Судьба умеет смеяться

      — Суки, — сплевывает Джейсон, обтирая нож о штанину, — не на того напали.       У твари острые когти, а он умеет всаживать коронный с ноги и перо в сердце. Спасибо улице за школу детства. Мальчик Колчек был способным учеником.       — Че, не ожидал? — слова злые, усмешка тоже; вокруг них коконы с инопланетными тварями, смерть наступает на пятки. Джейсону в этой ситуации отчаянно весело (и немного не верится, что пронесло). — Я, блять, морпех.       Как бы: я не боюсь. Я видел, как гибнут люди. Я терял родных. Был угашен в хлам, выползал из рушащихся зданий. Прыгал с вертолета, лез под пули. Напивался до блевоты, чтобы забыть, и смотрел, не щурясь, на палящее солнце.       Мне не впервой сражаться до победного. Или до конца.       На лице Салима смесь из уважения и гордости.       — Ты сильный, — говорит он, неторопливо, будто подбирая слова. Он осторожен и немного тактичен; в условиях войны насрать, но вроде приятно. — И смелый, — проводит рукой по арматуре и смотрит исподлобья: темный, глубокий взгляд. — А еще глуповат.       Джейсон вскидывается.       — Охуел? — с несогласными обычно разговор короткий: кулаком, а потом хлебалом о пол, но Джейсон сдерживается.       Салим ему нравится. Салим — в чем-то — как он. Неломающийся. Упертый. Не умеющий бросать своих. Джейсон — самую малость — его уважает.       Еще неделю назад он не поверил бы в свои слова.       — Нож маленький, тварь большой, — резонно замечает Салим, в тоне чуть намешан сарказм. С подъебом, но как-то необидно. — Мог не рисковать.       — И оставить все мясо тебе? Я, блять, морпех, — повторяет Джейсон, но в этот раз получается несолидно.       Устало. Салим кивает. Тоже устало.       — Бляди, — с чувством сплевывает Джейсон и достает фляжку с водой; они совершенно вымотались, а впереди неизвестность.       С первым глотком на языке оседает песок.       Он тут везде. Маняще-желтый в вышине, обещающий спасение и солнце. Мокрый, грязный, пахнущий могилой прямо под ногами. Твари хорошенько заставили их пожрать его в катакомбах. Теперь этот сраный песок действительно везде. Джейсон старается не думать, сколько зачерпнулось берцами-штанами-футболками-кепками. Он стопроцентно уверен, что будет гадить золотистыми крупицами до скончания лет.       Ну и похуй.       Главное выжить.       — Будешь, — почти не спрашивает, принуждает. — Нужны силы.       Девочка из класса как-то сказала, что забота не про него. Вроде хотела, чтобы он помог донести учебники. Джейсон тогда двинул ей в зубы. А че выебывалась?       Салим принимает флягу с благодарностью, но голос напряженный:       — Могу допить? — а вид такой, словно весной заставили ходить по тонкому льду.       — Можешь-можешь, — говорит Джейсон, проверяя магазин. — Че как неродной.       Салим пьет большими жадными глотками. Кадык прыгает под натянутой кожей, у подбородка грязь и запекшаяся кровь. Им сегодня досталось. Всем, кто с людской стороны. Остальных не жалко.       Джейсон перезаряжает оружие. По привычке считает остатки боезапаса. Если не на "выжить", на "побольше забрать" точно хватит. Не то чтобы сильно хотелось, но выбирать не всегда приходится.       — Не жалеешь? — хмыкает вдруг Салим, когда вода заканчивается, и пустая фляжка кочует из рук в руки.       У него теплые пальцы. Джейсон, если честно, не должен такое замечать.       — О чем? — ждет ловушки; не удивляется, когда видит слабую, но светлую улыбку.       — Что поделился с врагом?       Джейсон думает: хороший вопрос. А еще думает: а кто тут враг? Какую он носит (если носит) форму? Зачем вообще вылез из блядских песков на их головы? Вслух бурчит:       — Мы союзники, — и чешет нос (совсем не смущенно), — временные!       Подает руку, помогая подняться. Хотя мог и не.