко не всем из них. И это они тоже знают. Внутренняя тревога нашептывает об этом всем им, заставляет планировать, подозревать, анализировать, избегать сна, пробираться в чужие объятия за успокоением или в одиночку дрожать от страха. Каждый справляется по-своему, не так ли?