бегущий с волками

В хижине снова царит тишина, лишь за окном глухо свистит ветер и шелестят деревья. Минхо, в темноте на коленях стоя, пытается открыть таинственный сундук, что с первого дня глаза мозолит, но тяжелая крышка упрямо отказывается поддаваться. Он вздыхает, громко чихая, когда пыль попадет в нос. От скуки клонит в сон, но он даже на кровать не смотрит, недавно проснувшись от очередного кошмара, из-за которого дрожь все еще пробирает тело. Несправедливо это, что каждый раз, стоит дремоте овладеть телом, его голова превращается в игралище кошмаров, настолько реальных и пестрых, что кажется, будто за окном и правда кто-то кричит, павши жертвой жестокому Дрогма. Несправедливо, но так чертовски заслуженно. Омега встает на ноги, слегка кривясь от боли в ноге, и в который раз осматривает комнату, тускло освещенную первыми лучами солнца. Даже отвлечься не на что, а мысли продолжают убивать изнутри. Порой, чтобы спастись, Минхо находил себя выглядывающим наружу, прислушиваясь к призрачным шагам и выглядывая что-то в темном лесу, или прикладывал ухо к стенам, в надежде наткнуться на разговор, что положит конец его метаниям в тумане вопросов и догадок. Но все, что предлагало это загадочное место — глухая тишина, в которой ему, словно дикому животному в клетке, суждено метаться, пока похитители не решат иначе. Поэтому, когда сквозь пелену сонливости к нему прорываются голоса, перерастающие в громкие и грозные вскрики, Минхо припадает к стене, уши навострив. В наступившей тишине его немая мольба перерастает в сомнение: неужели он уже потерял рассудок, что голоса слышит? Нет, быть такого не может. Решительность, граничащая с отчаянием, придает сил, помогая дойти до порога, у которого он аккуратно опускается на колени и, затаив дыхание, прислушивается. С замиранием сердца ему удается разобрать единственное «…мы не станем», ведь остальные слова тут же угасают, словно потушенные спички. «Нужно слушать дальше», — омега кивает своим мыслям, игнорируя знакомый огонек интереса, что всегда разжигается при опасности. Минхо по сей день не понял, инстинкт ли это охотника, или же желание приключений на одно место. Он потирает колени, красные от твердого пола, и гонит прочь заманчивое желание переступить за порог, ведь знает, что там его ничего хорошего не ждет. Раздается очередной короткий, словно пролетающая над головой стрела, вскрик, в котором он узнает Джисона. Помнится, пагруб предупреждал, что его шайка, его стая, прибудет с охоты через три луны. Видимо, что-то пошло не по плану, ведь не прошло и двух. Из-за этого ли альфа так взбешен? Его лицо наверняка испорчено гримасой гнева и оставленным омегой шрамом, а из злых глаз искры летают — эта мысль не должна распылять синее пламя внутри, но по какой-то темной причине именно это и случается: Минхо даже моргнуть не успевает, как оказывается в коридоре. «Дурной омега, что же ты делаешь…», — повторяет про себя, словно мантру, все на коленях находясь и медленно ползя вперед на приглушенные звуки. Лучи восходящего солнца, падающие через окно первого этажа, окрашивают коридор в цвет вина, кровь напоминая. Минхо не верит, что творит: он действительно стал для этих грязных мародеров на колени и принялся ползти к ним, как послушный щенок! Сэнма захохотал бы во все горло, твердив, что рыжего совсем не в то русло понесло, и что старые гадалки были правы — его, с детства проклятого, действительно бесы попутали, на свою сторону перетянуть пытаются. Светлый образ альфы быстро приходится забыть, стоит Минхо оказаться у лестницы. Медленно выглядывая из-за угла, он неосознанно задерживает дыхание, видя двух чужаков, судорожно перебивающих друг друга агрессивным шепотом. Явно что-то не поделили. Взгляд омеги цепляется за копну волос, напоминающих сухое сено, и тот едва не рычит — Джисон стоит к нему спиной, театрально жестикулируя; в него очень хочется запустить чем-то тяжелым и острым, чтобы жадно упиться видом изуродованной морды. Рядом с ним, из окна выглядывая, стоит второй альфа, крепкий и широкий. Минхо вдруг овладевает по-детски наивный восторг — волосы этого чужака настолько светлые, что в лучах солнца они отливают белым. Альфа подзывает Джисона к себе и шепчет что-то на ухо, а тот, сжимая кулаки и топая ногою, точно щенок капризный, возражает: — Совсем из ума выж´л? Не видишь, разве, что этот дикарь со мною сделал? Джисон становится перед альфой и подходит к нему вплотную, почти срываясь на крик, но уже в следующий момент рука того грубо хватает строптивого за копну волос на загривке, пересекая любой протест. Минхо кривится, когда Джисон начинает беспомощно метаться из стороны в сторону, своим неповиновением заставляя хватку усилиться, и почти воет в голос: — Отпусти, Чан, отпусти сейчас ж´! — Успокойся. Голос, холодный и опасный. Минхо сглатывает, когда «Чан» отдается в голове тревожными колоколами. В следующий момент он понимает, что не может пошевелить и пальцем: поверить в то, что перед ним стоит старейшина, разгневанный и опасный, кто в праве прикончить его в мгновение ока, невозможно, приходится закрыть рот ладонью, чтобы не сдать себя с потрохами, ведь его омега начинает безбожно скулить, желая убежать прочь и спрятаться под кровать, чтобы не гневить. Происходящее кажется дурным сном, но волоски на затылке, встающие дыбом, и дрожь, что пробирает тело, заставляют Минхо посмотреть в глаза реальности, в которой Джисон, секунду назад гортанно рычащий и кулаки сжимающий, внезапно перестает вырываться, голову послушно наклоняет и оголяет шею в немом знаке покорности. Минхо из жара в холод кидает, он пропускает момент, когда Джисону позволяют уйти от мертвой хватки; на его теле ни раны, ни ссадины, он всего-навсего что-то невнятно бурчит и шаркает на кухню, все также стыдливо опустив голову, как обиженный щенок, вытирающий сопливый нос рукавом рубахи. «Даже не наказали», — Минхо не может поверить в увиденное, едва не пропускает из виду, как старейшина внезапно начинает поворачиваться. Тело двигается инстинктивно, бесшумно скрываясь в коридоре и залетая в комнату, да так быстро, что у Минхо начинает кружиться голова. Несмотря на резкое недомогание и свербеж в груди, он решает не идти в кровать, вместо этого находя себя стоящим у окна, против собственного желания переживая увиденное снова и снова. Тревога усиливается, до трясущихся пальцев и сбитого дыхания, заставляет руки вокруг собственной талии обвить в надежде, что полегчает. Мысли и вопросы беспорядочно метаются в голове, но внезапно разлетаются, как стая распуганных птиц, и все эмоции, доселе расцветающие внутри, гаснут на фоне безотчетного, леденящего кровь страха. Что старейшина творит с остальными членами шайки, кто меньше и слабее его? Как накажет непослушного омегу — Минхо отскакивает от окна, как от огня, неудачно становясь на ушибленную ногу, отчего по всему телу разливается тупая боль, а на глаза наворачиваются слезы. Он вытирает пот со лба, а после фыркает на собственное мутное отражение. Совсем головой едет. Вспоминаются слова пагруба, как тот восхвалял старейшину, за которым следует преданным псом; теперь же Минхо осознает, что пагруб наверняка боится того, как боятся все члены этой шайки. Что же он с ними творит, что Джисон так просто сдался? От неблагоприятных мыслей тело накрывает усталость, но не успевает Минхо к кровати ступить, как сзади раздаются шаги, а посреди солнечного сплетения зарождается до боли знакомое чувство — пара чужих глаз уставилась ему в затылок. «Ты только что проснулся, ничего не видел, никуда не выходил» —, тяжело вздохнув, Минхо медленно поворачивается, придерживаясь за спинку стоящего рядом стула. В дверном проеме стоит чужак, крупный, но ростом неудавшийся, его черные как смоль волосы обрамляют круглое лицо, а широко распахнутые глаза часто хлопают. Минхо натягивает маску вселенского испуга и продолжает играть затертую до дыр роль, исподтишка рассматривая чужие широкие плечи и рельеф напрягшихся на руках мышц, четко проступающих через тонкое полотно рубахи; в руках альфы лежит поднос с банками, кувшином и чашей. — С добрым утром… Я тебе мази принес. Вместо уверенного и требовательного голоса раздается мягкий и тихий, совершенно неподходящий суровой внешности незваного гостя. Это не может не радовать. Омега выдавливает из себя тихое «спасибо», после чего чужак медленно ступает вперед. С каждым его шагом омежьи пальцы, цепко вцепившиеся в спинку стула, заметно напрягаются, потому что Минхо отнюдь не нравится, как пристально тот на него пялится. — Меня Чанбин зовут, — оказавшись у стола, черноволосый ставит поднос на стол и поднимает пристальный взгляд. — Как ты себя чувствуешь? — Уже лучше, альфа. — Слыхал, у тебя сон неспокойный. Кошмары мучают? Мне знакомо. Как же можно спокойно спать, если война намечается… Раны твои в порядке? — Обо мне хорошо позаботились, — кивает Минхо. — Сынминова заслуга. Пробовал его похлебку? Вкусная, да?.. Тебе стоять явно тяжело, присядь лучше, — он ерошит свои волосы, наблюдая, как Минхо исполняет приказ, на стул садясь. — Эти мази, — жестом указывает на поднос, — тебе для синяков. Сынмин просил передать, что не сможет помочь сегодня с перевязками. Мы оленя завалили, тушу разделать надо. Нудная работа, зато мясом будем обеспечены. А ты как, любишь охотиться? Чужак рукой облокачивается на стол, а Минхо смотрит на него, часто моргая, и не может поверить наглым словам. — Я никогда не охотился, альфа. — Как так? — его лицо вытягивается в удивлении. — Даже за зайцами не бегал? — Омегам запрещено. Чужак прочищает горло. — Тут половина мазей смердят как навоз. Я обычно пользуюсь этими, — он берет в руки две банки и показывает Минхо ту, что поменьше. — Эта с оленьим жиром и хвоей, боль как рукой снимает, а эта — с травами, цветениями и чем-то еще, что медом пахнет, от порезов и ссадин. Сынмин сам делал. Его умению любая карга позавидует. Воды хочешь? — спрашивает, уже чашу наливая. — Только после альфы… Чужак брови удивленно вскидывает, но чашу опустошает, новую наливает и протягивает. Минхо благодарит и вылавливает из воды лепесток какого-то цветка. — Вода холодная немного, в такую погоду лучше теплую пить… — Минхо молча кивает, а альфа наконец отходит от него и присаживается на кровать. В воздухе витает легкий шлейф жареного миндаля. — Ты из Тамане? Нам Сынмин рассказал. Я знаю несколько волков из Тамане, товарищи мои, щенками еще вместе играли и поросят гоняли. Странно, конечно, что омегам нельзя охотиться… Ну, я не из Тамане, правил и традиций не знаю, но понять их можно. На охоте опасно, а омег беречь надо. Тебе, вот, не стоит выходить из комнаты, — он прочищает горло. — В смысле, в коридоре темно, а лестница старая уже, доски торчат, чтоб их. Береги лучше силы. В комнате виснет тихое «спасибо, альфа» и невысказанное «пойди прочь», которое Минхо держит за зубами вместе с языком. Чужак явно раскрепостился, прожигает дыры в теле и заглядывает в худое лицо, словно ожидает увидеть там что-то определенное. — А недавно такая дивная погода была, солнце светило, небо чистое, красота. Напомнило мне кое-что — ты был когда-нибудь на купеческом корабле? — Минхо мотает головой. — Я был, один раз, щенком мелким. С матерью поругался, сбежал, запрыгнул на повозку, спрятался меж мешков и доехал до ближайшего города. Большой такой, у бухты построенный. Солнце слепило и, не поверишь, воздух пах солью! У меня даже губы на вкус соленые были. А корабли купцовские были, с огромными, белоснежными парусами, стояли на воде и колыхались туда-сюда. Кто не захочет вблизи посмотреть? Я ходил по пристани, дождался таки, пока рядом никого не оказалось, и мигом по доске забежал прямо на корабль… — Чанбин! Оба волка вздрагивают от внезапного возгласа Сынмина, доносящегося с первого этажа. — Что это я, — черноволосый нелепо улыбается и встает, — совсем заговорился. Мази у тебя есть, если что-то еще нужно… К тебе зайдут позже. Отдыхай. Чужак скрывается в коридоре. Минхо еще долго смотрит ему вслед, после плюет на пол и идет к кровати, даже не утруждаясь взглянуть на принесенные мази, плюхается на стоптанный тюфяк и с излишней силой взбивает подушку, будто именно она корень всего мирского зла. Он чувствует, как гнев вспышками обжигает изнутри, сплетаясь с ненавистью, и Минхо сгорает, сам толком понять не может, почему именно сейчас эти чувства охватили его. Он ненавидит, как этот недоросль заговаривал ему зубы, явно желал заставить забыть об опасности, поджидающей за каждым углом, ненавидит пагруба, который ведет себя спокойно и как ни в чем не бывало еду в тарелку накладывает, ненавидит Джисона, которого, увы, не удалось прикончить, когда был шанс. Ненавидит себя за то, что очутился в подобной ситуации, и что действительно досадно становится, что он никогда не был на корабле… Минхо прыскает в кулак, ловля себя на столь бестолковой мысли, и тут же хватается за бок, болезненно охая. На тряпках расплывается небольшое алое пятно. Минхо засматривается, стараясь унять злость, ведь она ему сейчас не поможет. «Надо перевязать», — думает, тут же решая, что прикасаться к ране самостоятельно не будет, ведь пагруб точно не одобрит. Вздохнув, он встает и направляется к столу. Узнает хоть, что за мази этот недоросль принес, на синяки нанесет.

***

Комната наполнена сладким ароматом цветений, а из лежащих на кровати банок несет тяжелым хвойным запахом, кружившим голову. Минхо, до сего расслабленный и сонный, напрягается, когда снизу раздаются шаги, скрипит старая лестница, а оказавшийся на пороге чужак три раза стучит по дереву, объявляя о своем присутствии. Рыжий продолжает сидеть на месте, сгорбившись на усеянном банками тюфяке, пока чужак медленно ступает внутрь; его поступь легкая, почти невесомая, такая бывает только у отличных охотников. Кажется, будто комната вмиг окунается во мрак, и со всех сторон к Минхо ползут кривые тени, желая затащить в губящую черноту. Старейшина. Холодный голос разрезает напряженную тишину: — Погляжу, тебе уже лучше. — Да, альфа, — Минхо кивает и выпускает банку с мазью медового цвета из непослушных рук. Его омега скулит и забивается в самый темный угол души. Старейшина хватает стул, медленно волоча его за собой; расшатанные ножки неприятно скребут по деревянному полу, из-за чего Минхо кривится и думает, что каждое движение старейшины продуманно вплоть до вздоха, и тот несомненно знает, что делает, искусно загоняя в угол и заставляя чувствовать себя маленьким и беспомощным. Оказавшись у кровати, альфа ставит стул спинкой вперед и вальяжно присаживается, смотря, как Минхо откладывает мазь в сторону и складывает руки вместе, безмолвно молясь за здоровье старейшины. На самом же деле тот насторожено прислушивается к тишине и чужому ровному дыханию, пока в голову лезут совершенно бесполезные и глупые мысли, за которые дико хочется ударить себя в грудь, да побольнее, а лучше по лицу. — Не буду ходить вокруг да около, — Минхо вздрагивает, когда чужой голос раздается в тишине. — Мое имя Чан, я вожак этой стаи. Волк, нашедший тебя в лесу, но, уверен, ты это уже знаешь. — Да, альфа, — голос изысканно трепещет. — Не утруждайся меня так называть, — Минхо кивает. — Твое имя? — Альфа назвал меня Ами… — А отец с матерью как назвали? — Минхо молчит, руками себя обнимая. — Откуда ты? — Клан Тамане. — Родом? — Тамане. — Как ты оказался в лесу? — На нас напали… Моих собратьев похитили, но мне удалось сбежать… — Кто на вас напал? «Такие же, как и ты, твари». — Я… Я не знаю… Злые альфы, им овладели демоны… — Демоны? — старейшина фыркает. — Демоны не берутся из ниоткуда. Они живут внутри нас, а наша задача — не делать себя их рабами, но не у всех это получается. Ваших омег похитили, говоришь? Всех до единого? — Тех, кого нашли… Надеюсь, некоторым удалось спрятаться… — Вас наверняка уже ищут, — Минхо молча мотает головой, а голос альфы пропускает удивленную нотку: — С чего бы это? — Никто не выжил. Наши альфы, они все… — Минхо забивается в угол и дрожит, пока с ресниц наказано падают соленые капли. — Кровь… Крики… Он судорожно складывает руки вместе и молится, а после хватается за подол рубахи и мнет его, напряженно дожидаясь хоть малейшей реакции от старейшины, молча наблюдающего. «Никто не выжил», — он впервые задумывается о правдивости этой пугающей мысли, что тает на кончике языке и отравляет горечью, но быстро трусит головой, отказываясь от нее. Главное, чтобы Сэнма смог скрыться в горном убежище. — Какое имя носило твое поселение? — Ирминси, — врет омега. — Ирминси, слыхал о таком. Далеко отсюда находится, у реки. Я знаю несколько волков оттуда. Возможно, они смогут помочь тебе вернуться домой, — Минхо благодарит старейшину за великодушие и прикусывает внутреннюю сторону щеки; голос альфы нечитаемый, блефует ли он — не понять. — Как ты сбежал после того, как тебя похитили? — Кто-то поджог палатки… Нет, нет, сено. Мы на нем спали… Я проснулся от запаха дыма, никого не было рядом, но я услышал голос, приказывающий мне бежать в лес… Я повиновался, а сзади д-доносились крики… Минхо дергается, когда альфа заносит руку для удара, но вместо этого тот ерошит свои белые волосы, говоря: — Какой-то мятежник поджег сено? Тебе действительно повезло, раз ты пережил пожар и смог убежать. Так далеко, в твоем-то состоянии… — он затихает, после тихо хмыкает: — Хотя, тебе удалось ранить одного из наших, так что клеймить тебя беспомощным еще рано. Старейшина не станет тратить драгоценное время, накажет строптивого при первой возможности — Минхо знал это, ожидал даже, но все равно чувствует, как внутри разливается холодящий страх, ползущий по рукам и смешивающийся с кровью, сковывая тело, словно ядом. В груди свербит с новой силой, а желание закричать в голос, трясясь от ужаса так, будто лихорадка ударила, прокрадывается в сознание. — Посмотри на меня. Дыхание Минхо неровное и рваное, но он, преодолевая себя, медленно поднимает голову, смотря страху в глаза. Перед ним — альфа, с аурой черной и опасной, сравнимой лишь с армией злых и безжалостных воинов с вражеской земли, о которых предупреждали старейшины. Брови его тяжелые, а взгляд мелькает красным, будто он в любой момент готов сорваться с места и порвать омегу на куски, окрашивая стены красным. Но даже несмотря на это, несмотря на явную опасность и то, как крупно дрожит собственное тело, Минхо не может оторвать глаз от чужого вязкого взора, от необыкновенно мягких, но в то же время грубых черт, от волос, напоминающих снежную вьюгу, и гладкой, как шлифованный камень, кожи, на фоне которой горит припухшая рана, тонкой, но кривой линией тянущаяся от скулы до скулы. Минхо сглатывает. Альфа намного моложе, чем он представлял, и чем-то напоминает Сэнма. — Слушай внимательно, Ами из клана Тамане, — старейшина вгрызается в лицо напротив, не моргая, — мы не нападали на ваше поселение, не убивали ваших альф и не похищали омег. Мы не мародеры, а всего лишь независимая стая, живущая по собственным понятиям. Я не знаю, чего ты добиваешься, не знаю, говорил ли ты правду или нагло врал мне в лицо. Мне плевать. Я нашел тебя полумертвого в лесу, можешь считать, что спас, так что твоя задача сейчас — сидеть тут и не высовываться без разрешения. Чем скорее мы поставим тебя на ноги, тем лучше будет для всех. И заруби себе на носу, — он подается вперед, из-за чего Минхо дергается, затылком в стену упираясь, — одно неверное движение, и ты покойник, я лично об этом позабочусь. С чужих уст слетает рык, из-за чего Минхо настигает всепоглощающее желание опустить голову и оголить шею, но ему удается быстро взять себя в руки, глядя на то, как альфа кривится от боли, пальцами касаясь раны на лице. Свежая, несколько лун назад получил, возможно, от ножа с тонким клинком. Дрался с кем-то? Они сталкиваются с гнетущей тишиной, в которой Минхо вдруг чувствует себя крошечным, беззащитным щенком, боясь, что старейшина передумает и разорвет на куски прямо здесь, в холодных лучах зимнего солнца. В последний раз чувство, похожее на то, что сейчас дерет грудь изнутри, он испытывал в поселении, стоящим перед пагрубом на коленях после очередной оплошности. Старейшина делает вид, что не станет наказывать без повода, но Минхо ведомый, знает, что новые раны на теле — лишь вопрос времени. На душе становится тяжело. Когда старейшина молча поднимается, ступая прочь из комнаты, Минхо дергается и с широко распахнутыми глазами видит, как на поясе того висит ягдташ, раскачиваясь взад и вперед. Тот самый старенький, потертый ягдташ, который Минхо потерял в лесу. Оставшись наедине с тишиной и собственными мыслями, Минхо ложится на бок, ноги к груди прижимая. Он чувствуя себя как никогда паршиво и опустошенно. Во рту пересохло, ведь к воде он так и не притронулся, а посередине глотки застревает острый ком, и от желания завыть в голос по коже мурашки бегут. Минхо прижимает подушку к груди, где свербеж болью отдается, и со стыдом осознает, что сейчас больше всего на свете ему хочется уткнуться в родные объятия и выплакать все слезы, чтобы пальцы по волосам приглаживали и в прядях грязных путались, чтобы кто-то слова мягкие на ухо шептал. Вокруг хижины, где его держат, тянется бескрайний белый лабиринт, за которым виднеются вершины базальтовых гор, до которых он так и не добежал — кажется, никогда не добежит и не увидит опушенные камни и черные стены пещер, что словно мраморные, не встретит Сэнма, стоящего в слабом свете лампады, что лежит в его мозолистой, родной руке. Что если Сэнма не смог добраться до укрытия, или забыл путь к пещерам, забыл об их плане? Минхо резко вскакивает на ноги и идет к окну, преодолевая боль. Глаза пекут, кажется, будто что-то внутри вот-вот лопнет, и лучше отпустить это чувство сейчас, иначе хуже станет, но Минхо упрямо приказывает себе не плакать. Какой смысл истязать себя чувствами, плакаться о том, что случилось? Ничего не изменить. Эти чувства не его, они принадлежат паразиту, грызущему изнутри, и Минхо вновь корит себя за то, что все еще не научился отличать собственную осторожность от страха его скулящего омеги. Минхо не слабак. Он не остановится даже перед страхом смерти, даже если на его пути станет сам старейшина. Прикончит и его. Каждого, кто помешает. Никому нельзя верить. Он наливает чашу и выпивает залпом, ком острый глотая, смотрит на скрытое за серыми тучами солнце, на порывистый ветер, качающий вершины деревьев, и наблюдает за диким танцем снежинок, летающих в воздухе; стоит еще какое-то время, а потом прыскает в кулак, прижимаясь лбом к холодному стеклу. В недрах души старейшины бушует ураган гнева и презрения: этот омега, которого мы великодушно спасли, пытался прикончить одного из моих, так что мне нужно избавиться от него, уничтожить, чтобы стая была в безопасности — так ведь должен думать вожак? Он ненавидит Минхо, не доверяет, но по каким-то темным причинам он не стал прибегать к мести. Даже руку не поднял, а Минхо так был к этому готов. Но альфа явно не дурак, ведет свою извращенную игру, правила которой Минхо еще предстоит выучить. Он трусит головой, несколько раз глубоко и протяжно дышит, прижав одну ноздрю пальцем, а после другую. Хмурится. Если нос не заложен, почему он не учуял запаха старейшины? Давящая аура, стальной, льдом насыщенный голос — да, их Минхо сполна прочувствовал на своей шкуре, но запаха альфы будто и не было вовсе. Он несколько раз потирает замерзшие ладони и садится прямо под окном. Может оно к лучшему? От этого альфы и так веет опасностью, сравнимой лишь с той, от которой Минхо всю жизнь пытается убежать, и которая раз за разом умудряется его догнать. Когда альфе надоест подобное притворство — вопрос времени, и вдыхать горечью отравленный воздух Минхо отнюдь не хочется. Тем более, если это будет его последний вздох. В груди зарождается знакомая тяжесть, на лбу пролегает морщина. Минхо в очередной раз понимает, какой бы ни был сильный его дух — тело слабое, падкое на эмоции. Он смотрит на свои руки, дрожащие, на ссадины и заживающие порезы, на ногти, под которыми все еще находится проклятая, но родная земля. Как же так — даже когда мародеры на поселение напали, украли и на цепи посадили он держался, ведь верил, что справится ни смотря ни на что; сейчас же кажется, что ничто другое не спасет, не заставит губительные мысли замолкнуть, а тревогу исчезнуть. Минхо отправляется в кровать, кулаки сжимая, ложится, фиксирует уже знакомое пятно на потолке и молча начинает молиться Оприи, как учили в детстве. После четвертой молитвы он подносит левую ладонь к лицу, глядя на место, где за все годы образовался грубый шрам. В груди разрастается тепло, но язык противно липнет к иссохшему небу. Игнорируя это непрошенное чувство, он подносит ладонь к губам и осторожно прокусывает мягкую кожу, как в детстве учили. Разум избавляется от ненужных мыслей, а тело расслабляется. Все благодаря Оприи, Матери, она услышит и поможет, придаст сил спастись. В воздухе мешается запах крови и хвойной мази. Минхо лежит еще какое-то время, не шевелясь, а после прячет лицо в чистую ладонь и заходится несдержанным смехом, вскоре проваливаясь в очередной неспокойный сон.