Неприкаянный

      Мидория открывает глаза и в слабом свете разглядывает очертания ранее снятого дома с широким окном во всю стену, за которым сейчас ночь пытается напугать маленьких детей своей неизвестностью. Он цокает, когда осознаёт, что не может вдохнуть воздух полной грудью, от чего она адски надламывается, и потихоньку начинает вдыхать тонкую струю кислорода. От этого движения, рядом лежащий, уткнувшийся головой и только задремавший Шинсо приподнимает голову, впиваясь взглядом в живые зелёные глаза любимого. Единственного и любимого человека, которого чуть не потерял несколькими часами ранее. Изуку кряхтит, понимая, что не может приподняться, а Шинсо тут как тут аккуратно берёт его руку в свою, сам потянувшись к его лицу, чтобы слабо поцеловать в голову. — Изуку.       Так много хочется сказать. Хочется кричать о своей боли. Миллион раз извиниться и миллион раз обвинить. У Шинсо губы дрожат, и Мидория поднимает указательный палец, слабо проходясь по ним, вспоминая всё, что произошло с ним. Болеющая грудь не даст забыть произошедшего ещё долго, да и вообще, хорошо, что его смогли зашить вообще, ведь Шинсо вонзил нож глубоко, ещё бы парочка миллиметров, и каюк. Ладонью обхватывает нежно щёку своего детектива. Ты всё-таки остался. Ты останешься со мной навсегда. — Я люблю тебя, — выдавливает из себя на издыхании Мидория, начав кряхтеть после сказанного от недостатка воздуха.       Это должно навсегда приклеить к себе ощущающего вечную вину и тревожность детектива. — Я тоже тебя люблю, Изуку… — стирает подступившие слёзы Хитоши, вцепившись губами в покалеченную кисть Мидории, выцеловывая нежно каждый имеющийся там шрам.       Это заставляет голову Деку закружиться, он снова закрывает глаза, ощущая разогревающую любовь на себе. — Изуку… я так люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя… Ты для меня всё. Только ты даёшь мне всё то, что заставляет чувствовать меня живым.       Шинсо не знает, насколько это больно, когда ножевое лезвие рвёт кожу, царапает кость и задевает селезёнку, но вполне себе знает боль от прозрения собственной беспомощности, как бы сильно ни старался тянуть всё одному. Знает, как саднит сознание от одного лишь представления остаться одному, потеряв Мидорию, который ненавидит весь мир и принимает рядом всё это время лишь одного человека, сказав однажды, что он — особенный. Шинсо забыл об этом, похоронил в памяти, в попытке вырваться в мир и заставить его принять себя; но мир всегда в движении и совсем не важно ему — одним человеком больше, одним меньше. В груди всё сжимается, Хитоши сильнее обнимает своего Мидорию, которого хочет всегда видеть рядом; ведь только с ним есть чувство сытости обыденностью.       Деку гладит мягкие и растрёпанные волосы детектива, пуская пальцы меж прядок, наматывая их и медленно отпускает, успокаивающе мнёт подушечками пальцев саму кожу. Размеренно вздыхает и выдыхает, довольно улыбаясь, окидывая взглядом, как в бок упирается голова любимого, что не увидит его коварной улыбки, означающей однозначную победу. Деку понимает, что Шинсо теперь точно никуда не уйдёт. И что теперь с ним можно делать вообще что угодно, раз он уже признал для самого себя, что без Деку он никуда. Не то чтобы Деку прямой садист, но иногда и он питает сильное желание насытиться чувством превосходства, почувствовать себя не просто самым главным человеком в своей жизни, но ещё и в чужой.       Часто люди сами выбирают быть несчастными, ибо быть несчастным и одинаковым постоянно гораздо легче, чем постоянно расти, на что требуется немало приложенных усилий и работы над собой. А многим людям просто неудобны перемены, все боятся нового и неизведанного, и зачастую жертвы выбирают остаться в клетке, что ежедневно пополняют всем необходимым к жизни, чем распахнув крылья улететь в неизвестность, названную свободой. Деку закрывает глаза, продолжая ворошить фиолетовые волосы, а улыбка становится более роковой от одного очень непримечательного воспоминания. — Прочь отсюда, — капитан Шота грубым, но тихим тоном просит Мидорию удалиться куда-нибудь да подальше.       Мужчина взволнованным и грозным взглядом пронзает стоящего в тени и безумно лыбящегося Деку, который медленно делает два шага вперёд, раскрывая глаза всё шире и шире. — Зачем ты следишь за нами, полицейский, а? Ты не выкупаешь последствий? — Изуку надул губы и склонил голову вбок. — Последствия зависят от твоих ответов… Разрешаю немного подумать, хотя, раз ты всё-таки вцепился в мой след, то думать ты точно умеешь. — Убирайся вон и не смей трогать мою семью, — Айзава встал с кресла и увидел, что маньяк не шутит, демонстративно облизывая дуло пистолета. — Какой же ты мерзкий, — цокает Шота, не сумев сдержать своих искренних чувств к этому ублюдку, которого пытается найти вся страна уже как полгода. — Ты думаешь, что он грязный, да? Не грязнее, чем кровь надоедливых людишек, в которой он иногда измазывается, ради помощи на благо общества, но ты можешь не беспокоиться, я всегда тщательно очищаю его от людской грязи! — Деку еле сдержался, чтобы не залиться хохотом.       Была глубокая ночь, Деку, по крайней мере, запомнил, что синие электронные часы показывали «02:49». Кабинет был тёмный, и Изуку видел всё в нём только от света приглушённой настольной лампы и экрана ноутбука, который вот-вот должен был погаснуть. — На что же ты, собака-ищейка, рассчитываешь, всё это время выслеживая моего приятеля? — Изуку клацнул зубами, не отводя взгляда от капитана полиции, что встал, как вкопанный, боясь пошевелиться, чтобы не спровоцировать маньяка на новый грех. — Деку, отпусти его. Он не заслуживает быть твоей жертвой, он заслуживает гораздо лучшей жизни. Ты — мразь, недостойная этого мальчика, ты закрываешь ему солнце, гасишь его, как свечу, которую накрывают стеклянным куполом… Прошу, отпусти его. Отпусти его, и я забуду о твоём поиске, передав дело другим. Ты сможешь дальше бесчинствовать, я клянусь, что отпущу тебя, только… отпусти Хитоши. Он не заслужил этого дерьма.       Деку закатил глаза, разочаровавшись в сказанном. Всё понятно. Значит, он действительно тебе настолько дорог. Настолько тебе дорог, что ты решился на столь бесшабашный шаг — забыть о моих поисках. Я… недоволен. Я крайне недоволен!       Айзава был слишком привязан к Шинсо, и осознавал, как теряет его день за днём после случая с похищением, где Деку заставил его стать своим. Мужчина слышал от своего подопечного отговорки и упрёки, что не хочет, чтобы за ним приглядывали, и что он мечтает стать более самостоятельным; видел, как он начал отдаляться от всех в полицейском участке; заметил, что иногда Шинсо приходил на работу даже более воодушевлённый, а иногда более раздосадованный, и решился начать слежку.       Результаты поразили, огорчили, разочаровали. Шота печально поглядывал на своего юного стажёра всякий раз, когда тот увлечённо корпел за компьютером, разбирая необходимые архивы по частям, в нервном трансе кусая шариковую ручку или на худой конец, свои ногти. Шота был ошеломлён новостью, что стажёр-полицейский и сбежавший, поехавший на всех парах психопат, а временами и террорист, — любовники. Для капитана полиции это было каким-то чёрным сюрреализмом, сначала он некоторое время отходил, а потом просто не знал, как подступиться к Шинсо для разговора об этом.       Айзава не собирался поливать Хитоши грязью, ведь мог понять чувства одинокого и брошенного ребёнка в полной мере, ознакомившись с его характеристикой из детского дома и полицейской академии. На сердце лежала тяжесть от невозможности повлиять на ситуацию, поэтому он не нашёл ничего лучше, чем собрать как можно больше материала, чтобы в один момент полностью раскрыть глаза и надавить на чувство стыда. Да, это было бы жестоко, но, вероятно, вполне подействовало бы, особенно вкупе с поддержкой от наставника, который бы не стал давить на вину, а лишь попросил отступить и вернуться в нормальную жизнь. Айзава был готов защищать его до последнего.       Но на горизонте, в собственном доме в одну ночь объявился чрезмерно ревнивый и ненормальный Изуку Мидория, желающий присвоить Шинсо Хитоши себе любым способом, ведь он отчего-то стал его самым ярким событием в жизни, с которым никак не хотелось прощаться. — Для него ты навсегда останешься предателем, Айзава… Сенсей.       Деку сверкнул безумной ухмылкой и без единого зазрения совести нажал на курок. Быстро прихлопнул крышку ноутбука и, схватив его с собой, поспешил удалиться из дома, где в каком-то из углов включилась первая яркая лампочка от звука раздавшегося выстрела. — Скажи ещё раз, — шепчет Шинсо, вжимаясь в бок ещё крепче. — Сказать что? — Что я… важен тебе…       Хитоши заплыл румянцем. Ему нужна любовь. Ещё больше любви. Ещё больше слов о нужности, о том, что его любят. Он понимает, как это глупо, что такого раньше никогда не было и просить сейчас второй раз — глупая затея, но не может справиться с нахлынувшими чувствами. — Я люблю тебя, Изуку. — Тогда скажи, что ты выпьешь со мной вина, когда я встану на ноги, и выбросишь к чёртовой матери идею употреблять имбирь в любом виде, он же такой мерзкий.       Шинсо приподнялся и посмотрел в глаза Изуку, который спустил руку с волос к лицу парня, спокойно водя пальцами по чужим щекам и губам. Внутри Шинсо разливалось тепло. Даже несмотря на очередную манипуляцию, которой он даже и не уловил за порывом своих сильных чувств. Может… в этом и нет ничего зазорного — отказывать себе в тех вещах, которые делают кому-то неприятно… или идти на уступки ради других людей, когда они об этом просят… наверное, это вполне нормально для отношений? Он всё же любит меня. И я его… Я ужасно зол на Айзаву-сенсея, и на Деку тоже зол, но Деку всегда был рядом и был готов помочь, почему я всё это время игнорировал его желание помогать, оно ведь идёт от самой души.       Детектив долго моргает и, соглашаясь, качает головой, и Мидория одаривает его хитрой улыбкой, оставляя большой палец на его губах, в ожидании поцелуя, и Шинсо целует. — Ты мне важен, — роняет Деку, а Шинсо ощущает, как внутри него разлетаются во все стороны бабочки, и от этого становится приятно внутри.