бегущий с волками

Последнее, что ожидал Минхо, проваливаясь в пустоту — это широко распахнуть глаза от собственного крика. Первое мгновение он лежит в тусклом свете, не двигаясь, а после резко пытается приподняться на локте. Когда волна боли настигает ослабшее тело, а вдали, словно через толщу воды, раздается глухой мужской голос, Минхо, сморщившись, падает на спину. Он замирает, дышать перестает и вслушивается в чужой голос, к атаке готовясь, но вскоре осознает, что эти невнятные слова слетают с собственных уст. Омега смаргивает боль, тут же забывая, что говорил, а главное — зачем. Зачем? Почему? Где он? Что произошло, почему он все еще жив? Вопросы хаотично метаются в гудящей голове и среди них Минхо безрадостно распознает знакомый скулеж своего омеги, твердящий, что они все еще спят, а происходящее — лишь очередной кошмар. «Глупец», — рычит волк, прикрывая глаза. Он все еще жив, поэтому совладать с дрожащим телом получается быстро. Минхо другого не ожидал, ведь он — дитя народа Эклакс. Он сильный, собирает себя по кусочкам и склеивает, криво, но надежно, дышит глубоко и размеренно, пытаясь вспомнить, что произошло. Заснеженный путь, густой холодный лес, резкая боль в ноге. Узкая лазейка в скале, до которой он так и не добрался. Кровь на снегу, своя и чужая. Темнота. Минхо распахивает глаза. Кровь. Он дрался с кем-то? Рука, несмотря на острую боль, тянется к ягдташу, и уже в следующую секунду по телу проходится нездоровый мороз. Ни сумки, ни охотничьего ножа, даже сушеных трав, нет. «Обезоружили, конечно же». Проклятие, он ничего не помнит. Хочется выругаться, но сухость во рту не позволяет; с уст слетает лишь глухой хрип, за которым следует гортанный рык. Жутко хочется пить. Минхо пытается вспомнить хоть что-нибудь, пускай даже кривые оскалы тех, кто похитил его, пытается придать значение смутным образам и неразборчивым картинам, от которых голова начинает ходить ходуном, а к горлу подступает тошнотворный ком. Ему не удается вспомнить. «Проклятие, проклятие! Aodra bapea!», — ругается про себя, отказывается верить. После всего, что произошло, после всей пролитой крови и нескончаемых преследований… Нет, его просто не могли поймать; не после всего, через что он прошел. Он отказывается верить, что все это время бегал по кругу, из одного Ада в другой попадая. Где он оступился, где совершил ошибку? Он не помнит. Не понимает, где очутился, не понимает, что произошло, ничего не помнит, но должен же быть путь вернуться в горы, Сэнма ждет его там, хоть что-то, так не может все закончится, ему страшно, так страшно, нужно в безопасность, к Сэнме, он же обещал… Минхо бьет себя по лицу. Дышит медленно и глубоко, закусывает губу и лежит на спине, не двигаясь. Прислушивается к тишине и буравит воздух перед собой — деревянный потолок низкий и очень закопченный. Вздыхает, бранит своего омегу несколько раз и с тяжелым сердцем глотает горькую правду: после нескольких мучительных суток бегства, находясь на грани сил, его все-таки поймали. Позор. Он гортанно рычит и сжимает кулаки, а вместе с ними — что-то мягкое. Взгляд скользит по скомканной ткани. Только сейчас он осознает, что все это время лежал на приставленной к стене кровати, одетый в непривычно чистую одежду. Брови ползут вверх, а вопросы раскалывают голову и стучат в висках острой болью. Он пробует согнуть колено и резко застывает, понимая две вещи: на нем чужая рубаха и штаны, от которых веет странным цветочно-цитрусовым запахом, а ран на руках и ногах не видать — они перевязаны. Челюсти сводит. Не желая подтверждать догадки, но понимая, что этого не избежать, Минхо стучит себя по груди три раза и нехотя заглядывает под одежду. Остальные раны также перевязаны тугими и странно пахнущими повязками. Он пытается встать, но от недомогания и боли снова падает на спину. С уст срывается рык, а щеки наливаются алым. Пятерней он убирает грязные рыжие пряди с лица и, игнорируя боль, которую от каждого движения приносят незажившие ранения, уперто пытается сесть еще несколько раз, вновь и вновь терпя поражения. Вылетающие из пересохшего горла проклятия можно было спутать с лаем дикой побитой собаки. Он злится, пальцы начинают безумно комкать тюфяк, из-за чего одна за одной открываются раны и на повязках расплываются алые пятна, как вино темные. Минхо в который раз — одичавший раненый зверь, пытающийся вгрызться в запястье свободы, вновь и вновь терпя крах. Хочется, нет, ему необходимо разбудить внутреннего волка; ослабшего, истощенного, находящегося в плену столь долгое время, но он знает, что это невозможно, из-за чего рука вновь замахивается для хлесткой пощечины. Тело ломит, по нему обильно разливается боль, но она в разы меньше невыносимого, одуряющего жжения от свежих порезов и ран. «Дитя народа Эклакс», — думает про себя ослабший, но сильный волк. Минхо выдыхает и осматривается, почти смеется в голос, замечая подушку на полу. На кой черт она ему нужна? Помещение, в котором эти твари его закрыли, небольшое и скудное: вдоль стен прибиты пустые полки, рядом с кроватью стоят стул с тонкими искривленными ножками и небольшого размера стол, а у противоположной стены, в темном углу, таится пыльный, обитый железными полосами сундук. «Надо будет заглянуть». Ему тут не нравится — обстановка напоминает дешевый публичный дом, отчего по телу против воли проходит табун мурашек; да и бревна в стенах лежат криво, и кажется, что комната сию минуту развалится. Он отводит взгляд, упираясь им в угол, и размышляет. От стен исходит легкий хвойный запах и отдает таким же холодом, что царит за одиноким окном без штор. Минхо осматривает свои руки и ноги, тело, ежится, видя непривычно светлую кожу, обгрызенные, но чистые ногти, под которыми почти не осталось проклятого северного грунта, черного, как перья ворона. С осознанием приходит тошнота, а грудь начинает болеть. Его обмывали, лапали и наверняка… Но в голове ни единого воспоминания. Рубаха неприятно липнет к спине. Его с головой поглощает животное желание бежать, но разум напоминает, что в любой момент похитившие его мародеры могут оказаться в дверном проеме, чтобы напасть и уничтожить. «Нож бы сейчас пригодился». Вокруг становится непривычно тихо: ни посторонних голосов, ни звуков, скулежа, или даже рычания. Ничего, кроме собственного дыхания и смеси густых, но едва уловимых запахов, царапающих нос. Минхо морщится и предпринимает очередную попытку сесть. Тишина выдает, что его точно удерживают не там, где встают с петухами — он пойман где-то далеко от непрошенных глаз, где-то в небольшом, возможно, заброшенном месте, куда никто соваться не будет. «В месте, где определенно кто-то есть», — проносится неутешительная мысль, когда он, упрямо не обращая внимание боль, облокачивается спиной о твердую стену и впивается взглядом в деревянную дверь. Ее надо закрыть, но он, чтоб его, даже сесть нормально не мог. Любой, находящийся в здравом уме, оставил бы Минхо в лесу. Так почему эти мародерские твари не позволили ему сдохнуть? Неужели настолько изголодались по омежьему телу? За дверью раздаются тяжелые шаги. Тело вмиг коченеет, пальцы сжимают светлую ткань тюфяка, пока в помещении томится напряженная тишина, вдавливая в кровать. Минхо буравит дверные доски, поверх которых красуется щеколда, и хмурится. Если случится чудо и ноги осилят, можно попытаться сбежать через окно; он, тощий, наверняка пролезет. Прислушиваясь к тишине еще несколько мгновений, омега начинает наивно надеяться, что сознание сыграло над ним жестокую шутку, как вдруг дверь скрипит и резко распахивается. Голова натренировано опускается, а слух режет голос — удивленный, высокий, будто в комнату забежал любопытный щенок и увидел то, чего не должен был: — О, уж´ проснулся? Мы тебя разбудили? «Мы». Из Минхо будто выбивают остатки воздуха, приходится предпринять огромные усилия, чтобы не заскулить. В груди гулко бьется сердце и бушует ненависть — к себе и чужаку, но прежде всего к своему омеге, который в очередной раз поддается панике, таща их обоих на дно. — Ну, так даж´ лучше, что сам проснулся, — посторонний переступает за порог, его поступь тяжелая и медленная, — не придется тебя будить, а так, знаешь, врагов наж´ть легко. Чужак выплевывает тихий, ядовитый смешок, а Минхо с горечью напоминает себе, что даже от дикой собаки не смог бы отбиться. Поэтому он продолжает сидеть на месте, голову повесив, пока чужак неспеша подходит к столу, что-то на него ставя. От внезапно громкого стука стекла Минхо невольно вздрагивает, но ни на секунду не прекращает мять подол рубахи, нарочно имитируя омегу, чувствующего опасность и пытающегося успокоить себя. Победить недоброжелателя в открытом бою не получится, но перехитрить — возможно. Со стороны доносится тихий вздох. Боковым зрением замечая нависшую над ним ладонь, Минхо наигранно охает и резко отдергивается, поднимая голову. Чужие глаза темные и по-детски большие. Воздух, и без того спертый между двумя волками, накаляется пуще лежащего на наковальне железа. Минхо нутром ощущает, как трясет его омегу, как тот молча склоняется перед своей погибелью в лице чужака, который заглядывает ему в глаза своими, насквозь простреливая израненное тело и часто моргая. Будто совсем не ожидал, что у пленного остались силы отбиваться. — Бедняж´а, да у тебя ж´ раны открылись… Надо срочно поменять перевязки, — огромные глаза пялятся на него с нескрываемым интересом, а уста не смыкаются, выговаривая каждое слово с незнакомым Минхо говором: — Ты пытался встать? То есть двигаться ты мож´шь? Руку поднять, ногой пошевелить? Чужак подходит ближе. Минхо с отвращением внутри и кристально чистым страхом в глазах отодвигается в самый угол, выглядя так, словно вот-вот готов закрыть голову руками и закричать в яром ужасе, моля о пощаде. Проходит, кажется, целая вечность; омега скрывает черные глаза за челкой, а чужанин, делая вид, что верит его страху, отходит к столу, бормоча что-то неразборчивое. Было бы забавно от подобного театра, если бы не запах недоброжелателя, стремительно оседающий обжигающей горечью на кончике языка. Альфа. Цветочно-цитрусовый запах. Минхо закусывает нижнюю губу и утыкается плечом в угол, стараясь не морщиться от отвращения. Его омега тихонько поскуливает, разжигая пыл ненависти и стимул рваться к свободе несмотря ни на что. Минхо косится в сторону, скользит по соломенным волосам на чужой макушке, которые неаккуратными прядями лежат на широких плечах, мажет по жилету с кучей заплаток и светлой рубахе. Пахарь, хлебопашец, пара крепких рук — таких Минхо в своем поселении каждый день видал. Дыхание его неровное, а плечи напряженные; он переминается с ноги на ногу и выглядит растерянным, но Минхо ведомый — альфы и ни на такие обманы способны. Никогда нельзя недооценивать врага. — Мы на охоте были, когда тебя нашли. Я еще глазам своим отказывался верить — гляди, прямо посреди леса леж´т, заметенный снегом и искалеченный. Уж´с, — тараторит, перебирая пестрые лоскуты ткани и маленькие пузырьки из грязного стекла, наполненные какой-то жидкостью. Минхо очень надеется, что это не та вонючая, которой усмиряют строптивых и непослушных. — Помнишь что произошло? — чужанин косится на него, отчего приходится отвести взгляд. У альфы глаза злые. Такой с удовольствием будет играть с жертвой, растягивая ее последние мгновения на мучительную томность, ведь знает, что от него спастись невозможно. Знает, что никто не придет омеге на помощь. Минхо кривится. Ему не нужна помощь. В руках чужака что-то сверкает в лучах восходящего солнца. Ножницы. «Оружие». — Меня, кстати, Дж´сон звать, — чужак решает вновь взглянуть на израненный трофей, поэтому приходится уголки губ вниз тянуть, хотя на самом деле просится торжественный оскал. У Минхо есть шанс вернуться к Сэнма, и путь к нему — через труп этого альфы. — У тебя имя есть? — ответом тому служит сдавленный стон. — Бедняж´а, от боли даж´ говорить не мож´шь… Ничего, мы тебя подлатаем, и сразу на ноги встанешь. Минхо маскирует рык отвращения тихим всхлипом. Через несколько мгновений, наполненных тяжелым безмолвием, он давится истошным стоном, хватаясь за бок и содрогаясь крупной дрожью. Альфа удивленно оборачивается на звук и ожидаемо ступает ближе. — Омеж´а? Что с тобой?.. Ну ж´, позволь альфе помочь. Минхо трясет, в этот раз по-настоящему, от ненависти и желания прикончить этого ублюдка. Он решает испытать удачу, хоть и понимает, что торопится: — Опасно… — Опасно? Что… — устремляет взгляд в сторону, куда омега пальцем показывает. — Дверь? Ты дверь запереть хочешь? Незачем, омеж´а, тут безопасно. — Пожалуйста, альфа… — Минхо в открытую скулит. Опасение, что все пути ему отрезаны тяжелым комом застревает в горле. В гнетущей тишине чужие спешные шаги и щелчок щеколды кажутся оглушительными. Когда Минхо понимает, что произошло, на глаза просятся слезы облегчения, но презрение, которое он испытывает к этой твари, так легко попавшейся на старый как сама Астцака трюк, берет верх. Минхо почти ликует, но когда кровать прогибается под чужим весом, он окончательно убеждается, что и альфа ведет свою собственную извращенную игру. У чужака на коленях подобранная с пола подушка. Он медленно, растягивая момент, ведет пальцами по тюфяку, переходя на подрагивающую ладонь загнанного в угол. Минхо борется с диким, зудящим желанием отдернуть ее и залепить чужаку звонкую пощечину, разбить одну из банок и вонзить острый осколок в злые глаза, а лучше в живот и до самого горла протянуть, но он заставляет себя терпеть нежеланные прикосновения, сжав зубы и сгорая изнутри. Происходящее воскресает нежеланные воспоминания. Плечи резко дергаются, когда на них невесомо опускаются чужие ладони, непривычно мелкие для альфы и усеянные не шрамами от укусов, а свежими мозолями, наверняка от тяжелой работы. — Больно? — спрашивает, носом в рыжие вихри зарывшись. Запах альфы крепкий и терпкий, несмотря на цветочные нотки. Хочется зажать нос. — О тебе совсем не заботились, да? — выдыхает, склонившись над шеей. На бледной коже оседает поцелуй. Минхо закрывает глаза от отвращения. Чужак оставляет мокрый след на плече и тычется носом в прогиб, где кожа тут же начинает зудеть. Минхо до бешеных судорог удерживает порыв накинуться на этого ничтожного, ведь он понимает, что даже малейшая ошибка может стоить ему свободы, жизни. Поэтому он не двигается, сидит послушной, податливой наживкой, что вскоре капканом захлопнется, захватывая в железные тиски. — Что с тобою произошло? — шепчет, ладонью неуклюже приглаживая волосы. — Не бойся меня. С альфой ты в безопасности. Минхо глотает острый ком и томно выдыхает, чувствуя костяшки пальцев, ведущие вдоль выпирающих позвонков. Будь его воля, этот ничтожный исчез бы с лица земли прямо сейчас. Каждое нежное, наигранное прикосновение чувствуется слишком ярко и ужасно грязно. Руки чешутся схватить манящие ножницы и пройтись по его морде, этот дурной так бездумно оставил их на краю кровати. «Неопытный, возможно». Минхо с радостью станет его первой и последней жертвой. — Все хорошо, — тело невольно вздрагивает, когда альфа цепляется за него руками, насильно прижимая к себе, — больше тебя никто не обидит. Он наклоняется ближе, носом тычась в щеку, сжимает сильнее, еще ближе к себе тянет, а у Минхо что-то колется прямо в груди. Он проклинает день, когда родился в этот проклятый мир омегой — да простит его Матерь. Ему не нравится, не нравится, не нравится, не может нравиться, это лишь иллюзия, приторная сказка, такого не бывает. От цветочного запаха тошнит, а цитрус разъедает глаза. Ногти царапают кожу бедра, отвлечь пытаясь. Альфа все равно не заметит, ему плевать, для него Минхо — очередной кусок мяса, чтобы разорвать и поглотить. Он всего лишь очередной омега. — От кого ты беж´л в лесу? Кто тебя так покалечил? С каждой секундой пламя внутри разгорается все сильней и сильней; альфа не затыкается, все шепчет да шепчет медовые слова на ухо. Еще немного, совсем немного, и Минхо снова ощутит запах свободы, оставит этого ничтожного захлебываться в собственной крови, а сам сбежит и вернется к Сэнма. Когда шершавый язык проходится по щеке, опаляя кожу, он понимает — пора. — Альфа… — Альфа здесь, альфа рядом, — чужак опьянело отзывается на слабый, дрожащий голосок, жмется ближе и облизывает все, что под язык попадается. — Теперь все будет хорошо. Минхо сглатывает и, слегка поворачиваясь, осторожно опускает ладони на светлые волосы, приглаживая ласково. По чужому телу проходится дрожь. Глаза у альфы светлые, когда он еще ближе жмется, в них играет золотое, восходящее солнце и детская наивность, но Минхо заглядывает глубже, видя, как на самом дне пляшет сам Дьявол, готовый затащить в Ад. — Альфа защитит? — еле слышно шепчет, прогнувшись так искусно, как умеет только он, отчего у чужака вместо ответа получается лишь глухой хрип. Прикрыть глаза и томно задышать, ладонью провести по чужой колючей скуле. Альфе мало, он льнет ближе, а Минхо до белых пятен жмурится и чувствует горячее дыхание на губах. Через отвращение он подается вперед, а тихий скулеж его омеги, что эхом отдается в голове, переходит в жалобное завывание, когда Минхо болезненно стонет и останавливается, дрожащими руками хватаясь за живот. — Б… Больно… Чужак, сбитый с толку, ослабляет хватку. Минхо падает на кровать, голова оказывается у самого края, а по спине, подрагивающей и напряженной, проходятся чужие ладони, пока в воздухе витают фальшивые слова поддержки. Минхо дрожит от каждого прикосновения — от предвкушения —, чувствуя чужое горячее дыхание, сам рвано дышит, ком болезненный сглатывая. Рывок — холодный метал зажат меж пальцев, в следующий момент Минхо нападает со всей пылающей ненавистью. Перед глазами начинает плыть, но болезненный крик, вырванный из чужой груди, и алая струя крови на искривленном лице действует, как нашатырный спирт на пьяного. Минхо заглядывает чужаку в огромные глаза и нависает над ним, словно шторм над рыбаком — второй удар приходится на плечо. Тонкие лезвия входят глубоко и альфа, скуля от боли, панически пытается их вытащить. Минхо понимает, что нужно как можно скорее перерезать ему глотку, но не может заставить себя прикончить ненавистного так быстро. Не после всего, через что он прошел. Движения быстрые и отточенные, Минхо со всех сил сжимает длинную шею, давя что есть силы на определенные места. Альфа — сильный, жестокий, властвующий альфа — давится воздухом, слепо цепляясь за безжалостные омежьи ладони. Глазища его огромные, таращатся с диким ужасом, рот жадно хватает воздух, а лицо кровью залито. Он даже не додумывается позвать на помощь, лишь выгибается и брыкается, как раненая лошадь. От свербящего чувства внутри становится тяжело дышать. Его омега никогда не любил жестокость, но Минхо плевать, он продолжает давить до побелевших костяшек, пока гнев пожирает изнутри, а осуществленная, сладкая месть окрыляет и придает невиданных сил. Сбежит, вернется к Сэнма, они убегут вместе и… Позади раздается пронзительное: — Джисон?! Прежде чем Минхо понимает, что произошло, дверь содрогается от двух сильных ударов и с оглушительным треском падает на пол. Чужак бьет его прямо в раненый бок, перед глазами темнеет. Над ним нависла огромная фигура с широко распахнутыми глазами, испепеляя взглядом, полным разочарования. — Это ранит меня больше, чем тебя, — говорил пагруб, — прими свое наказание смирно, если не хочешь, чтобы он тоже пострадал. Слова альфы отхлестывали по ушам сильнее, чем кнут по коже. Казалось, лишь во время наказаний Минхо следовал правилам — сидел тихо, не отбивался и не перечил, но в этот раз, вопреки запретам, он поступил иначе. Поднимая голову и панически оглядываясь по сторонам, он словно вовсе не чувствовал карающих ударов, словно забыл как боль, так и правила и слова старейшин. Минхо замер лишь при виде окровавленной морды белого волка, лежащего в углу. Грудь зверя поднималась медленно, но размеренно, он жил. «Сэнма жив», — омега улыбнулся, несмотря на боль, и закрыл глаза, отдаваясь наказанию. Минхо глухо ударяется о стену и болезненно стонет. Перед глазами мутнеет, а скула печет, как от клейма. Нависший над ним альфа остервенело хрипит и кашляет, прийти в себя пытаясь. — Тварь! — он сжимает омежьи волосы и заставляет того поднять голову. Минхо громко шипит от боли, блестя черными глазами, в которых так и читалось: «Ударь». Чужак громко кашляет и грязно сплевывает кровь, что без конца струится из рассеченной скулы. Из его глаз, которые еще мгновение назад теплом отдавали, летят огненные стрелы, насквозь простреливая. Минхо усмехается, вдыхая удушающий, горький воздух. Свободной рукой альфа вытаскивает ножницы из плеча, кривясь от острой боли, и отбрасывает их в сторону. Его ладонь зависает в воздухе, готовясь выбить омеге пару зубов, но тот даже не дергается, упрямо таращась в ответ. Они не двигаются, даже не моргают, желая испепелить друг друга. — Что ты делаешь?! Ч-что произошло? — Минхо нехотя косится в сторону дверного прохода, где какой-то черноволосый недоросль бестолково открывает рот, застывший от вида кровавого разбора. — Джисон, отпусти его… Хватка на мгновение крепчает, чтобы после, на удивление, исчезнуть вовсе. Чужак грубо отталкивает Минхо от себя и даже бровью не ведет, когда тот ударяется затылком о стену. Преодолевая боль и дикий свербеж в груди, омега поднимает взгляд, мажет языком по лопнувшей губе и тянет: — Бьешь как течная сука, — он гадко улыбается кровавыми губами, когда лицо напротив искажается в гневе. Безмозглое животное, потерявшее контроль, альфа, который наконец выпустил демона наружу. Минхо плюет в его искривленную рожу — промазывает, чтобы его —, за что получает хлесткую пощечину. — От тебя у нас будут одни проблемы. Как в воду глядел, — он криво дергает краем губ и потирает кулак, руки отряхивает, словно в грязи валялся. Минхо находит в себе последние силы, чтобы поднять голову и блеснуть ненавистью на дне черных глаз. — Дикарское отродье. Омега ядовито прыскает, казалось, сейчас получит заключительный удар, но альфу останавливает второй чужак, который лишь сейчас нашел в себе храбрость приблизиться. Суетливо жестикулируя и не в состоянии отвести испугом охваченный взгляд от зияющей раны в плече товарища, он что-то верещит, но Минхо не может разобрать ни слова: все до единого звуки переходят в протяжный звон в ушах и голове, веки наливаются свинцом, из-за чего он часто моргает, уставившись в чужую отдаляющуюся фигуру, не в состоянии понять, кому она принадлежит. Он заглядывает в пустой темный угол, вытирает разбитую губу ладонью и вслушивается в отдаляющиеся шаги, ежится, когда вскоре раздаются новые. Исходящая от стен сырость окончательно проникает до костей, заставляя обессиленно упасть на кровать.