Давай перевернём Вселенную

Настроив окуляр, Аника разглядела: Тиралик действительно распыляет свой челнок. Как, ведь он из обычной материи, не связанной?.. Вопреки отсутствию природных данных научился использовать галлифрейскую блок-трансферную математику, с помощью расчётов создавать и уничтожать вещи? Ничего себе. А ведь модулятор для иллинойца является частью личности, это всё равно как ей разбить Техника. Собирается самоликвидироваться?.. Аника рванулась вперёд – остановить, уговорить, затащить обратно в ТАРДИС, что угодно – но наткнулась на твёрдую руку Доктора. И услышала: – Стой, не трогай человека. – Да Тиралик сейчас распылит себя, стопроцентный прогноз! – выдохнула она, пытаясь пробиться. – Значит, таково его решение. – Доктор взглянул строго. – Надеюсь, ты не думаешь о разумном существе, как о подлеченном зайчике, которого ты выходила и отпустила обратно в лес? «Ах, он не приживётся, волки съедят!» Тиралик-да имеет право выбирать сам. Аника по инерции качнулась вперёд – и замерла. Неужели вот так он уйдёт – не прощаясь, обиженный, раздавленный горем, подозревая её в предательстве и лжи? Но кто мог просчитать, что иллинойцы настолько изменятся? Галлифрейцы вон тоже другие, больше похожие на жителей своей планеты до Проклятия Пифии. А вдруг в этой Вселенной существует Мондас? Закрепление нитей же сдвинулось, что, если в текущей версии реальности планета Аники не замёрзла? Сердце стучало на форсаже, человеческий глаз затуманился – форсунки барахлят. Отсталая система, когда надо смотреть, затягивает слезой. Что ли дворники к нему какие-нибудь приделать… Техник передавал картинку чётче: Тиралик взмахнул руками, приказывая местным расступиться; те послушались. От кончиков его пальцев взметнулись нити – десятки светящихся, закрученных полосок – и сплелись в подобие высокого купола, полностью закрыв последнего настоящего иллинойца. В толпе переговаривались: «Вы тоже видели? Декогеренция без модулятора, управление таким количеством нитей, невозможно, в чём фокус?..» «Почему он отгородился? – Аника грызла ногти. – Хочет побыть в одиночестве? Решил установить себе саркофаг? Неясна цель, поиск, поиск, поиск!» На площади внутри разума стояла Грейн, чуть не влезая в голографический экран, где отображалось последнее творение иллинойца. Она заметила: – Не трясись ты так, всё одно ничего не изменишь. Доктор же сказал – его решение. Вдруг в куполе возник арочный проём, из которого, опустив голову и хмурясь, вынырнул Тиралик. Он обошёл кругом «саркофаг» – и снова взметнул облако нитей. Каждая тянулась завитком к покатой поверхности, складывала выпуклые портреты с надписями: «Сенатор Высшего Совета Фаяно-ма» «Капитан дворцовой стражи Ржавич-шу» «Разносчик молока Линерик, 14 лет» «Командир станции «Янусия» Заранира-да» «Сорванец Кириадок» Ровные ряды маленьких лиц, мелко написанных имён.

***

Не забыл ли кого из веятелей или строителей? Подводит память. Ещё раз перечитать надписи, подправить причёску у Магноли-шу, нос Наклира-ма. В арку просочился мальчишка в клетчатых штанах, изнутри раздался его ломающийся басок: – Прикиньте, тут тоже все без ушей, лол! Тиралик протянул через проход руку, выудил пацана за подтяжки и присел перед ним на колено, обхватив запачканное в сметане запястье. От внимательного взгляда мальчик потупился, с веснушчатого лица слетела вся удаль. И услышал: – Линерик, эти люди умерли, чтобы жили вы. Запомни их, хорошо? Мальчик хлопал глазами: – Сеньор, а откуда вы меня знаете? – Я всех знаю. Он поднялся, обвёл толпу взглядом: – Ну, здравствуйте, профессор Гапониус-да. О, донна Мерильди, всё в порядке с заколками? Нет-нет, только не начинайте! И вам привет, мастер Сапори-да. Вы поладили с сеньором Олигони? – Что вы, лорд, он стервец и шельма! – Отец Ныкатис-шу, как идёт торговля иконами? – Неплохо, да прокляты будут боги. – Зелень у вас свежая, донна Рателло? Ничуть не сомневаюсь. Конечно, зайду, сеньор Родериго, скучал по вашим булочкам… Чему-то удивлены, мастер Киранис-да? Многие горожане отступали, старались спрятаться за спинами других, не понимая, каким образом пришелец угадывает их имена. Неожиданно рядом оказался Доктор, незаметно протиснулся сквозь толкучку. Сосредоточенно посмотрел – и погрозил пальцем: – Тиралик-да, и не думай даже, что тебя использовали, да и выбросили в чужую песочницу. Я не представлял, каким именно получится результат, остальные – подавно. Если хочешь, – он вскинул подбородок, словно смотрел не на собеседника, а на нечто внутри, – хочешь – полетели со мной? Тебе будет скучно в Палатах, ты изменился, стал наполовину Повелителем Времени. Или больше чем наполовину. Или больше чем Повелителем Времени. – Здесь мой дом, – постарался улыбнуться Тиралик. – Почему бы и не здесь? А путешествовать не люблю. Я же – иллиноец, всё-таки. – Тогда пока, – просто сказал Доктор, засунул руки в карманы и направился к своему кораблю. Потом обернулся: – Да… Спасибо. Тиралик от неожиданности открыл рот – но так ничего и не смог ответить. Аника притулилась к дверному косяку будки и смотрела из-под чёлки настолько грустно, будто заплакала бы, если б могла. Помахав ей, Тиралик отвернулся, чтобы не видеть, как исчезает, появляется и исчезает навсегда вместилище его страхов, надежд, преступной любви и потери. Через десяток минут он заметил золотоволосую Полиссию-да, которая непрерывно рассказывала что-то о своём особняке с уникальной фигурой Синды-ли на фасаде. Кажется, приглашала погостить. Смотрела она так кокетливо, что сразу вспомнились годы ученичества, совместные прыжки с башни Библиотеки. – Донна, я не хотел бы вас стеснять и обязывать. Найду жильё где-нибудь в городе. – Извините за нескромный вопрос… На челноке вашем не было никаких знаков, вы женаты? Ах, Полли, всегда прямая, всегда в лоб! Тиралик усмехнулся, сплёл барочную жемчужину в форме полумесяца и прикрепил себе возле слуховой щели. Женщина обиженно на неё покосилась. Подошла Турандотина-да: – Лорд, если вы не хотите принять предложение матери, не соблаговолите ли быть моим гостем? Вот же плутовка. В тот же самый особняк приглашает, ну разве тут откажешь? Наконец-то позволив себе полюбоваться её изящной причёской, щедро подведёнными глазами и милой головкой с фамильным носом, Тиралик прошептал: – Тина, не зови меня лордом. Поехали.

***

Аника вбежала в комнату с камином, где по трём стенам висели оружие и гобелены, а четвёртой попросту не было. Опять без стука, но больно уж новость важная. – Грейн, Грейн! – Чего тебе? – Там… Если сжато, я сделала объёмную реконструкцию саркофага, который создал Тиралик. И знаешь, что видно, если посмотреть сверху? Угадай, в чьё лицо складываются все надписи и портреты? – Не имею понятия. – В твоё! Грейн махом вскочила из кресла, поглядела недоумённо. Фыркнула: – Чушь. – Пошли, проверим записи Техника, сама убедишься… – Тебе показалось, Аника. Либо по милосердию своему ты хочешь меня утешить. Тевтонка повернулась к огню и печально сказала: – Тиралик терпеть нас не может, его же перекашивало всякий раз, как он глядел в твою сторону. Считает себя оскорблённым и обманутым. Вряд ли мы с ним ещё увидимся; а жаль. Она помолчала, прошла в угол, к распятию, и опустилась на колени. Пробормотала: – Так и не принял он истинной веры, так душу свою и не спасёт. И начала молитву. Аника встала рядом, принялась старательно проговаривать слова.

***

Сидя перед компьютером в комнате разума, Инга обследовала микоризу. Окно было распахнуто, оттуда дул ледяной ветер, ноги уже окоченели, пальцы не гнулись. Ну вредители Грейн и Тиралик со своим «блиц-кригом»! Наломали дров, как вообще вся локальная вселенная Древа не развалилась? Ведь у Девочки-Которая-Учится единый, непрерывный таймлайн. После прохождения Пути её память сохраняется в фонаре, личность стирается и создаётся новая, которая потом опять идёт в мир. Но если Сима умерла – значит, цепочка прервана? Путь свой девочка не прошла, сохранять нечего. У неё осталось нерастраченное время жизни, собственный кусочек таймлайна. Можно ли просто вылечить Симу и вернуть в то же время? Тогда скандал с женой олигарха спадёт на нет: вот же сбитый ребёнок, живой и здоровый, о каком преступлении речь? И цепочка событий, на которую опирается изменение Вселенной, рухнет. Этой смерти нельзя избежать. Симу надо забрать, дать другую личность и подыскать условия внедрения, при которых она всё-таки сможет научиться готовить непревзойдённые торты. Начнёт Путь заново. Так как же оставить на месте все улики, чтобы следствие не усомнилось в совершённом преступлении? Тело не уберёшь… Инга схватилась за серёжку-лисичку, пытаясь сосредоточиться, но та оказалась ледяной, пальцы прилипли. Взгляд упал на силиконовый манекен – вчера его напечатала, взамен пропавшего. Точно! Надо сделать манекен и подсунуть следователям. Только не из силикона, а из нормальных костей и мышц, и судмедэксперты двадцать первого века все свои хроматографы сломают, но подделку от настоящего мёртвого тела не отличат. Кто там из девочек специализировался на создании гомункулов? Встряхнув мышку, Инга послала себя разыскивать нужные навыки среди фонарей. Ноги её тела взметали снежинки с тропы, и в шубке на рыжем меху было зябко. Лианы спали под белыми шапками, боковой проход зарос до пола сосульками. Операция по перемещению Вселенной отняла у Древа много энергии, и восстанавливать её придётся века. А может, всё замёрзло совсем по другой причине. Это предсказание Инга нашла на самой потёртой дискете Винтераксиса: когда Зимний друид победит Летнего, придёт Холод. По описанию Зимний очень походил на Грейн: «Он встанет весь в белом, глаза как лёд, и жалости нет в душе». Текст на родном языке лося, так что «он» может означать «она». У тевтонки и сюрко, и плащ белые… Хотя там же кресты чёрные, не совсем подходит. Ещё в файле было сказано, что Зимний принесёт смерть Девочке-Которая-Учится. Но разве Грейн способна погубить Древо? У неё и тела-то своего нет. Инга закутала щёки и нос тёплым воротником из длинного меха; мороз хватал за рёбра. Нет, так больше нельзя, пора греться! Она взмахнула шишкой, открывая портал в щебечущую, июньскую Москву, в Северное Тушино, и шагнула к летнему зною, помахала знакомому клёну. За кустами шумела ребятня – каникулы, детская площадка кипит. Четыре качели заняты, карусель превратилась в сплошное кольцо, визжащее разными голосами от скорости. На лавочке, покачивая коляску, пристроились двое: широкоплечий парень с русым бобриком и стройная девушка-спортсменка. Алексей что-то доказывал Юле, тыкал в шагомер. Ингу вдруг кто-то подёргал за балахон. Рядом стоял мальчик лет семи, белобрысый, глаза – светлые, отцовские. Штаны в песке, локти ободраны. Спросил со знакомыми питерскими интонациями: – Тётенька, а вы почему в шубе? Почему у вас снег на шапке? Вы кто, снегурочка? Она опустилась на колено, улыбнулась, поправила пареньку взлохмаченный вихор. Шепнула: – Сеида. Не ходи сейчас на карусель, ладно? – Но моя же очередь! – Пропусти. Давай лучше сделаем твоей маме подарок? Как насчёт сирени? – Да она отцвела. – Я тут место хорошее знаю, где не отцвела. Инга поднялась, взяла маленькую ладошку и потянула в сторону кустов, которые прямо на глазах выпускали метёлки фиолетовых бутонов. – Ого! – присвистнул мальчик, раскрыв рот. – Можно, я наломаю маме веточек? – Нет. – Инга показала на ободранные локти: – Упал, больно тебе было? Вот и кустику так же. Приведи лучше маму сюда. Когда пацан с призывными криками побежал к родителям, вызвала ростки и шагнула в зиму. Счастливчик Алексей, понятливый у него сын, и вырастет, станет космоинженером. Только отчего холодно так, словно пурга на душе свищет?.. «Да ну этого гомункула! Успеется найти», – решила Инга. Раз вселенная Древа ещё существует, значит, в конце концов удастся всё исправить, вернуть к жизни Симу и остальных. И пошла в тот коридор, который всегда обходила стороной, то ли стыдясь своего давнего поступка, то ли попросту не желая бередить память. Отороченные мехом сапоги стряхивали белые шапочки с кустиков брусники, мёрзлый мох рассыпался под острыми и загнутыми носами. Запорошённые снегом лианы толщиной в руку, казалось, всегда обвивали стену с тремя фонарями; но это не так. Между двух фонарей пролегал след узкой, давным-давно затянувшейся трещины. Инга принялась подбирать коды к секретному замку. Задавая программу на своей шишке, Винтераксис так задумал, чтобы пароль генерировался случайно, и открыть место упокоения старого друида не мог никто, в том числе сам лось. Однако не зря же столько копалась в его хакерском опыте? Есть код! Дала ментальную команду… Фонари медленно, но верно начали разъезжаться в стороны. Открылся узкий проход, оканчивающийся тупиком. Инга пошла вперёд, протянула окоченевшие ладони к единственному светильнику, тёплому от живого огня внутри. Он погас. В комнате её разума возле книжных полок появился гость. Винтераксис принялся оглядываться, присев и прижав уши. – Пурр, Инга? – Лось выдохнул с облегчением. – Осознала, что без моей коллекции никуда, и решила, всё-таки, взять? Подозрева-ал, что тем и кончится. Фыркнув невесело, насупился, исподлобья посмотрел на операционный стол. Спросил грустно: – Чем резать-то меня будешь? Серп изничто-ожила, блондинка. Нерешительно переступает с ноги на ногу, руки за спину сложил. Ожидает, что сейчас его сожмёт огромная рука, кинет на лопатки, а щуп скрутит конечности, и начнётся жуткая операция без наркоза, долгая, превращающая ментальное тело в красный остов, который, однако, не способен умереть или отключиться. Много раз сам такое проделывал, и не видит другой участи для себя. Однако не воет, не дрожит – вот же крепкие нервы! Невольно навернулись слёзы. Инга подошла к лосю – и обняла его. Тёплый, плюшевый, только плечи острые. Он застыл от неожиданности, похлопал по спине: – Ну-у, будет тебе плакать. Надо так, иначе ведь не переда-ашь склонности и таланты. Я не в обиде. Инга, пытаясь преодолеть рвущиеся всхлипы, отрицательно потрясла головой: – Нет… Понимаешь… Хочу, чтобы ты дальше занимался своими исследованиями, чтобы через фонарь всё можно было взять, без жертв и крови. С текучкой, варгами и микоризой я справлюсь, не отвлекайся на это. Ищи. Только чур, без вивисекции. Лось отстранился, удивлённо наставил уши: – Пурр! Придумала чего. Да разве два сознания в одном мозге уживу-утся? – У Аники с Грейн получается. Почему бы нам не попробовать? Я тут ближайшие шестьдесят три года буду планету кое-какую обустраивать, а одной скучновато. – Ты попа-ала! – Лось фыркнул. – Как тебя угораздило? Инга прыснула и принялась рассказывать. Когда закончила, Винтераксис казался поражённым: – Я был пра-ав, ты и есть Летний друид! Вот для чего такие силы – Вселенную двигать. Значит, это было зачем-то нужно Древу; правда, вря-ад ли мы узнаем, зачем. – Он огляделся: – Кста-ати, где твой прежний манекен? Он мне нра-авился. – Манекен? Да подевался куда-то, стоило мне зайти в ТАРДИС. Я в последнее время мало думаю о медицине, с друидскими делами разбираюсь. Но ты не кривись так иронично, новый препарат я зарегистрирую, точно! И маму заодно навещу. В ответ лось скептически закхекал.

***

Комната лучилась белизной, как поля утром после метели – ни стен, ни потолка, одно сияние. Рядом вытянулся голубоватый призматический пенал с прозрачной крышкой. Внутри виднелось жёлтое пластмассовое ложе – камера стазиса?.. Судя по трубкам и системам жизнеобеспечения, да. Каким образом получилось здесь оказаться? Грейн схватилась за свою грудь в оранжевом рабочем комбинезоне, ощупала сильные плечи, твёрдый пресс, острые колени. И лицо широкоскулое, и волосы каштановые. Выдохнула. Это же тело, её тело! Она снова живёт. Кто сделал такой королевский подарок? Или на небеса берут во плоти? Чистилище?.. С затаённым удовольствием Грейн рассматривала кисти рук, магнитные бутсы. Потрогав левую мочку уха, нащупала барочную жемчужинку. Но что случилось? Коралловый лес в сумерках, аметистовое вино. Тиралик делает предложение, потом соглашается бежать… Его неуклюжая попытка стереть гостью, смерч рекогеренции, адская боль… И – вспышка. Получается, кто-то забрал её из момента смерти? Дал тело? – ТАРДИС? – неуверенно позвала Грейн. – Ты, да? Ответ не прозвучал – возник в разуме водопадом образов и откровений, словно захлестнули воспоминания; но помнить такого она точно не могла. Всё виделось как бы сверху: девушка со страшной раной на бедре еле стоит, держась за шипастый ствол, остатки бального платья на ней перемазаны алым. Волны из щепок выше её роста, они накатывают с двух сторон. Девушка бледна от испуга и боли, но выпрямляет спину, пытается улыбнуться. Тут в стволе, на который она опирается, возникает синяя дверь – да это не ствол, а полицейская будка! Дверь распахивается, девушка падает внутрь. На траву вылетает медицинский манекен, довольно реалистичный, с внутренними органами и черепом в разрезе. Волны схлопываются. – Ты изъяла меня тогда из сознания Тиралика? – догадалась Грейн; хотя это было скорее привнесённое знание, чем догадка. – Ты предвидела события, но не дала им случиться? А после подстроила всё так, словно они произошли, чтобы не изменять таймлайн иллинойца. Она провела ногтем по колену, с наслаждением прислушиваясь к работе синапсов, вдохнула порциями прохладный воздух, сгребла волосы в горсть, пропустила гладкие пряди между пальцев. Жить – это чудесно, это затягивает. Но… – Я для тебя – ценный пленник, так? Тиралик способен управлять Древом. И он сделает любую глупость, лишь бы получить обратно свою жену. Но ты кое-чего не учла: имея тело, я могу самоуничтожиться. Легко. Мне для этого даже не надо глотать язык, только взорвать трон в разуме. Что терять бракованной копии? Однако… Чтобы ТАРДИС – да не учла чего-то? Вряд ли. Она даёт выбор. Кто перед смертью уговаривал Тиралика сбежать, завести домик на озере… – То была уловка, понятно?! – закричала Грейн. – Я вовсе не собиралась предавать девчонок и нашу цель! Но иллиноец сам должен был пройти испытание, переступить через жалость и соблазны. Иначе как ему одолеть Поход? Ты просчиталась. Ты не удержишь пленника, не получишь власть над всем Древом. Она перевела дух. Забытая радость – ощущать, как вздымаются лёгкие, как плечи напрягаются и натягивают ткань рукавов. Жаль, недолгая радость. Всплыл образ: Джон стоит за консолью среди исчезающих гобеленов. Говорит: «Если мы не научимся доверять друг другу, – тогда не то что за Вселенную не стоит браться, а даже скворечник перевесить». Домик для птиц?.. Но разве подобное было?.. Манера общения ТАРДИС обескураживала. Предлагает довериться? Похоже, не собирается использовать Грейн как заложника. Но к чему тогда спасать бракованную копию? – Да сама подумай – какого дьявола мне жить? Накапливать опыт и впечатления, что я никогда не смогу передать в Древо – зачем? Влачить существование в одиночку, без Тиралика. Без души, не смея даже обратиться за утешением к Пресвятой… Крышка камеры стазиса медленно двинулась вбок, как бы приглашая внутрь. Грейн помотала головой, смущённо фыркнула: – Сначала – роботы, теперь – я… Любишь ты, ТАРДИС, хранить отработавший своё хлам, от которого надо просто избавиться. Мастерская на Галлифрее, ряд тёмных ячеек-комнат, над каждой – значок «утилизация». – А, хочешь сказать – «я сама хлам, от которого пытались избавиться?» Грейн невольно засмеялась. Запрыгнув в камеру и устроившись на неожиданно мягком ложе, она вытянулась и положила руки на подлокотники. Крышка бесшумно встала на место, свет погас, и снизу начала пребывать тепловатая вязкая жидкость, окутывая невесомостью. В зале с гобеленами горел камин. Грейн хромала на правую ногу – бедро всё ещё ныло. Одолела ступеньки, завела походный орган, чтобы не скучать в тишине. Погладила вырезанных на спинке трона садовника с лейкой, развесистую яблоню. Усевшись, оглядела колонны, потолок, окно с выпуклыми стёклами. Пристроила больную ногу на низкую скамеечку и счастливо улыбнулась: наконец-то вернулась домой.

***

ТАРДИС материализовалась возле стены из стекла и металла, которая уходила и влево, и вправо, не позволяя ухватить себя взглядом, и терялась где-то в вышине под куполом. Да, он здесь, и уже на грани. К Центральному входу Приюта Милосердия шла аллейка из мускулистых фигур. Художник умело раскрасил их всеми оттенками бирюзового, и каждый, кто прилетел сюда впервые, начинал стучать по навигатору, доказывая ему, что не ставил адрес «нудистский пляж». По сравнению со статуями тщедушный охранник был словно садовый гном. Чтобы не отвлекаться на разговоры, Доктор махнул перед ним психобумагой. Охранник прислонился к своей будке, открывая и закрывая по-рыбьи рот. Что, интересно, он прочёл? «Главный проверяльщик Протектората Здравоохранения»? Обычно холлы больниц фонят тревогой, надеждой и радостью от встречи. Но не этот просторный зал. Ещё на подходе к зданию колыхалась серая пелена: покорное ожидание, привычный страх перед неизбежным. Внутри, несмотря на успокаивающие розовые тона, приветливую девушку, которая участливо улыбалась посетителям с ряда экранов, зелёные заросли вдоль проходов – несмотря на всё это здесь наваливался застарелый ужас. Доброжелательные послушницы в коричневых балахонах, махровые одноразовые тапочки для переобувания, мягчайшие пуфы – ничто не спасало от удушливого ощущения близкого конца. Сюда приходили умирать, сюда приводили родных, чтобы больше их не увидеть. Вспомнился Храм Древних на планете Аксолюс, где сотни жертв покорно стояли в очереди под вопли тех, до кого очередь уже дошла. Но где-то в районе третьего этажа мерцало совсем другое: ярость, острая боль, отрицание. Двое медбратов-кормителей попытались остановить Доктора, однако, прочитав психобумагу, застыли с таким же выражением, как и охранник. Надо будет взглянуть, что же они там видят… Но после, после. Лифты – для слабаков. Ну или для тех, кто незнаком с зайгонами и прочими любителями оборудовать в кабине телепорты и тайные ходы к собственным базам. Взбежав на третий этаж, Доктор промчался по арчатому коридору и вклинился в толпу местных медиков. Их коричневые халаты, безусловно, были практичнее белых – кровь не так видно. Спросил у ближайшей пухленькой целительницы: – Как он? Та вздымала бровки с выражением негодования и жалости. Даже не глянув, с кем разговаривает, ответила: – Всё напрасно, и мастеру Синаки-маци не удалось ввести обезболивающее. Невозможно работать с пациентом, у которого не отобрали челнок, – а тут разве отберёшь? Целительница посмотрела на Доктора, ища понимания – и всплеснула руками: – О боги всеблагие, кто вы? – Не выражайтесь, Фюрана-ма, здесь вам Последний Приют, а не бордель… – цыкнула на неё соседка, но тут же застыла, с изумлением взирая на живого галлифрейца. Толпа отхлынула; Доктор беспрепятственно прошёл к дверям, на косяке которых болтались гроздья светящихся нитей. Отодвинув эту неряшливую занавеску, он ступил на пряжу, неровно устилавшую пол. Беспорядочная паутина заплела потолок, свисала с него бахромой, окутывала кровать у окна. Капельницы напоминали лохматые чучела, а невысокая тумба – копну. На кровати металось гуманоидное существо, синяя кожа которого была сплошь покрыта уродливыми коричневыми наростами. Сзади подошёл самый отважный из медиков-кормителей. Доктор, не оборачиваясь, спросил: – Нарами-маци, это рак крови? – Откуда вы знаете моё имя?.. – растерялся тот и уважительно протянул: – Телепатия… – Нет, на двери была табличка «лечащий врач» с именем, а никто из вас не возьмётся отвечать за чужой участок. Рак? Кормитель пожал плечами: – Разумеется, рак. То же, что и у всех, обычно говорят «старость». Да и пора уже, сто двадцать один год, дочь его пару лет назад к нам поступила. Доктор, сдвинув брови, схватил Нарами-маци за халат, выдохнул: – И вы называете себя медиком, профессором?! Иллинойцы должны жить минимум до трёхсот! Тот всхлипнул: – Так то на «Янусии», где квантовой пыли нет… Пациент между тем прекратил метаться. Он вцепился потемневшими, как глина, пальцами в простыню, выгнулся, застонав, и прохрипел: – Прочь! Никаких лекарств. Я вам сказал, рекогерирую тут всё, если ещё раз сунетесь! – Но почему? – вкрадчиво спросил Доктор, подходя и раздвигая светящиеся узлы и нити над кроватью. Увидев это, Нарами-маци бросился вон. От его криков толпа за дверью рассосалась. Лежащий то жадно глотал воздух, то дёргал головой, то пытался сжаться в комок, чему мешали ремни, опутавшие по рукам и ногам. Бурые наросты на месте век и бровей не давали ему открыть глаза, на худом лице резко выступал римский нос. – Почему? – криво усмехнулся пациент и стиснул зубы. – Да эта глупая телесная боль хоть сколько-то отвлекает от той, что разрывает меня изнутри! Грейн… Я сам, сам… Он снова забился, ладони распахнулись, из пальцев ударили во все стороны нити. – Прочь! Прочь… Беспорядочные залпы резали бахрому – и повисали новой. Доктор отсиживался за тумбочкой. Он перебирал то, что удалось увидеть при близком сканировании: никаких признаков начала регенерации, ни следа артронной энергии. Тиралик просто-напросто умирает, со всеми своими способностями и двумястами с лишком линиями мышления. Удивительно. Почему Вортекс не убил иллинойца, не превратил полностью в Повелителя Времени – как уже бывало с людьми? Почему лишь расширил потенциал, и, словно насмехаясь, оставил обычным смертным? Уж не вклинилось ли тут каким-нибудь образом Древо? Но даже ТАРДИС не смогла определить вмешательство. Хотя в том месте, у Неизмеримого Разлома, сложно что-либо определить. Впрочем, как и вмешаться. Силы Тиралика иссякли, он обмяк – и снова сжался, застонав. Доктор поднялся из-за тумбочки, присел на край ложа и коснулся залитых потом висков над слуховыми щелями, слегка надавил, заставляя иллинойца расслабиться. Тот вытянулся, чуть слышно прошептал: – Это ты… Ты. Зачем ты пришёл… так поздно? Доктор улыбнулся сквозь горечь, объяснил: – Я не прихожу поздно или рано, только в уникальный момент времени, когда это возможно. – Да, конечно… Всё рас… рассчитываешь. Значит, осталось недолго мучиться? – Зависит от тебя. Зажмурившись, Доктор попытался отыскать в перепаханном болезнью мозгу иллинойца остов структуры. Заблокировать нейрорецепторы, повысить выработку дофамина и серотонина. Он с силой дёрнул пальцы, как бы вытаскивая из синего виска алую змею боли – и отбросил её за окно. Тиралик подался вперёд, затем рухнул обратно, с облегчением переводя дыхание. Держащие запястья и ноги ремни превратились уже в мочало, Доктор без труда порвал их. Затем помог иллинойцу подняться, сделать шаг, другой. Тот по-прежнему ничего не видел и путался в паутине, которую сам же и накидал, но шёл, пытаясь не упасть, крепко стискивая поданный локоть. В коридоре дело пошло легче, здесь цепляться было не за что. Однако силы окончательно оставили больного: чуть не валится, куда там – идти. Хорошо, сзади подбежал Нарами-маци с инвалидной коляской. За ним на почтительном расстоянии следовало пять медбратьев, но никто не задавал вопросов. Прижавшись к стенам, вдоль прохода выстроились кормители в землистых балахонах. Все молчали. Теперь пришлось воспользоваться лифтом. Доктору стоило огромных усилий держать телепатическое поле, чтобы избежать суматохи с документами, папарацци, ордой любопытных посетителей. Почётный член семи академий Тиралик-даци уходит из жизни – эта версия реальности уже сформировалась, главное, не мешать ей закристаллизоваться. Всё, что происходит сейчас, должно остаться видением, сплетней, городской легендой. Нарами-маци катил инвалидную коляску как во сне, но с широко распахнутыми глазами. В холле на экранах вместо участливой девушки выступал седовласый член Высшего Совета, судя по массивному золотому воротнику. Он вещал нечто пафосное о величайшей потере, о роли Тиралика-даци в начале строительства межзвёздного транспортника и пропаганде идей о покорении далёких планет среди молодёжи. – Именно ему принадлежит фраза, ставшая лозунгом нового поколения: «Если у тебя одна планета – у тебя нет планеты. Либо мы придём в космос, либо космос придёт к нам». Профессор говорил: «Иллинойцы больше не будут прятаться на задворках Вселенной, надеясь, что их не заметят и пощадят. Слабых добивают, со слабыми не считаются. Но мы заставим нас уважать». Доктор усмехнулся: молодец Тиралик. Галлифрей ещё не знает – он теперь не единственный центр притяжения во Вселенной, у него появился конкурент. Второй тяжёленький шарик, который не даст первому набрать слишком большую массу и продавить ткань реальности, уравновесит его. Следующей Войне Времени не бывать. Миновав весёленькие статуи у входа, они поехали к ТАРДИС. Голова больного безвольно свесилась вбок – его добивала не столько телесная немочь, сколько собственная судьба. Доктор чертыхнулся, взялся раздвигать ленты таймлайнов. Они свивались в узлы потуже, чем те, над смертным одром. Как бы не напортачить, ещё АНВ нагрянет… ТАРДИС распахнула двери, протянула навстречу коридор возможностей. Нарами-маци застыл; поднятые коляской блестящие пылинки замерли возле колёс. Взвалив руку Тиралика себе на плечо, Доктор отвёл его туда, где было больше шансов выжить, чем снаружи – и синие двери захлопнулись за спиной.

***

Тёмные и тёплые струи выталкивали наверх, расступались, отпускали скользить между бархатистых извивов, и снова подхватывали под спину. Обволакивало чувство лёгкости, ласкающей тишины, какая бывает только на высоте, в шаттле, далеко-далеко от Палат, когда летишь через океан, и лететь ещё долго, долго… Тиралик проснулся, но темнота не отпускала. Он ощупал повязку – искусственный шёлк, ряды абсолютно ровные, так соткать может только машина. Неужели всё не было бредом умирающего, и вокруг действительно ТАРДИС?.. Руки и ноги легко гнулись, как полвека назад, вдоль позвоночника разливалась забытая бодрость, и привычная, заскорузлая ломота в суставах отступила. Где боль? Где она, слуга и надзиратель? Стены тюрьмы рухнули, солёный ветер холодит грудь, зовёт лететь с ним наперегонки над морем. Не выдержав, Тиралик сорвал повязку; лампа резанула глаза. В одной длинной рубашке он висел посреди прозрачного цилиндра без торцов, как будто плавая в невидимой жидкости. Особое поле? Коричневые наросты по всему телу исчезли, пальцы стали синими и гладкими, как у молодого. Кто-то подошёл – знакомые, чеканные шаги! – встал рядом. Не может быть, показалось… – Рано, – с досадой обронила девушка. – Неужели сложно подождать ещё пару дней? Прикрывая лицо от бьющего света, Тиралик вгляделся в размытый силуэт: белый халат, высокая, плечистая, с тонкой талией и с грудью, едва приподнимающей ткань. – Грейн, ты… – Да, я – та самая, копия. Лежи, лежи, это восстанавливающая капсула, а ты ещё не вполне… Тиралик не дал ей договорить – выкарабкался, извиваясь, через дно цилиндра, и попытался обнять. Но вместо того упал: ноги совершенно не держали. Грейн подхватила и сказала строго: – Лезь обратно теперь, зачем геройствуешь? ТАРДИС стабилизировала связанные частицы в твоём теле, но чуть не каждую мышцу пришлось перебрать, чтобы избавиться от негодных клеток. Он встал прямо неимоверным усилием и всмотрелся в чёрные зрачки со льдисто-серым ореолом: совершенно такая же, юная и с горделивой осанкой, каштановые волосы убраны под косынку, на угловатых скулах золотится пушок. А на мочке правого уха – месяц-жемчужинка! Не в силах выдержать, всё-таки прижал к себе, вдохнул тот самый пряный запах, нащупал острую лопатку, желобок вдоль позвоночника. Ни за что не отпускать!.. Но сам отстранился: – Грейн… – Он мотнул головой, отчего комната закружилась. – Зачем это всё? Зачем Доктор снова позволил нам встретиться? Ты ребёнок почти, в правнучки мне годишься, а я… – Да, тебе сто с хвостиком. – Она усмехнулась. Точно так усмехнулась, загибая кончики губ книзу! – А Девочке-Которая-Учится – много тысячелетий, правда, не знаю, имею ли я теперь к ней отношение… Пошло всё к дьяволу. Попросим высадить нас в двадцать первом веке, возле Праги, ведь в большом городе легче затеряться. Я уже собрала фильтр восприятия, будешь как землянин. Пообвыкнем, рванём в Гданьск, отличный небольшой городок, со старой крепостью… – Домик у озера? – прошептал Тиралик одними губами, чтобы не спугнуть. Грейн решительно кивнула – даже прядь выбилась из-под косынки. Предупредила: – Учти лишь: у нас едва десять лет, моё тело на большее не рассчитано… Ей пришлось замолчать, отвечая поцелуям. Десять лет – слишком мало, чтобы тратить их на разговоры.