По спирали вниз

      Ровная гладкая труба своей окраской напоминала гусеницу махаона, ярко-зелёная с чёрными поперечными полосками и маленькими жёлтыми пятнышками внутри этих полосок. Она неспешно скользила мимо тех, кто находился внутри, со скоростью гусеницы.       А когда Банохи, Вирке и Печенька В Попонке на руках у Вирке вывалились из этой трубы-гусеницы, то оказались на лугу. Вокруг простирался идеальный пейзаж, как с фотографий на заставке старинных компьютеров. Идеально очерченный изгиб холма, ярко освещённый полуденным солнцем, выделялся своим безупречным зелёным покровом на фоне голубого неба. По склону холма маленькие белые барашки прыгали, как лани, поднимаясь высоко в небо, и барахтали в воздухе ногами.       Что ты думаешь о жизни? Что ты думаешь о смерти? Что ты думаешь о детях? Что ты думаешь о Боге? Барашки выкрикивали вопросы звонкими голосами, но было не ясно, кому они предназначаются? Ждут ли они ответы на свои вопросы?       — Где мы на этот раз?       — Не знаю…       — Голос сниже молчит. Вирке, разве это не странно?       — Хм…       Что ты думаешь о жизни? Что ты думаешь о смерти? Что ты думаешь о детях? Что ты думаешь о Боге?       — Что ты думаешь, а, Вирке?       — Хочешь знать, что я думаю? Есть такое кино «Четыре свадьбы и одни похороны». Я понятия не имею, о чём оно, но меня не покидает мысль о названии. Как думаешь, сколько свадеб и похорон человек может посетить без особого ущерба для себя? Может быть, ответ именно в названии этого фильма? Всего одни похороны и всего четыре свадьбы?       — А потом что? Всё?       — Конечно, все люди разные, со своими особенностями и обстоятельствами, поэтому нельзя говорить слишком однозначно и категорично. Но знаешь, Банохи? Это вполне может быть близко к истине. И свадьбы, и похороны — это слишком тяжёлые испытания и с каждым разом всё чаще посещают мысли: только бы никто не умер, только бы не пришло приглашение на свадьбу.       — Ну…       — Четыре раза.       — Что? Что «четыре раза», Вирке?       — В жизни человека похороны были четыре раза. И знаешь, что? Человек не помнит ничего. Всё-таки человеческая память удивительна. Не осталось воспоминаний о тех, кто умер. Ни лиц, ни тембра голоса, ни характерных жестов. Нет никаких воспоминаний о тех самых последних минутах прощаний. Всё, что осталось в памяти, это четыре фразы: «да на кого ж ты нас покинул», «если кто-нибудь из вас совершит самоубийство — не прощу», «лучше бы бабушка умерла», «я похоронил его за гаражами». Вот и всё.       Повисло молчание, и только барашки, которые успели ускакать вдаль, продолжали выкрикивать одни и те же вопросы. Что ты думаешь о жизни? Что ты думаешь о смерти? Что ты думаешь о детях? Что ты думаешь о Боге?       — Что я думаю о Боге?       — Ты можешь не отвечать, Вирке. Мне кажется, что не обязательно отвечать.       — Мне просто вспомнилось… Когда человек был маленький. Как-то раз в новогоднюю ночь вместе с родителями вышел на улицу, чтобы посмотреть салют. Там были большие ледяные цифры наступающего нового года, а рядом с ними стоял Дед Мороз. Настоящий. Он стоял спиной к человеку рядом с обычными людьми и, кажется, разговаривал. А потом повернулся и опрокинул в себя стопку водки. Это было ясно, потому что в руке он держал бутылку. Дед Мороз был пьян, он был так же отвратительно пьян, каким часто бывал сосед, живущий рядом с человеком…       — Фу, это мерзко. Но при чём тут Бог? А, Вирке?       — При том, что если бы у Бога был костюм, по которому его можно было бы сразу определить, то непременно нашлась бы какая-нибудь мразь, которая в костюме Бога делала какие-то ужасные вещи, вот такие, как Дед Мороз, не обращая внимания ни на кого, и даже не задумываясь о том, что делает…       — …       — …       — Мне хочется защитить тебя, Вирке. Спрятать от всего плохого. Но ты же знаешь, что ни во внешнем мире, ни во внутреннем мире не может быть мира. И убегать от всего мы тоже не можем. Нужно быть стойкими.       — А я хочу мира. Не везде, а хотя бы во внутреннем мире.       — Ты плачешь, Вирке?       — Нет…       — Возьми бумажные платочки.       — Спасибо.       — Пойдём? Так и не понятно, где мы оказались… Печеньку В Попонке не раздави.