бегущий с волками

Этой ночью Минхо снилось смеющееся солнце и мягкая вода, настолько бескрайняя, что невозможно было рассмотреть, где она заканчивалась и где начиналось небо. Волки, на лодках и кораблях, что-то обсуждали, уплывая в далекий горизонт, и махали на прощание как в последний раз. А после упала громовая ночь, небо стало темным, с него засыпался замерзший дождь, страшные волны вздымались везде, налетали и разом исчезали; на их месте появлялись огромные впадины, черные дыры, из которых поднялась вражеская армия, мечами рассекая тьму ночь и скользя острием по тяжелым тучам. Раздается крик, с головой накрывает паника, Минхо отбивается от вражеских бестий и больно приземляется на пол, с кровати скатившись. Несколько мгновений он лежит лицом вниз и часто моргает, а потом тянется за подушкой и остервенело кричит в нее, да так долго, что заходится кашлем от нехватки воздуха. Дождь тихо барабанит по окну, и когда над лесом начинает всходить яркое солнце, омега кривится от боли и переворачивается на бок, не находя в себе сил подняться. Будто не спал вовсе, опять. Не удивительно, что разум поддался кошмарам: после встречи со старейшиной — да и Чанбин с его дурными кораблями, что уже вторую луну из головы не вылезают — ожидать чего-то иного было бы наивно и глупо. Радует лишь, что он в этот раз быстро отходит от ужасающих картин, будучи больше раздраженным от столь нелепого падения. Точно несколько синяков заработал. Вдалеке неприятно скрипит лестница. Минхо закатывает глаза и рычит, на кровать ложится, ведь не может позволить, чтобы его нашли на полу распластавшимся, гордость не позволяет. Если бы он только знал, кто вскоре окажется на пороге, выпрямил бы спину, ладони вместе складывая, и зачитал бы молитву, лишь бы не видеть негодованием прошитый взгляд старейшины. — Не к чему, я же уже говорил, — тот отмахивается рукой, когда Минхо резко садится и начинается молиться. — Я слышал какой-то звук, похожий на крик. Старейшина медленно заходит в комнату, напоминая грозного волка, оглядывающегося по сторонам и ожидая скрытой опасности от каждого угла. — Кошмары… — Кошмары? — он тянет скрипучий стул до самой кровати, ставит его спинкой вперед и садится. Ягдташ все так же уютно висит на его поясе. — Завидно. Мне вообще не спится, ночами лежу на лавке в кухне и слушаю немолчный гул природы. А если удается заснуть — от малейшего звука просыпаюсь… Забудь, все равно скоро моя очередь на карауле стоять, — он внезапно затихает, особо пристально заглядывая в омежье лицо. — Что ты делал? У тебя щека вся красная. Минхо опускает голову и пытается не зарычать. — Ничего, альфа. — Не называй меня так. Хочу лишь убедиться, что ты не творил глупостей. Одно неверное движение, ты же помнишь, — Минхо кивает. Альфа откидывается на стуле, руки на груди скрестив. — Как твои ранения? Минхо невесомо проводит пальцами по перевязанной руке. Свежий укус на ладони припухший и красный. — Лучше… альфа хорошо обо мне заботится. — Сынмин? Он свое дело знает, и меня не раз спасал, — старейшина затихает на момент, а после продолжает внезапно: — Откуда ты, говоришь, родом? — Тамане. Ирминси. — Я слыхал, что Тамане собирается заключить договор с одним из соседских кланов. Ты что-то об этом знаешь? Минхо ежится, не понимая, почему старейшина вдруг спрашивает о подобном. Как он может не знать? Слухи об объединении двух кланов ходили по земле Эклакс уже вторую зиму. Многие встретили их похвалой и восхищенными возгласами, но были и те, кто гнал их огнем, мечом и проклятиями. Лицо альфы нечитаемое, в худшем случае он принадлежит к тем наивным волкам, кто надеются на лучшую жизнь под покровом двух кланов. Минхо же знает, что Тамане и его предводители — мелкие, но жутко могущественные паразиты на теле народа, сосущие кровь с волчьим аппетитом и желающие присвоить себе не только Лидхас, но и остальные кланы Эклакс, чтобы огромной армией ступить на вражеские земли, кровью пачкая. — Этот договор способен изменить жизнь нашего народа. Старейшины уже… — Минхо затихает, слыша скрип лестницы. Пристальный взгляд напротив не дает права замолкнуть, продолжить приказывая, но в нем такой нездоровый интерес полыхает, что Минхо, к чуйке прислушиваясь, идет на риск и рассказывает не всю правду: — Старейшины сильнейших поселений Тамане должны собраться вместе и заключить договор со старейшинами клана Лидхас. Свою клятву они скрепят по древнему обычаю. — Что за обычай? — Смешают кровь всех присутствующих, — Минхо кривится, — и выпьют, как вино. — Вот тебе… Всегда знал, что у них не все чаши в шкафу, — альфа хмыкает, а Минхо направляет на него взгляд, полный непонимания. — Не все дома. Минхо замирает на момент, ловя себя на том, что почти прыскает в кулак, но вспоминая, что старейшин уважать приказано, заходится деланным кашлем и шепчет запуганно: — Альфа, что ты, так… так нельзя говорить… Чужак ухмыляется так сильно, что на левой щеке появляется ямочка. — Веселитесь? В дверном проеме показывается пагруб, в руках его привычно лежит поднос с мазями. Минхо одновременно напрягается, осознает ведь, что пойман в комнате с двумя альфами, жестокими и непоколебимыми, кто вправе решать его судьбу, и совсем не к месту облегченно выдыхает… с чего бы это? Старейшина продолжает, не сводя с него хищных глаз: — Что именно этот договор из себя представляет, думаю, не знаешь? — Минхо мотает головой, на что альфа тяжело и протяжно вздыхает. Разумом вдруг совсем не к месту одолевает чувство, что он сделал что-то не так, разгневав альфу в результате. — Я вам помешал? — Мы еще не закончили. — Пора бы. Ами надо бинты сменить. Старейшина выглядит как никогда грозным и непоколебимым, его слова ослушается лишь глупец. Минхо давит в себе страх, что он вот-вот накинется на пагруба с клыками, и замирает, когда тот ему подмигивает. — Альфа прав, нужно поменять… Болит очень… Пагруб расплывается в широкой улыбке. Старейшина молча встает и уходит, кидая в сторону Минхо последний недоверчивый взор. Дышать становится легче, и это звучит странно, учитывая то, что у альфы вовсе отсутствует запах. Проходит некоторое время, в котором пагруб сидит на краю кровати, наблюдая, как Минхо пытается подлатать раненую ногу, пыхтя, будто с оленем громадным борется. — Затяни сильнее. Вот тут, правильно… Ну что, держится? Минхо пару раз сгибает-разгибает ногу в колене и елозит по тюфяку — да, кажется, держится. На губах альфы играет легкая ухмылка, а в глазах отражается жалость, как и всегда; он кивает и тянется к подносу, на котором меж испачканных и порванных тряпок стоят грязные пузырьки. Те самые, что пять лун назад сверкали в солнечных лучах, пока Минхо сдавливал Джисону глотку, и чужак наверняка каждую прожитую секунду страдает от болей в плече, куда он ножницами ударил. Минхо его абсолютно не жалко. Если бы не маска запуганного омеги и каменные кандалы в лице пагруба, преследующего по пятам от порога комнаты к сортиру, как и слова старейшины, грозным эхом звучащие в голове, Минхо бы при первой возможности набросился на блондина, разорвал, окрашивая снег красным. Постороннее присутствие внезапно ощущается в разы сильнее. Омега поднимает голову, молча смотря в карие глаза напротив. — Альфа? — Ты улыбался, — Минхо ежится и смотрит на чужака, как на прокаженного, а тот клыки показывает. — Быстро учишься, Ами. Чанбин вот до сих пор бинты рвет. — Спасибо… — Есть ли что-то, что тревожит тебя в последнее время? — Минхо не знает, что говорить, поэтому молчит. Альфа опускает взгляд на свои колени, где лежит поднос. — Сегодня на ужин будет оленина. Тушу я разделал быстро, мне Джисон помог… Олень хилым был, худым. Следующая охота не за горами. — Альфы поймали только одного? — Минхо кривится, надеясь, что пагруб не примет сказанное за упрек. — К сожалению. Эти земли уже давно… Не важно, в следующий раз им повезет больше, — он вздыхает, взгляд опуская. — Прости, что кормим не так часто. Тебе для быстрого выздоровления нужно куда больше, но мы не можем… Я пытаюсь уговорить Чана увеличить твои порции, но он упрямее осла. Минхо от подобного неуважения к старейшине распахивает глаза — неужто пагруб его совсем не боится? Из-за наступившей тишины, крайне неуютной, он говорит первое, что приходит на ум: — Старейшина заботится о своей стае. Она важнее всего. Тишину это не разбавляет, та наоборот гуще и черней становится, и оба волка тонут в ней наедине с собственными мыслями. Морщина на лбу пагруба кажется как никогда глубокой, придавая ему вид старого поселянина, потрепанного судьбой. Стая. Минхо сам не понимает, почему именно это слово слетело с его уст. Это напрягает еще больше, и затянувшееся молчание хочется как-то нарушить, но пагруб опережает: — В последнее время мне жутко хочется испечь малиновый пирог. В щенячьи года хочу окунуться. Но времени совсем нет, да и малины тоже. Не растет тут. Минхо кивает, подлизаться решая: — Мне нравится похлебка альфы. — Я рад, что успешно исполняю свой долг. В охоте от меня толку нет, — говорит, улыбаясь во все клыки, а после опускает взгляд и хлопает себя по ноге несколько раз. — Слишком быстро отслужила свои года. Минхо сжимает губы, чтобы ненароком не спросить ненужного. Они заканчивают, чужак встает, но останавливается посреди комнаты, «точно сам справишься?» спрашивает. Минхо кивает, потому что хочет избавиться. — Славно… Ты быстро идешь на поправку, авось и убежать скоро сможешь. Минхо дергает краем губ, но ничего не отвечает. С этим альфой не всегда понятно — забавляется ли он, или на полном серьезе говорит. Когда тот с тихим «отдыхай, вечером принесу еды» скрывается в коридоре, оттуда доносится шепот, в котором Минхо узнает Чанбина. Ему не ясно, что тот хочет, в коридоре карауля, но сил на выяснения нет.

***

Свежий вечерний воздух наполнил легкие. Над поселением нависла тихая ночь: ни один листок на деревьях не колыхался и не шелестел, и лишь изредка вдалеке раздавалось ржанье старого коня с лоснящейся шерстью, который никогда не спал и часто засовывал длинную уставшую морду в корытца к товарищам, хотя в собственном всегда овес и яблоки были. Минхо собственноручно их воровал. — Луна прекрасна, не правда ли? Два маленьких волчонка мирно посапывали у Сэнма на коленях, а в его и без того ярких глазах отражались пламенные языки костра. Минхо поднял уставшие глаза к небу: полная луна, похожая на серебряный диск, обливала весь двор матовым светом, освещала лес и проникала даже под самые тяжелые своды деревьев. И правда прекрасно. В такие моменты он верил, что все будет хорошо. Волчата с тихим скулежом вскочили и мигом убежали в лес, полный внезапного сумрака. Минхо нахмурился — без надзора альф туда запрещено, не должен ли он их остановить? Он осмотрелся. Сэнма тоже пропал. В огне трещали и ныли сырые сучья, и внезапно костер с громким воем разгорелся, обдавая жаром. Из него вылетели искры, безумно танцуя в воздухе, а желтое пламя и клубы дыма вздымались кверху до самых крон деревьев, сухие ветки одна за другой с грохотом падали на землю. Минхо дрожал, но почему-то продолжал стоять, как вкопанный. Его глаза слезились из-за ядовитого дыма, в котором беспорядочно метались силуэты, кричали в один голос, падали на горящую землю и цеплялись друг за друга, ища спасения. Из леса вылетела стрела, затем другая, третья, и из тьмы выскочили черные бестии, лица которых были искажены дьявольскими гримасами. Минхо пытался закричать, но с уст не сходил ни звук. Он бросился прочь: перепрыгивал через трупы знакомых и незнакомых, бежал мимо раненных, которые горящими руками и лапами хватали его за лицо, одежду, а те, кто еще мог стоять, мчались врассыпную обреченной толпой. В дыму становилось все труднее и труднее дышать, начинало першить в горле, из глаз лилось рекой. Сэнма. Нужно найти Сэнма. Минхо оказывается посредине огромного поля. Оглядывается: на горизонте ни куста, ни дерева, только одна единственная хижина, одинокая и пойманная в огне. Алое пламя освещает окружающую дикую местность и играет в глазах стоящего напротив белого волка. Демона. Дрогма. Из его кровавых глаз сыплются искры, падают на высушенную землю и посылают огненные волны к босым ногам омеги. Густой страх в груди не позволяет дышать. Минхо пятится назад, когда Дрогма, грозно рыча, срывается с места. Немой крик разрывает ночную тишину. Минхо падает на спину, оказавшись прямо под огромными лапами зверя, видит раздирающие плоть клыки, как из собственной груди хлещет кровь, но не чувствует ничего, кроме слез, стекающих по щекам. Волк поднимает на него красные глаза. Обхваченная пламенем хижина лопается и стонет, а Сэнма скалит кровавые зубы. — Луна прекрасна, не правда ли? Собственный крик разбивает вдребезги хрупкий сон. Минхо резко подскакивает, садится на край кровати и проводит дрожащими руками по лбу и щекам, протирает глаза, рука от этого становится мокрой. Холод. Он ощущает холод и обволакивающий со всех сторон страх. Тело скрючивается в клубок и начинает дрожать, защитить себя пытается. Омега жмурится, чувствуя призрачные касания, которые иголками пронзают кожу, дыхание затаивает, потому что во марке снова силуэты мелькают — те, что всегда по стенам ползают, а красные глаза Дрогма пялятся на него из самого черного угла. Минхо сильнее сжимает веки, дрожащими руками обвивая вокруг талии. Дыхание рваное, но оно есть. На негнущихся ногах он встает с кровати, медленно шаркая к окну, где снег валит крупными мокрыми хлопьями. Он засматривается на белую пелену, что землю укрывает и деревья засыпает, представляет себе треснувшие от морозов поля, отвлечься от самого себя пытается. Волк в отражении смотрит колюче и разбито. От каждого выдоха горячее дыхание опаляет холодную стеклянную поверхность. Кончиком пальца Минхо рисует на ней кривые линии, которые, как бы он ни старался, никогда не будут похожи на угольные цветы. Он раздраженно рычит и стирает их рукавом. Сквозь мокрое стекло природа кажется пьяным видением, а густой лес похож на толпу застывших волков в человеческой форме, скрытых белым туманом. Взгляд прыгает от одного дерева к другому, к одинокому кусту, задерживается на столбе, силуэт которого кажется очень необычным, странным даже: высокий, размытый и серый, человеческий. Волк в отражение застывает и перестает дышать. Человеческий силуэт. Не может быть. Нет. Нет нет нет нетнетнетнетнетнетнетнетнетнет Минхо задыхается. Пытается ворот рубашки порвать, вздохнуть, рваными движениями только расчесывая кожу на руках, пока накрывающий с головой страх сжигает все и вся на своем пути — они нашли его, нашли в глубинке леса, в заброшенной хижине, нашли скрытым стаей отшельников, но такого быть не может, не может, не может, как они могли… Он кусает себя за ладонь, прокусывая кожу, и старается дышать, даже если кажется, что грудную клетку вот-вот разорвет на мелкие ошметки, а из ушей пойдет горячая кровь от того, как громко воет его омега; а после впивается в царящее за окном затишье. Следит. Дышит глубоко и размеренно. Никого. Тело обессилено приземляется на тюфяк. Тишина, будто ядовитая лоза, оплетает его, сводит судорогой, а из головы исчезает абсолютно все. Минхо убирает пряди с лица, ерошит их, приходит в себя, кажется. Он сбежал. Они не смогли его догнать, точно не смогут найти. Разум сыграл жестокую шутку, не иначе. Он внезапно дергается всем телом, рычит и со всей силы кидает подушку в стенку, но промазывает, из-за чего та улетает в коридор. До жути ребячливо, но вместе с подушкой постепенно пропадает и лихорадочный страх, слепящий сознание и заставляющий кожу драть. «Проклятый паразит». Минхо смотрит на кровь под ногтями, на красные линии и порванные перевязки, вытирает кровавую ладонь об рубаху и горько улыбается, думая, как будет Сынмину объяснять. «Какая разница», — проносится в голове. Он встает и идет к столу, попутно пиная стул. А Чанбин прав был: от мази с хвоей боль как рукой снимает. Минхо тянется к остальным банкам — одна из них воняет спиртом, вторая чем-то горьким и острым, последняя же сладкая, приторная даже, напоминает цветы. Интересно, так ли пахнут гортензии, которые Сэнма рисовал? За окном темнее, когда вдалеке скрипит лестница. Рыжий закатывает глаза и переворачивается на бок, подложив одну руку под голову, после деланно зевает и потягивается, один глаз приоткрывая, видя пагруба, смотрящего на подушку под своими ногами. В его руках поднос с чугунком и маленьким кувшином, а тонкая свеча мягко обрамляет вскинутые брови. Снизу доносится приглушенный смех пирующей шайки. — Голоден? — альфа входит в комнату, ставит поднос на стол, а после улыбается почти виновато: — Прости за задержку, совсем забылся… Тут мясо и картошка, тушеные. Надеюсь, ты любишь оленину, — стул отодвигает, жестом к себе маня. Во взгляде его отражается танцующее пламя, отчего он выглядит как демон искушения и соблазна, заманивающий в ловушку. Минхо заставляет себя подняться, наплевав на возможную опасность, и едва не стонет, чувствуя, как живот к позвоночнику от голода липнет, а в нос ударяет запах еды, горячий и пьянящий. Чугун маленький, но полный; Минхо отказывается верить, что ему уделили целый ужин, а не остатки кинули. Тело бьет внезапной судорогой. — Не против, если я останусь? Топленый воск медленно стекает со свечи, тянется и застывает на блюдце. Минхо молчит, взглядом фиксируя кусок мяса, жирный, большой, толстый, а в следующий момент внутри что-то ломается, бесшумно разбиваясь. Голод всегда берет свое: Минхо кидается на еду и начинает уплетать ее за обе щеки, грязно и громко, как собака на кость, а расцарапанная кожа рук, все еще красная и чувствительная, начинает печь от горячего жира. Что-то соскальзывает со стола и летит на пол, но он ни на секунду не останавливается, точно зверь дикий, пока его кто-то за плечо не хватает. Минхо яро шипит на чужака, опасность исходящую от него ощущая — никто больше не отберет его еду, он не позволит, разорвет в клочья и в земле кровавой зароет. На серьезном лице Сынмина мелькает тень от дрожащего пламени свечи. Минхо прищурено смотрит в ответ, дышит тяжело и клыки скалит, а затем глаза распахивает и выпускает мясо из внезапно ослабших рук. — Подожди минутку, — говорит пагруб и исчезает в коридоре. Пагруб. Шипел, на пагруба. Стеклянным взглядом таращась в пол, Минхо тянется к куску картошки. Горячо, обжигает, и боль эта — единственное, что он сейчас ощущает. Страх, стыд, ненависть — ни следа; рука болит, печет, но даже этой боли в его мире нет. Ничего. Лишь зияющая рана, пустота, которую срочно нужно чем-то заполнить. Минхо тянется к очередному куску картошки. Звуки скрипящей лестницы разрезают тишину. Он дожидается, пока чужак не покажется из тьмы, стреляет напряженным взглядом по лицу того. В чужих руках лежат перевязки и белая пузатая банка, альфа ступает почти бесшумно, не отводя серьезных глаз от черных пристальных, и, оказавшись рядом, медленно опускается на колени. На его лице появляется выражение боли, а Минхо только и может, что глупо моргать. — Надо перебинтовать. Можно? — шепчет почему-то, и взгляд тут же смягчается, стоит рыжему кивнуть. Он обхватывает омежью руку, аккуратно вытирает жир тряпкой, чем-то пропитанной, и наносит мазь невесомыми касаниями. Пахнет на удивление приятно, но жалится как пчела. — Спасибо, — говорит Минхо осипшим голосом, свободной рукой продолжая кушать. — Временем испытанное средство. Настой трав, сам их собирал, потом на кухню, сушиться. Некоторые на полки, под салфетки, потому что им темнота нужна, а другие связал и подвесил. Ты наверняка видел. Он еще долго что-то говорит, обдавая кожу горячим дыханием и щекоча. В воздухе пахнет альфой, кто собранный и сдержанный, но пытается казаться чрезмерно дружелюбным и сострадательным; и от запаха этого, прошитого мелиссой, клонит в сон. Минхо позволяет себе прикрыть глаза, сам не веря, что настолько расслаблен… обессилен. В голове пусто, может, потому что он устал думать и гадать. Сынмин в это время начинает перевязывать раны, все еще что-то про цветы и растения говоря, слова какие-то неясные, коих Минхо не понимает. — Утром все должно пройти, — выпрямляется, снизу вверх смотря. — Вижу, ты пользовался другими мазями. Помогло? — Минхо кивает. — Славно. — С хвоей хорошая. — Боль как рукой снимает, — альфа широко улыбается. Минхо ежится на месте и двигает свечу в сторону. Лицо печет. Они проделывают эту процедуру с левой рукой. Минхо, наевшись, сидит и внимательно наблюдает за чужими движениями: кажется, что альфа стал наносить мазь быстрее, с нажимом, кожу слегка царапая. — Прости, — говорит тот, когда омега рукой дергает, — больно? — Щекотно. Взгляд Минхо падает на чужие руки: кончики пальцев покрасневшие, кожа грубая на вид и грубее на ощущение, порезами усеянная. Большой палец левой руки все еще перевязан. Минхо ловит себя на абсолютно дурной мысли, что пагруб, в шайке отшельников состоящий, таким диковинным способом отдает честь Матери — молится, но в то же время от норм отказывается, оставаясь верным собственным принципам. Будто мысли читая, тот устало произносит: — От готовки. — Альфе стоит быть осторожнее. — Тебе тоже, — шепчет, голову не поднимая. Минхо ничего не говорит, пальцами теребя пуговицы на рубахе. Во рту сухо, язык к небу липнет, пить хочется очень, как и выбежать на улицу, чтобы в морозе задохнуться. Он тянется к кувшину и отпивает, не утруждаясь в чашу налить. — Мой любимый. Тебе подходит. Минхо невольно замирает, чувствуя, как несколько крупных капель стекают вниз по подбородку и шее, холодят. Альфа извиняется и потирает шею, смотрит так смущенно, что ему почти хочется верить. Почти. Минхо делает жадный глоток. — Я имел в виду роспись. Эти цветы, — он показывает пальцем на кувшин, на выцветшие краски и кривые линии, — гортензии. Минхо давится и кашляет.