cold feet

cold feet выражение используется в случаях, когда человек теряет уверенность в себе, проявляет страх и нерешительность

Минхо девятнадцать, когда он впервые встречает Джисона. Ему девятнадцать, и он танцует так, будто в последний раз. Ему девятнадцать, и он никогда не влюблялся. Джисону семнадцать, и внутри него тревога, а снаружи – маска высокомерия. Ему семнадцать, и он чувствует приливы ненависти к себе всякий раз, когда в голову не приходят идеи для новой песни. Ему семнадцать, и он никогда не видел никого красивее Минхо. Минхо никогда не влюблялся, но понимает, как это обычно бывает у других. И он – возможно, даже задолго до самого младшего, – понимает, что Джисон влюблен в него. Но вместе с осознанием приходит тепло в груди, и вот тут понимать становится сложнее. Поначалу его легко игнорировать. Поначалу легко притворяться, что это Джисон влюблен в него, а не наоборот. Но иногда, когда младший переплетает свои пальцы с его, ему начинает казаться, что солнечный свет внутри вот-вот разорвет его. И так наступает медленное и неизбежное осознание того, что он испытывает то же самое. Да настолько сильно, что начинает казаться, что избавиться от этого чувства уже попросту невозможно. Минхо уже двадцать три, и он влюблен в Джисона с той самой минуты, как тот, несмотря на невыносимое напряжение, перед директором и несколькими камерами, направленными только на них, взял его за руку и помог справиться с рэпом.

* * *

– Хен, – сонно говорит Джисон, почти уткнувшись ему в шею. Минхо чувствует, как по спине пробегает легкая дрожь, от затылка и до лопаток, а сердцебиение отдаёт где-то в горле. – М? – хмыкает он в ответ, упрямо не отрывая глаз от ноутбука, лежащего на бедрах. – Ты веришь в параллельные вселенные? Минхо делает паузу, вяло отвлекаясь от фильма. – Что? – Ну, просто, – начинает Джисон, теперь более настороженно, – Что, если существует мир, в котором, у меня, например, три кота, а у тебя – нет? Они часто говорят, что понимают друг друга с полуслова, но иногда… – Ты о чем? – спрашивает Минхо, не совсем понимая. – Не знаю, – отвечает младший, – Просто мне интересно, есть ли что-то, что в любой из вселенных остается неизменным. Минхо на секунду колеблется и уже чувствует, к чему ведет этот разговор. – Что, например? – Например… – начинает Джисон, немного сдвигаясь, чтобы посмотреть на него. Например, мы с тобой. Выражение его лица говорит о том, что он будто бы вот-вот переступит невидимую грань. Будто он собирается пересечь черту, проведенную ими же много лет назад. Джисон изучает его лицо, и Минхо уже знает, что он сейчас скажет. Но он не будет подавать виду. – Например… – пытается Джисон, – Ладно, ничего. Сердце болит так, словно его сжимают и медленно выдавливают из него жизнь. И такое случается часто. Слишком часто. Они заглядывают за край стены, воздвигнутой между ними, чтобы держать их на безопасном расстоянии, стоят рядом, смотрят друг на друга, уже готовые сделать шаг, но секунда, и они отступают. Снова, и снова, и снова.

* * *

Ноги мерзнут, а в груди тепло, и сердце от счастья заходится в бешеном ритме. Они с Джисоном идут по красиво освещенной улице одного из районов Сеула. Кончик носа младшего покраснел, будто краской обмазали, и Минхо, чувствуя непреодолимое желание почувствовать холод, исходящий от чужой кожи, еле сдерживается от того, чтобы ткнуть в него пальцем. – Закажем суши? – спрашивает он больше ради того, чтобы прервать пусть и уютную, но тишину. – А? – Джисон склоняет голову, будто ему требуется пара секунд, чтобы до него дошел вопрос, – О, да! Давай. Какой же, черт возьми, милый. Не проходит и получаса, как Минхо смотрит на него через стол и замечает, как его щеки увеличились в размерах. Он не может сдержать смеха при виде этого, и в итоге смеется еще громче от того, как Джисон, подняв голову, непонимающе дуется. – Хватит быть таким милым, – говорит он, все еще пытаясь перестать хихикать. Джисон, уже привыкший, только хмыкает. Минхо снова смеется, когда тычет ему в щеку палочкой, а Джисон пытается ее укусить. Этот счастливый момент – а можно ли назвать это свиданием? – замирает в памяти и превращается в заветное воспоминание в самом потаённом уголке его сознания. Он понимает, что ему нужны такие моменты. Этого мало, но его бедному сердцу, страдавшему все эти долгие годы, нужно хоть что-то.

* * *

С тех пор, как Минхо увлекся готовкой, парни не дают ему покоя, то и дело прося приготовить какие-то из своих любимых блюд. И сдается он чаще, чем хотелось бы признать. – Жаль, что ты не умеешь печь, – говорит Джисон, радостно пережевывая маленький кусочек мяса, который он дал ему на пробу, – У нас было бы целых два кота, которые постоянно готовят нам сладости. Хотя… тогда у нас были бы проблемы с зубами, поэтому… Джисон говорит глупости, но, наверное, так и есть. Минхо уже едва ли сдерживает влюбленную улыбку, а поэтому даже не смотрит на него. Ему не нужно смотреть на него, чтобы знать, что он, как и всегда, сидит на краю столешницы, расслабленно болтая ногами. Минхо не знает, что заставляет его открыть рот и подыграть: – И я был бы твоим любимым котом? – Еще спрашиваешь, – отвечает Джисон, будто этого вопроса он и ждал, – Конечно, ты ведь мой малыш. Минхо чувствует, как уши яростно покрывает румянец, и он по-прежнему не решается посмотреть на него. Из-за спины доносится знакомый сдавленный смех, и, похоже, Джисон, и не глядя, прекрасно знает, какой эффект произвели на старшего его слова. – Не то чтобы конкуренция была такой уж жесткой, – отвечает Минхо, надеясь, что голос звучит как обычно. – Как грубо, – кричит Феликс из гостиной. Ой. На этот раз, когда Джисон смеется, Минхо, как бы сильно ни старался, не может не засмеяться следом.

* * *

Минхо никогда никому не рассказывал о своих чувствах к Джисону. И иногда, когда ему кажется, что они превращаются в непреодолимую силу, которая вот-вот поглотит его заживо, он думает, что было бы неплохо. Но кому он может рассказать? Ему не особо нравится идея беспокоить этим парней, просто потому, что у них полно и своих проблем, да и то, что он влюбился в участника собственной группы – такая себе новость дня. Они не должны нести это бремя вместе с ним. И, рассуждает он, зачем ему им что-то рассказывать, когда они и так все видят? И, когда он, неся в руках два стакана с американо со льдом, идет к маленькой студии, он не может перестать думать об этом. Его планы уберечь их (Джисона) от переутомления немного откладываются, потому что дверь открывается, а внутри он видит только Чана с Чанбином. Джисона нет. – Он уже ушел домой, – говорит Чан, – Всё никак не мог сосредоточиться. Минхо хмыкает и бросает взгляд на настенные часы. Почти два часа ночи. – Значит, я опоздал, – он вздыхает – немного драматично, чтобы дать им понять, что он шутит. – Ну, да, зачем тебе мы с Чаном, – усмехается Чанбин и снова в его глазах этот чертов блеск, который появляется всякий раз, когда он говорит о них с Джисоном. Минхо сердито смотрит в ответ и плюхается на диван. Отхлебнув кофе, он открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же передумывает. – О чем думаешь? – спрашивает Чан, наполовину обеспокоенно, наполовину удивленно. – Поболтаем? – хихикает Чанбин, – О мальчиках. Минхо ставит оба стакана на пол, закрывает лицо руками и скулит. – Ладно, – говорит он, подняв взгляд в потолок. – О боже, – шепчет Чанбин, будто больше всех ждал этого разговора. – Джисон? – спрашивает Чан, потому что, ну… кто еще? Минхо ложится поперек дивана, кладет голову на подлокотник и складывает руки на животе, будто бы на сеансе терапии, в который этот разговор и грозит превратиться. – А кто еще? – отвечает он, упрямо уставившись в потолок. Наступает пауза, во время которой Чан с Чанбином что-то тихо говорят друг другу, и Минхо ничего не остается, кроме как просто ждать. – А что… – начинает Чан, – Что насчет него? – У него слишком классная задница, она меня отвлекает. Еще одна пауза, затем – смех Со. – Ради всего святого. – Он это сейчас серьезно? – спрашивает Чан, видимо, сам у себя. – Серьезно! – почти кричит Минхо, приподнимаясь на локтях, – Ну, ладно, отчасти. На дворе уже ночь, и он так устал, что их настороженные взгляды уже начинают раздражать. – Заткнитесь, – ворчит он, ложась обратно. – Мы ничего и не говорили, – говорит Чанбин, а Чан только вздыхает. Он не знает, что именно, но что-то явно меняется. Беззаботная атмосфера растворяется и заменяется чем-то тяжелым, и Минхо готов поклясться, что чувствует, как что-то опускается ему на грудь и давит всё сильнее и сильнее. – Ты ведь понимаешь, что все в порядке? – говорит Чан мягким, успокаивающим голосом, – Все в порядке. – Нет, – Минхо кашляет, чувствуя ком, засевший в горле, – Это неправильно. Чан издает тихий, огорченный вздох и подкатывает свой стул к дивану, а затем склоняется над ним и заключает в объятия – Минхо вцепляется в его плечи и утыкается лицом в шею. – Я знаю, мы постоянно говорим, что любим друг друга и всё такое, но, – о нет, вот и слезы, – Этого не должно было случиться по-настоящему. – Думаю, – начинает Чанбин – все следы поддразнивания в голосе исчезли, – Думаю, компании иногда просчитываются в таких вещах. Минхо издает короткий смешок. – Что я пытаюсь сказать, это то, что, держу пари, ты не единственный. Конечно, не единственный. Это случается сплошь и рядом, но сейчас, когда он плачет, уткнувшись Бану в плечо, его это мало волнует. Холодная, но нежная рука, покоящаяся на его шее, будто бы медленно освобождает его от болезненных и так отчаянно сдерживаемых всё это время слез, погружая его обратно в реальность и вырывая из мира, в который он позволил себе поверить. – Не важно, – говорит Минхо, как-то слишком спокойно вытирая слезы рукавом, – Это ничего не меняет. Он расслабляется на диване и изо всех сил пытается игнорировать чужие встревоженные взгляды. Это не имеет значения. Это ничего не меняет. Нечего менять.

* * *

Джисон прижимается щекой к его плечу, на обратном пути в общежитие превратившемуся в подушку. Минхо хочет поцеловать его каждую гребаную секунду, но в такие моменты, как этот, когда все вокруг тает, и они остаются вдвоем в своем маленьком мирке, это желание превращается в потребность, а та, в свою очередь, в жгучую боль. И это чувство уже так знакомо, что почти успокаивает – годы научили его принимать даже те моменты, которые делают ему больно, ведь они напоминают о том, что он правда любит Джисона. Но, если честно, в напоминании он не нуждается. Вряд ли он когда-либо сможет забыть об этом. Джисон не просыпается, когда он проводит пальцем по его слегка надутым губам. Каждый уличный фонарь, мимо которого они проезжают, заставляет блики теплого света скользить по его волосам и коже, на секунду окрашивая их в золотистый цвет, а затем исчезает за пределами досягаемости. Минхо никогда не позволяет себе заходить дальше дозволенного, но, черт, как же он хочет этого. Он загадывает желание за желанием, надеясь, что всё волшебным образом изменится, что никому из них не придется рисковать и пересекать и без того тонкую грань. Он хочет… – Выглядишь так, будто сейчас расплачешься. Он поднимает глаза и вспоминает, что они с Джисоном не одни. Все остальные спят, и только Сынмин, сидящий впереди, нет. Ему, наверное, неудобно из-за уснувшего на его плече Хенджина, но он все равно поворачивается, чтобы посмотреть, что происходит в задней части машины. Минхо не отвечает, и причина в том, что да, он и правда вот-вот расплачется. Он слишком долго сдерживался, целый день, если точнее. Да, Джисон, бывает, именно так на него и действует. Его молчание, видимо, встревожило Сынмина, потому что тот тут же пытается развернуться еще сильнее, а выражение его лица становится как никогда серьезным. Зрение затуманивается, и Минхо на мгновение искренне этому удивляется, и только потом понимает, что горящие дорожки, образовавшиеся на его щеках, – это слезы. Ему больно, и он от всего сердца проклинает всех, кто говорит «поплачь – легче станет». – Минхо… – в голосе младшего проскальзывает нотка паники, и от этого становится только хуже. – Ничего страшного, – хрипя, врет он сквозь зубы, – Не волнуйся, Сынмин. Только вот тот волнуется еще сильнее, но знает, что лучше не давить на Минхо, когда он об этом просит. Он бросает на него взгляд, который говорит намного больше, чем хотелось бы, а затем переводит его на Джисона, крепко спящего на его плече. – Он любит тебя, – говорит он. Они оба смотрят на Хана, наблюдая за тем, как желтые огоньки танцуют на его коже, – Ты ведь знаешь? Это самый глупый вопрос, который ему когда-либо задавали. Конечно, знает, он ведь не слепой. – Да, – шепчет он, потому что нет смысла пытаться убедить кого-то, кто и так знает правду, в обратном, – Правда знаю. Но это не имеет значения.

* * *

Он давно понял, что их чувства всегда были взаимны, он в этом уверен. В чем он не уверен, так это в том, что Джисон это тоже понял. И от этого только больнее – знать, что единственное, что мешает им превратить их дружбу в нечто большее, – это они сами. Но, может быть, просто может быть, так будет лучше. Минхо по-настоящему гордится своей выносливостью, но даже она иногда ослабевает рядом с Джисоном. И когда они прижимаются друг к другу, лежа в его постели, спрятанные за занавеской, становится просто невыносимо. – От тебя так приятно пахнет, – шепчет Джисон, дыханием опаляя его ключицы, – Это нечестно, фебриз так обычно не пахнет, как у тебя это получается? – У меня всё получается, – Минхо издает смешок, – Ты ведь знаешь. Джисон сдвигается так, чтобы посмотреть ему в глаза, едва касаясь кончика его носа своим. – Всё? – спрашивает он, – Точно всё? А как насчет нас с тобой? Хуже всего вот что – и у них бы всё могло получиться. У них всё может получиться. Не зря ведь они называют друг друга родственными душами. Они подошли бы друг другу, как долгожданное солнечное тепло раннему весеннему дню. Как теплый дождь сухой траве в самый разгар лета. Так… так, будто так и должно быть. Но это не так просто. Они не просто Минхо и Джисон – они Ли Ноу и Хан – всеми любимая парочка, но только лишь на камеру. Он сказал себе, Чану, Чанбину и всем, кому посчастливилось услышать, что всё это не имеет значения, потому что это тупик, но… Это было бы так… просто – взять и остаться здесь, рядом с ним, пока все спят, и влюбляться в него все сильнее и сильнее с каждой секундой. – Я не знаю, – наконец, признается он. Легко, едва ли ощутимо – чужие губы скользят по его шее и исчезают еще до того, как он успевает осознать, что это, оставляя его в еще больших сомнениях. * * * Минхо – ужасный лжец. Это простой факт жизни, и любой, кто хоть раз видел, как он пытался лгать, подтвердил бы его. Он тут же начинает заикаться, уши краснеют, и он не может посмотреть человеку в глаза. Однако, он не так плох в том, чтобы лгать самому себе. За это ему вряд ли дадут медаль, но в моменты, когда у него получается обмануть самого себя, он думает, что ему и этого достаточно. Для того, как Джисон то и дело отпускает глупые шутки только для того, чтобы заставить его смеяться вместе с остальными в комнате, – тоже. И достаточно для того, чтобы быть его лучшим другом. Он, безусловно, умеет лгать самому себе лучше, чем другим людям, но факта это не меняет – он всё же лжёт. Существует длинный список негласных, но очевидных правил, которые приходят вместе со становлением айдолом. И Минхо ничего не хочет больше, чем выбросить его куда подальше и делать все, что он, черт возьми, хочет, потому что сдерживать себя просто не в его характере. Но, к несчастью для него, этот проклятый бесконечный список существует, и иногда ему кажется, что он висит прямо у него над головой, будто шантажист, владеющий его самым большим секретом. Джисон ненавидит спать один, и иногда по ночам он пробирается к нему в постель, и обычно Минхо спит в одном белье. Он это знает, а потому, не говоря ни слова, снимает футболку, а затем и спортивные штаны, отбрасывая их в сторону и не обращая внимания на то, что они летят куда-то под кровать. Прячась под одеялами за занавеской, ограждающей их от остального мира, они так близко, как никогда раньше. Прижимаясь друг к другу, они дышат одним воздухом. Кожа к коже, и ничто, кроме них самих, их не сдерживает. Так близко, но так далеко. Излишне говорить, как уязвимо чувствует себя Минхо, зарываясь носом во впадину его ключиц, пока младший обнимает его крепче. Он чувствует, как холодные ноги младшего касаются его собственных, но остальная часть его тела теплая. Бесконечно теплая. – Я люблю тебя, – голос Джисона низкий, едва громче шепота. Он говорит, губами касаясь его волос. Дыхание Минхо дрожит на выдохе. Он говорил это раньше, бесчисленное количество раз. Но сейчас, когда они вдвоем одни, в темноте, всё иначе. Слова имеют вес, который им иметь не позволено, и боль, которую Минхо чувствует в ребрах, так приятна, что он не может сказать в ответ ничего, кроме правды: – Я тоже люблю тебя. Ведь лжец из него всегда был ужасный. Они ничего больше не говорят, просто прижимаются ближе, и ближе, и ближе. Потому что им всегда будет мало.