бегущий с волками

Минхо никогда бы не подумал, что свобода на ощущение, как замерзшая земля, и опасная на запах. Мороз до костей прохватывает сгорбленное тело, на котором только несколько кусков ветхой ткани. Руки мерзнут, деревенеют и едва успевают ухватиться за толстую ветку, когда босые ступни в очередной раз утопают в глубоком, кровавом снегу. Его сбитое дыхание кажется оглушительно громким в глубине заснеженного леса; холодный северный ветер подхватывает неровные клубки пара и уносит их далеко прочь, пока они полностью не исчезают из виду. Омега стеклянно смотрит им вслед и думает, что больше всего на свете также желает испариться под холодным, зимним солнцем. Прямо за спиной ломается иссохшая ветка. Он снова срывается с места, не замедляется ни на мгновение, даже когда ноги запутываются в стеклянных кустарниках, а голые ветки отхлестывают по плечам, задевают руки, цепляются за грязную рубашку и мешковатые штаны, из-за которых движения беженца неловкие и рваные. С каждым рассекающим оголенную кожу ударом подкрадывается паника; медленно, но верно. В набедренном ягдташе кроме сухих трав только одинокий охотничий нож, и омега, спотыкаясь об подло спрятанный под слоем снега камень, старается не думать, что этого вряд ли хватит, чтобы отбиться. Чтобы выжить. Они уже почуяли его кровь, запах которой витает по всему лесу вот уже несколько лун. Они знают, где он, как бы далеко он ни убежал. Минхо в очередной раз понимает, что даже у желания жить есть предел. Стоит ли оно того? Эта боль, страх, бегство от неизбежного; у него, по сути, есть только два выхода: умереть либо на ногах, либо зарытым в снегу. Как там Сэнма говорил? Неизбежное — неизбежно. Минхо совсем не к месту удивляется, что у него находятся силы на тихий фырк, и осознает, что легкие все еще горят. Он все еще бежит. Что-то заставляет его бежать еще быстрее. Ненависть. Он не кусок мяса, который можно продать на черном рынке. Обещание. Он обязан выжить и вернуться к Сэнма. Черный взор направлен вперед, в лесную глубь — Минхо знает, что лишь туда ведет его путь. «Не поймают, твари», — он повторяет эти слова, смакует их металлический вкус на кончике языка, а острые кустарники остервенело продолжают бить по лицу, преграждая путь и пытаясь остановить, но терпят поражение, как и многие другие. Минхо — дитя народа Эклакс, и слабость — не про него. Он не позволит этим мародерам вновь поймать себя; только не после того, что они сделали. Он выживет. Огонь внутри распаляется с невиданной прежде силой. Застеленные мутной пеленой глаза распознают подошву горы. Вот он — его шанс. В горных пещерах этим глупым тварям его не найти. Он знает эти места как свои пять пальцев, знает каждый поворот, каждый камушек и угол, каждый проход, каким узким он бы ни был. Он вернется к Сэнма, они убегут и наконец станут свободными. Остались всего лишь считанные шаги, но враг продолжает дышать в спину, а от холода и изнеможения разум туманится: в голове царит хаос, кровь кипит — разве он не пробегал это дерево только что? —, а легкие горят огнем. Минхо рычит, понимая, что тело стремительно теряет последние силы, но упрямо поднимает свинцовые ноги и выжимает из себя последнее, постоянно спотыкаясь и давясь ледяным воздухом, ведь каждый шаг дается тяжелее предыдущего. Внезапно лодыжку что-то пронзает иголками, из-за чего тело сковывает цепями, а из груди рвется болезненный вой. Омега быстро закрывает рот рукой, неизбежно падая и теряя последнюю возможность удрать от мародеров. Боль сковывает грудь, тело, голова раскалывается; похоже, он упал на камень, но сдаваться не собирается. Он не какое-то там беспомощное травоядное, загнанное в угол хищником, он — волк, сын Оприи, дитя народа… Позади раздается свирепый рык. Минхо прячет лицо в снег. В ушах шумит, но топот тяжелых лап и утробное рычание тех, кто дышал ему в затылок еще несколько мгновений назад, кажется в сотни раз громче. Острые когти пробираются сквозь слой снега и царапают замерзший грунт, пока Минхо лежит, не двигаясь, бежать все равно бессмысленно, и пытается удержать нарастающую дрожь, потому что в груди разрастается знакомый свербеж, и его запуганный до безумия омега остервенело кричит про альф, альф, альфальфопаснобежатьопаснобежатьопасно… Минхо хочется ядовито смеяться. Один из шайки скрывается в лесу, второй вскакивает на поваленное дерево, становясь на стражу, пока третий наматывает вокруг него круги. Четвертый же ступает прямо в сторону Минхо. Крадется, затаив дыхание, будто ожидает, что добыча сорвется с места и ускользнет. Минхо знает, что добыче убежать не удастся, но ему плевать. Он срывается с места, снова отрешенно мчась от преследователей и их воя, разлетающегося по лесу, как и страха, дравшего нутро, и запаха, разъедающего легкие. Такого опасного и чуждого запаха. Руки обхватывают грудь; Минхо пытается остановить ускользающее тепло, а его бьющийся в истерике омега ищет защиты. Хочется заткнуть уши. Ноги не слушаются. Он не должен останавливаться. С каждым шагом лес покрывается дымчатой пеленой. Нужно добраться до гор, Сэнма ждет его там, как договаривались. Дальние пропорции искажаются, как отражение в мутной воде. Он обещал. Назло жестокому ветру он упрямо ступает вперед, пока перед глазами не мутнеет, а почву не выбивает из-под ног. Он обещал Сэнма, что вернется… Ледяной воздух обволакивает со всех сторон, и когда за спиной раздается очередной волчий рык — перед глазами воспламеняется тьма.