Первоцвет

Холодный каменный пол доводил до изнеможения. Хрупкая тонкая спина покрылась ссадинами из-за твёрдости шершавого покрытия. На то, чтобы встать, сил никак не хватало. Венти не помнил, сколько времени он уже не ел и какое сегодня число, какой месяц и год. Сколько времени он лежит на этом проклятом полу, от которого каждая хрупкая костяшка чувствовала, что сейчас треснет? От которого боль в суставах ломило всё маленькое тельце, а руки заламывались назад, буквально заставляя парня грызть локти. Каждый сантиметр тонкой кожи покрылся мурашками, то ли от страха, то-ли от боли, то ли от холода. Тело немеет. В сознание подбирается мысль. Чёткая, жестокая мысль. «Я умру?». Возможно. В этом мире для юноши уже не существует ничего хорошего, ничего святого, ничего сказочного. Детские сказки про пони, фей, принцесс и прекрасных принцев оказались не более, чем ложью. Жестокой выдумкой душевнобольных людей. В его мире существует лишь голод, разруха, холод, усталость, работа на износ, противный зимний мороз, что выцарапывает всю душу. Тело сжимается от боли внутри. Желудок уже не способен выжать и звука, а потому просто глухо болит. Болит так, что хочется выдрать его из себя и отдать на пищу псам, лишь бы не чувствовать этой боли. Кажется, парень расплылся и растаял на этом холодном полу подобно желе. Мысли о еде заставляют чувствовать отвращение. Совсем скоро, день, два или неделя — и от него останется гнилой скелет, что провоняет оставшуюся часть старого дома. Есть. Надо бы поесть. Он не хочет, но даже если бы и хотел. Аппетит пропал ещё два дня назад. Неожиданно после недели, в течении которой парень готов был грызть землю, аппетит взял и пропал. Это плохой знак. Неужели дальше его ожидает опухание и голодная смерть. Глухой вопрос встал в голове, но он даже не был вопросом — скорее утверждением. От мыслей выворачивает. А может и не от мыслей, тошнит. Блевать сейчас нечем, по желудку в который раз распространяется колющая боль и парня скручивает. Вокруг рта пытается скопиться слюна, но водных ресурсов слишком мало, чтобы позволить ей сформироваться. На почерневшие глазки наворачиваются слезы и парень вылизывает уже скатившиеся по щекам. Не помогает. Солёный вкус чувствуется на губах, но ни аппетита, ни удовлетворения голода он не чувствует. Плохо, очень плохо. Собрав последние остатки усилий он всё-таки поднимается с «кровати» — железно грубого к нежной коже барда, темного и невыносимо холодного, пробирающего до дрожи пола. Он приподнимается и ложится обратно. Понимает: хоть и немного, но своим тельцем ему удалось согреть неприступный пол. И встав сейчас, он потеряет остатки тепла, и будет не в силах отогреться заново. «Вставай, чёртов Венти. Вставай.» И он поднимается, а каждая костяшка стопы чувствует неприятность негладкого неравномерного пола. Кажется, все чувства обострились ещё сильнее, чем когда он лежал всем телом. Ведь теперь на бедные ноги, свалился груз всего тяжёлого опавшего тела. И по каждой косточке, по каждому суставчику каждого пальчика проходит электрический разряд. Никогда бы не подумал, что ходить бывает так больно. Доползает до стола. На нем стоит почти пустая бутылка воды. «Пить». Жадно всмактывает глоток, пытаясь навсегда запомнить каждую каплю, что так обмакивает горло. Бутылка воды с сахаром. Ложка или две. Не помнит. Но он надеется, надеется, что чертов сахар поможет протянуть ещё хотя бы день. Хотя бы один день. Щуплые пальцы сжимают бутылку с силой и по ним распространяется боль. Мнимое наслаждение пробегает по губам, скатываясь к языку. Запомнить бы каждый момент, запомнить, и воспроизводить в памяти, во время приступов голода, но. Огромное «но»: вода уже закончилась. Всё. Это последнее, что у него было. Проползая, подобно жалкому червю он мимолетно заглядывает в кусочек, вбитый в бетонную стену. Когда-то это было зеркало. Какой же он… Тощий. Больше нечего есть. Больше нечего пить. Подмечая это, и грустно вздыхая, строя смутные иллюзии, он пытается найти хоть какую-то надежду и придумать, где найти пищу. Он пойдёт на работу. Будет раздавать еду, или убирать. Сделает, что угодно. Но сначала нужно, чтобы подействовал проклятый сахар, чтобы у него прибавилось сил, хотя бы выйти из дома. И ничего, что с работы его выгнали неделю назад, из-за того, что нечем платить рабочим. Его, и ещё два десятка таких же брошенных жизнью. Он пытался тешить себя мыслью, что у некоторых из них семья, дети. А ему повезло. Один-одинешенек. Не нужно думать, как прокормить семерых детишек, как делить между ними бутылку воды и кусочек хлеба, который достался тяжёлым трудом. Нужно лишь обеспечить себя одного. Но почему тогда от этого наворачивались слезы? Уходить из серой площади, не зная, куда податься, было больнее всего. Смотрит в осколок от когда-то зеркала: он такой же как и этот осколок. Жалкий, брошенный, неполноценный, мертвый, никому не нужный. Скоро от него самого не останется ни кусочка, лишь немой скелет. Смешно. Последнее, что помнит, перед тем как земля перед глазами размылась и он вернулся в свое изначальное положение: к разбитому каменному полу, что обжигал холодом и заставлял тело чувствовать каждый орган внутри. Как же жалко было питать себя фальшивыми надеждами. Он погибнет здесь, потеряв сознание и корчась от боли, впечатываясь в осточертелый пол. «…Мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас! Клянусь!», — как смешно вспомнить это именно сейчас. Скоро мы встретимся вновь. Рассудок мутнеет настолько, что Венти ощущает смерть — как она выбирается из щелей шероховатых камней. Он слышит звук разбитого окна, крики, удары, но не может обратить на это внимание — наверняка это проделки воров. Но как жаль, им придётся вернуться ни с чем: в доме Венти нет абсолютно ничего, кроме омерзительного пола и самого Венти. Ни особенно ценного сейчас сахара, ни соли, ни мёда, ни какой либо мебели, которую можно продать — абсолютно ничего. В полумраке сознания уже не слышит звуков драки и голосов, почти не ощущает, как его тело глухо бьют, а затем хватая за руки, тянут куда-то. Куда-то, поглубже в яму, в место массового захоронения людей, погибших от голода. Но зато Венти почти видит, как его бросают в эту яму, и затем поджигают — тлеть вместе с сотнями таких же трупов. И от этого, вместе с его непослушным телом, разгорается отвратительная жажда жить.