цветы в твоих волосах

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

Когда-то в детстве, лет в семь у Сережи в группе появился новый мальчик. Олегу Волкову было уже девять, но несмотря на это, он быстро подружился с Разумовским. Их как-то потянуло друг к другу сразу и никто не хотел этому противиться, тем более что друзей у них не было. И даже незначительная разница в возрасте совсем не мешала выстроить теплые дружеские отношения. За несколько лет они стали очень крепкими, парни могли делиться и рассказывать о чем угодно, совершенно не боясь осуждения или косых взглядов, они чудесно понимали друг друга. Казалось, что так хорошо сложившиеся обстоятельства будут теперь всегда. Но все стало меняться, когда Сереже исполнилось пятнадцать. Парень уже выглядел не как ребенок. Плечи стали шире, руки выглядели уже не худющими, а вполне обычными, чуть изящными, со слегка заметными венами, сам он вытянулся, взгляд стал более осознанный, а его, и до этого длинные рыжие волосы, теперь ручьями стекали по плечам и спине, доходя до лопаток. В общем, внешне изменился достаточно. Олег тоже выглядел более взросло — тело мускулистое, подтянутое, сильные руки, уверенный взор, небольшая щетина по утрам. Правда Сережа все еще видел в нем того маленького мальчика, что когда-то подошел к нему с вопросом «как тебя зовут?». Но Волков поменялся, как оказалось, не только внешне. Парень начал замечать, что друг немного отдалился, перестал делиться своими мыслями, меньше проводил времени с Сережей и иногда даже избегал его. Разумовскому от этого было безумно обидно и он не понимал, что же сделал не так. Правда искренне не понимал почему их многолетняя дружба вдруг пошла под откос. А потом как-то увидел, что Волков стал постоянно стряхивать с волос лепестки. Сначала их было немного, но с каждым днем их становилось все больше и больше. Листочки были ярко-желтого цвета, такие хрупкие и нежные. Они невероятно смотрелись на контрасте с темными волосами. Разумовскому было до жути интересно, кто же эта счастливица, от которой Олег прямо-таки превратился в опадающий весенний сад. А еще стало совсем грустно, что Волков, по-видимому, вообще не собирался ставить друга в курс дела, закрывшись в себе из-за девчонки. Сережа всегда думал, что если влюбится, то первым об этом расскажет Олегу и надеялся, что тот сделает тоже самое. На сердце неприятно саднило. Как не родные прям. Да, в один момент он все же осмелился спросить, почему же Олег так замкнулся, но получил лишь какую-то белиберду, что они взрослеют и все с возрастом отдаляются. Сережа скучал по их близкому общению. Ему этого очень не хватало, но что делать просто не представлял. Постоянно наблюдал со стороны за Олегом, каждый раз в тайне радовался, что Волков мог попросить у него ручку или спросить какой следующий урок. Ему так не хватало внимания друга. Сначала просто радовался, но в какой-то момент начал замечать, что эта радость превращается во что-то неизвестное, но очень приятное. Когда Олег был рядом и иногда все же был не так холоден, смеялся с его шуток, обеспокоенно спрашивал под утро не разбудил ли он Серого, когда приходил поздно в комнату, помогал с домашкой по русскому — сердце на мгновение замирало, а после билось в ускоренном темпе. Разумовский все скидывал на то, что просто соскучился по нему, что хотелось, как в детстве, быть лучшими друзьями. Отрицал и скидывал это на тоску, а один раз просто проснулся и обнаружил у себя на подушке фиолетовый лепесток. Испугался тогда знатно. Ходил еще несколько дней сам не свой, постоянно перепроверяя нет ли еще лепестков в волосах. Днем их почти не было, а вот утром, после ночи, Сережа стал просыпаться в постели с небольшим количеством листиков. Но чем больше проходило времени, тем больше его тянуло к Олегу, тем многочисленнее становились цветы на подушке, и тем страшнее становилось, так как Волков сам явно был влюблен в кого-то и, Разумовский был в этом уверен, он там был совершенно ни при чем. Иногда происходили траблы, от которых Сережа боялся так, что сердце замирало. Вдруг его тайна раскроется. Волче мог то случайно коснуться его на уроке, то проходя мимо задеть рукой, отчего на голове младшего появлялись нежно-фиалкового цвета лепесточки. Благо волосы были длинные и они не падали, а лишь незаметно застревали в них. Правда один раз он все же спалился… Да и не он один, что уж там. Сережа тогда вернулся в комнату заплаканный и с фингалом. Его многие недолюбливали, потому что он явно отличался от всех — чего стоят только его рыжие пряди. Олег внимательно посмотрел на шедевр на лице друга, а потом просто спросил «кто?». — Волче, да не важно, — шмыгнул носом тот, потому что не хотелось ввязывать в это Олега. Как будто у него проблем не хватает. — Ты же знаешь, что я выясню это в любом случае, — серьезно произнес Волков, стоявший напротив него. Сережа сидел на кровати, из глаз все еще капали слезы, но он продолжал что-то невнятно лепетать про то, что не надо никого трогать и все хорошо. Закрыл лицо руками, шикнув от боли. — Ну все, все, успокойся, — слышит как друг сел на корточки рядом с ним. Разумовский поднял голову, встречаясь с карими глазами напротив. Олег был близко и чувствовался его запах. Прямо как в детстве. Его собственный запах не изменился, только посторонние ароматы сменились — раньше это был чай с чабрецом и бананы, сейчас же — это мужской дезодорант, кофе и еле уловимые нотки цветов. Его запах дурманит разум, заставляет сердце трепетать. Внутри в последнее время и так путаница, так что хотелось просто прижаться к кому-то, чтобы его утешили и пожалели, так еще и лицо неприятно саднит. Наверно, это и сыграло главную роль. Заглянул в глаза еще на пару секунд, заметил, что Волков, кажется, перестал дышать, а потом резко подался вперед, обнимая за шею крепко-крепко, совсем забывшись, даже не вспомнив, что лепестки с него посыпаться могут листопадом. Слишком уж хотелось чувствовать его. — Сереж! — только и успел вскрикнуть тот, но было поздно. Парни повалились на пол. Но Разумовскому это совсем не помешало, он все еще обнимал, прижимаясь щекой к плечу. Олег отчего-то тяжело задышал. Хотя и сам Сережа едва ли выдыхал тише. Внезапно почувствовал несмелое прикосновение рук на своей спине, а через мгновение Волче уже сам прижимался к нему всем телом. Лежали так в умиротворении, чувствуя сердцебиение друг друга. Давно надо было решиться, это стоит того, даже если потом Олег его нахер пошлет, его тепло и запах сейчас — стоят всего. Сережа ощутил что-то щекотное у себя на лице, сморщился и открыл глаза, пытаясь понять что это. Взору сразу предстал фиолетовый лепесток. Такой же, какие он находил на подушке каждое утро. Рядом с ним еще один. И еще. И еще… Они лежали уже в куче этих листиков. Стало страшно и неловко. Да, он знал, что так и будет, но черт… Разумовский резко отстранился, отчего Волков дернулся, но взгляд не сводил. Сережа оказался теперь просто лежащим рядом, ему внимательно смотрели в глаза. Дыхание совсем замерло. Как-то глупо он раскрыл свой секрет, даже обидно. Так обидно, что синяк на лице кажется не болючей ссадиной, а легкой щекоткой. Сережа заметил вдруг, Волков улыбался глядя на него, а через пару мгновений взял рукой горсть цветов около своей головы и подкинул вверх. Листочки красиво парили в воздухе, будто снежинки падая на парней. Сначала Сережа не понял. Олег не собирался устраивать драму, из-за того, что друг в него так беспамятно влюбился? Сережа не понял, а потом ему на нос приземлился желтый лепесток. А потом на щеку. И в волосы, прямо к его фиолетовым. Замер, уставившись на Волкова широко распахнутыми глазами. — Ты… — начал и сразу же понял, что и сказать то толком ничего не может. Что «ты»? «…тоже?..», «…не можешь», «…такой красивый сейчас». В голове было пусто и одновременно слишком тесно для всех мыслей. Волков тихо засмеялся, жмурясь, закрывая лицо руками, беззвучно кивая. — Боже… — Олег счастливо улыбался, прикусывая губу, — Сереж… От этого «Сереж» внутри произошел взрыв, рождая новую вселенную. Искорки перед глазами появились. А еще щеки заалели. Олег с нежностью посмотрел, а потом притянул его к себе, укладывая руку на поясницу. Обнял еще крепче прошлого раза, шепча что-то в шею. Разумовский почувствовал нотки страха, предвкушение и восторг. Сказать, что он вообще даже не думал о таком исходе событий и был поражен — просто промолчать. Чувствовать Волче так, еще не совсем в романтическом или сексуальном плане, было ново и до дрожи в теле волнительно. Отстранившись, просто лежали рядом, почти вплотную. Олег не выдержал первым, старший же, должен везде быть главным, берет ответственность на себя. Подвинулся ближе, потерся носом об нос, а Сережа зажмурил глаза до белых пятен и готов был мурчать от нежности. Ее внутри хоть отбавляй. Чувствовалось дыхание Волкова, такое томное и глубокое. Секунда и оно слилось с его собственным. Теперь они дышали на двоих одним воздухом. И это казалось самым правильным в их жизни. Разумовский губами слегка неумело тыкался в рот Олега, тот сквозь поцелуй улыбнулся, беря инициативу. Целовались не глубоко, но с напором. Будто хотели со слюной предать и показать все чувства, что накопились внутри. Покусывают, зализывают, осмелившись, языками сплетаются. Руками тоже. Сережа взял руку Волкова в свою и крепко сжал. Теперь их руки, языки, да и что там уж скрывать, души навсегда переплетены.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

Свет из окна чуть заметный. На часах уже около шести вечера, а темнеет уже знатно. В комнате полумрак, но это никак не мешает. Олег стоит посреди комнаты смотрит в даль. Воспоминания в голове проносятся обрывками, принося теплую ностальгию. Их первые поцелуи с Сережей, такое нелепое признание, то как он первый влюбился и так испугался, что стал его избегать… это было так забавно и неловко. Но сейчас от этого в душе так, словно посмотрел хороший советский фильм — кадры знакомые уже настолько, что кажется сам там был, саундтрек вызывает трепетный стук сердца, а пейзажи Питера — желание прогуляться по улице и обнять всех прохожих. Странные чувства. Особенно для серьезного, уже взрослого наемника, телохранителя и просто человека, прошедшего войну. Но после время проведенного с Разумовским и не такое почувствуешь. Только Волков про него думает, как тот сразу же появляется откуда-то сзади, на что мужчина поворачивает голову. — На улице дубак, — Сережа скидывает куртку куда-то на стул, особо не парясь. Сам чуть раскраснелся от холода, стоит руки друг о дружку трет, согреть пытаясь. — Ты перчатки не пробовал носить? — спрашивает Олег, правда уже привыкший к тому, что младший так всегда — ворчит когда что-то не нравится, но все равно потом ничего не предпринимает. — Олееж, — тянет тот, подходя ближе, — Еще даже не зима, смысл? Волков закатывает глаза. Говорил же — неисправимый ребенок. Берет холодные ладони в свои, теплые, на контрасте с ледяными руками Разумовского, даже горячие, подносит к своим губам, опаляя дыханием, нежно целует бледные костяшки. Сережа от неожиданности вздрагивает. С его головы сразу же слетают несколько фиолетовых бутонов. — Да и зачем перчатки… — сипло выдыхает, — Если есть ты. Улыбка на лице Олега появляется сама собой. Он так ценит такие моменты с Сережей. Такие трогательные и робкие. Но у Разумовского видимо сегодня другие планы. Он прижимается совсем близко, носом потираясь о щеку, губами тыкается куда-то в подбородок. — Я соскучился. Подумать о том, что прошло меньше часа с того момента, как Сережа ушел, Волкову не дают, затыкая поцелуем. Разумовский сегодня какой-то особенно настойчивый, языком сразу проникает в рот, чуть покусывает губы. Олега от такой прыти немного сносит, но на поцелуй отвечает с привычной ему уверенностью. Хочется целовать Сережу нежно, будто он сам один из тех хрупких цветов, что спадают сейчас с голов обоих, а Сережа хочет страсти и огня. И вот они — стоят посреди комнаты, картинно так, даже немножко порнушно. Олег решает, что раз тот так хочет, нужно дать ему желанного жару и спалить все к чертям. Разрывает поцелуй и переключается на шею Разумовского, отчего тот хрипло постанывает и в кулаках крепко сжимает чужой пиджак. Руки Волкова блуждают по телу Сережи, забираясь под футболку, трогая и гладя, будто пытаясь втереться в него, забраться внутрь, где он и без этого давно поселился. Кожа у того гладкая, с редкими волосками, что щекочут подушечки пальцев. Ощущается, не бархатом, как обычно описывают, нет. Она под руками как тесто, мягкое и податливое — лепи что хочешь. А еще оно чуть солоноватое, будто и правда предназначено для лепки. Разумовский выгибается, прикосновения слишком ярко отпечатываются в сознании. Поцелуи на шее мокрые, не щадящие. И не понятно — Волков сожрать его сейчас хочет или превратить молочно-белую кожу в россыпь фруктов — гранатовые, сливовые и виноградные оттенки на ней, будто летний сад. Все ключицы уже мокрые, словно Сережа только вышел из душа, и от небольшого ветерка становится прохладно, но это лишь сильнее возбуждает. Руки у Олега чуть шершавые, уверенной хваткой держат его за бедра, нежно поглаживают поясницу и идеально вписываются на его ягодицах. Дышит и так через раз, но когда его вдруг одним резким движением припирают к столу, заставляя сесть на него, и жадно целуют, воздух, по-видимому, перестает существовать. Разумовский чувствует, как тает от близости любимого, а еще как в груди пылает что-то огромное. Волков целует его уверенно, со знанием того, как Сереже приятнее будет. То нежно целует, вылизывая, расслабляя, укутывая теплом, то с напором, резче, глубже, чуть прикусывая губу, сразу же зализывая. От таких перемен сознание чуть плывет. Олег разрывает поцелуй, на что слышит недовольное «ммм…». Но ничего, сейчас все продолжится, он же никуда не уходит, просто отстранился чтобы снять с себя пиджак вместе с водолазкой и футболку с Сережи. Теперь тот перед Олегом полуголый, зацелованный, волосы растрепались, отчего он походит на львенка, еще и прищур такой хитрый. Только Волков собирается вновь начать зацеловывать каждый дюйм кожи, как Разумовский вскакивает и прижимает мужчину к столешнице, падая перед ним на колени. От такой картины Олег возбужденно рычит. Сережа времени же не теряет, рукой поглаживает горячую плоть через ткань джинс, и смотрит на реакцию. Прикушенная губа и сжатые кулаки дают понять, что стоит продолжать в том же направлении. Ловким движением расстегивает ремень, тянет за бегунок. Штаны ползут вниз, а Разумовский тут же припадает губами к члену Олега, лаская через ткань. Тот неровно дышит, глаза уже жмурит. «Олежа-Олежа — думает Сережа — а это ведь только цветочки, что же будет дальше…» Цветочки, кстати, летят во все стороны. Они оба уже давно не подростки, и обычно люди, которые так долго вместе цветут совсем немного. Печальнее всего, если цветы совсем перестают расти, говоря о том, что чувства кончились. Но у них было не так. Да, теперь с них не падала куча лепестков при случайных касаниях, но вот поцелуи и занятия любовью оставляли за собой огромный цветочный ураган. В цветах и листиках было все. Потом даже убирать немного надоедало, но это все равно не мешало им любить друг друга столько, сколько хочется и где хочется. Вот и сейчас — Разумовский сидел на коленях, жадно припав к паху любимого, а цветы в его волосах появлялись и появлялись. Они то путались в ярких волосах будто создавая венок, то падали на пол, который и так уже был весь в нежных листочках. С Волкова сыпалось не меньше. Получая такие острые ощущения, его голова была вся усыпана желтоватыми бутонами и лепестками. На столе была уже приличная кучка их фиолетово-желтой страсти. Все было в ней. Сережа все же тянет и трусы вниз, так как Волков уже просто исходится, стонет в полголоса. Не хочется его мучать, хочется сделать приятно. Он уже давно изучил все его слабые места, знал как лучше погладить, куда лучше надавить. Выпускает член наружу и не дает даже с мыслями собраться — берет в рот почти на половину. Целиком сразу не выходит, но Волкову и этого хватает, чтобы до боли впиться руками в стол. — Сереж… — вырывается у него, когда тот проходится языком от основания к головке. Очерчивает каждую венку, повторяя изгибы и витиеватые линии. Рукой помогает, подрачивая, растирая смазку и свою же слюну. Олегу явно хорошо, так как он спустя непродолжительное время запускает руку в рыжие волосы помогая насаживаться и подмахивая бедрами. Сережа на это лишь хитро улыбается, продолжая ласкать член ртом, параллельно с этим постанывая, от чего вибрация волнами превращается в наслаждение. Волков чувствует, что еще немного и кончит. Почти обнаженный Разумовский, раскрасневшийся, с припухшими губами, мокрый и горячий, да еще и с фиолетовыми цветами в волосах — это просто взрыв красоты. Такой неземной, и — даже с членом во рту — невинной. — Я сейчас… кончу, Сереж, — пытается отстранить он, но его абсолютно не слушают, продолжая и даже усиливая движения головой, сильнее сжимая губы вокруг ствола, — Черт… все, закругляйся. Как о стенку горох. Что он творит вообще? Подумать об этом не успевает. Движения становятся совсем напорными, стоны Сережи, его слюна, что тянется от губ к его собственному члену, и нежно фиолетовая брахикома сливаются во едино. Олег кончает, впиваясь в чужие волосы мертвой хваткой. Только после оргазма видит, что Сережа сидит, улыбается, а часть его лица испачкана в сперме. — Блять… Он так забылся, что и не заметил как этот сученыш отстранился, заставляя кончить ему в рот и на лицо. Да, несомненно, Сереже очень даже идет, если можно так сказать. Мутно-белые капли стекают по щеке, губам, и даже с подбородка. Разумовский широко облизывается, стирая их языком. Это выглядит так пошло, но при этом завораживающе, что, кажется, ему сейчас отсосал ангел, а не Сергей Разумовский. Хотя, чем Сережа не ангел? Красота неземная есть, голос, что звонко отдается где-то в солнечном сплетении, тоже есть, божественность в действиях, легкость и грация — все имеется. Только крыльев не хватает, которые бы делали его более серьезным и сильным внешне, но с этим уж как-то Олег разберется. К черту крылья, если есть Волков. — Такой вкусный, — все еще облизывается, игриво улыбаясь, а потом целует головку члена. — Сучка ты, Разумовский, — резко выдыхает. У Олега дыхание еще не восстановилось, а от последней фразы, так вообще забывается как дышать. Сережа сидит весь перепачканный и глазками хлопает, будто ничего и не было, рот растягивает в коварной улыбке. Рукой по щеке своей ведет, размазывая полупрозрачные капли, а потом пальцы облизывает. Олег нервно сглатывает, чувствуя, что член потихоньку опять начинает приходить в готовность. Ну точно сучка. И все же Волков сильно залипает на то, как слизывают его семя с пальцев, специально высовывая язык сильнее. Залипает, а потом понимает, что надо бы проучить Разумовского, который так нагло позволил себе управлять его оргазмом и не слушался старшего. Тянет Сережу наверх. Тот, на удивление, поддается и встает. Олег сразу же заходит за спину, толкая вперед и заставляя почти лечь на стол. Разумовский издает полувсхлип-полустон, когда его уже давно вставший член соприкасается с прохладной поверхностью. А потом сразу же вскрикивает, чувствуя внутри себя горячий язык и руки на бедрах. Мнет ягодицы, оставляя красные отметины на коже, ведет ладонью по внутренней стороне бедра, по внешней, языком проходится по колечку мышц, целует, иногда даже кусает, бледные половинки, которые теперь все покрыты следами от пальцев и багровыми полумесяцами. Сережу от этих действий ведет знатно так, он то и дело хватается руками за стол, подается всем телом назад и стонет так, что от своего же собственного голоса, кажется, скоро оглохнет. Волков носом трется о нежную кожу. Слышит все звуки, которые издает Разумовский, и только усерднее продолжает свое дело. В игру подключаются пальцы. Сначала один. Медленно входит вместе с языком, чтобы слюна заменила смазку. Сережа сначала сжимается, но расслабляется тут же, когда его члена касается чужая рука, большим пальцем оглаживая головку. Потом присоединяется второй. Дырочка у Сережи уже вся мокрая и почти растянутая до нужного состояния. Так что третий палец входит без особых затруднений. От чего с и так уже осыпанного Сережи слетает несколько особо крупных цветков и падают прямо около Волкова. Тот, к слову, тоже весь цветет и пахнет, и это даже не в переносном значении. Разумовский то и дело меняет позу — то локтями голову подпирает, то вытягивается вдоль всего стола и хватается рукой за края, то приподнимается, перекидывая волосы на другую сторону, от чего лепестки из них сыпятся еще сильнее. Волков не против такого самовольничества, однако, свою сладкую пытку не прекращает, даже когда Сережа стонет о том, что кончит совсем скоро. Олег лишь берет его член под основание, не позволяя самостоятельно добраться до финала. Еще сильнее припадает губами к входу, параллельно трахая пальцами. Лицо Олега все мокрое, чуть розоватое, прямо как у Сережи минут десять назад. Собственный член стоит опять в полной готовности. А Сережа, кажется, скоро сойдет с ума. Весь раскраснелся — на щеках и шее с засосами, на бледных плечах с веснушками и ключицах, везде появился алый румянец. Вперемешку с матами он выстанывает имя любимого. — Блять… Волче, я реально сейчас… кончу… даже несмотря… ммм… на твою руку. Олег отрывается. — Тебя мои просьбы тоже не останавливали. — Сука… — особенно громко стонет, потому что пальцы в который раз проезжаются по простате, — Если ты меня сейчас нормально не трахнешь… — угрозы утопают в еще одном продолжительном стоне. — Ну, Сереж, что тогда, а? — снова целует его в одну из ягодиц. Разумовский правда хочет сказать что-то угрожающее, такое отчего бы Волков точно поддался бы на уговоры, но в таком состоянии голова не то что не думает, он даже имя свое помнил только лишь потому, что Олег его назвал. — Блять… не будь извергом… ну хватит… ах… ты же сам… хочешь… пожаалуйста… Волков делает внутри еще пару глубоких толчков пальцами, а потом все же выходит. Звонко шлепает по ягодице, на что получает еще один вскрик, и встает с колен. — Смазка в столе, — осведомляет Сережа. Она там и правда находится, новенькая, еще не открытая, так как прошлая недавно закончилась. — Будем пахнуть клубничкой? Серьезно, Сереж? — усмехается Олег, увидев изображение ягод на тюбике. Разумовский что-то смущенно мычит, а потом подгоняет — «Давай уже, я скоро свихнусь». Олег подходит сзади, целуя в шею. Руки его опять на привычном месте — ну классная жопа у Сережи, что поделать. Тот под руками извивается, явно желая большего. И Волков дает ему все то, что он хочет. Открывает смазку, выдавливая прохладную жидкость на пальцы, наносит ее на член, растирает. Потом проделывает тоже самое с дырочкой Сережи, не удерживается, быстро подается вниз, слизывая пару капель смазки. — Ты дурак, блин, — чуть недовольно шипит Разумовский, внутри безумно возбужденный этим действием. — И правда клубника, вкусно, — пожимает плечами Олег, а потом томно шепчет в ухо — Но не так вкусно, как ты. Языком проходится вдоль шеи, оставляя мокрый след, как бы помечая, чувствует дрожь под пальцами и громкий выдох. Головку подставляет, рукой придерживая ягодицу, другой дрочит член, чтобы Сережа расслабился и не получал никакой боли. Хотя тот, кажется совершенно плюет на это, резко насаживаясь бедрами до конца. Тут уже Волков не сдерживается и неожиданно хрипло вскрикивает. Разумовский довольно усмехается, и несмотря на легкий дискомфорт и непривычные ощущения, начинает размеренное движение. Олег хватает ртом воздух. Сережа двигается еще не слишком быстро, но уже уверенно, контролируя весь процесс. Чувствует, как Волков кладет руки на его бока, помогая. Мнет мягкие бедра, гладит бледную спину, наклоняется, целует лопатки. От Олега исходит нежность, Сережа же излучает страсть и похоть. Ему мало просто прикосновений, хочет под кожу залезть, въесться ядом в вены и протечь по всему телу, проникая в легкие и сердце. Волков уже вбивает его в стол, отчего Разумовский не сдерживаясь стонет на всю комнату. Член набух и немного болезненно трется о столешницу, пока Сережа лежит на ней, а Олег держит его ногу, чтобы входить было легче. Разумовский отдается ему всем телом выгибается, подставляется под ласки. — Олег… Олежа, подожди… — стонет парень, отчего Волков тут же замирает — неужели сделал что-то, не так коснулся, может причинил боль, но Сережа сразу же поясняет, — Да все нормально просто… хочу тебя видеть… Олег облегченно выдыхает. Выходит из Разумовского, но у того видимо опять свое видение ситуации. То ли Олег сегодня какой-то растерянный, то ли особенно добродушный, но в любом случае, Сережа меняет их местами, толкая Волкова в грудь, заставляя сесть на стол. Тот приподнимает одну бровь, но ничего не делает, лишь поудобнее устраиваясь. Он, конечно, такого не ожидал, представляя это «хочу тебя видеть» чуть по-другому, ну ладно, посмотрим, что из этого выйдет. А выходит так — Разумовский с ногами забирается на стол, почти садится на Олега, направляя влажную головку в себя. Честно признаться, ничего более ахуенного Волков в своей жизни не видел. Сережа начинает двигаться, опираясь ему на грудь, нависая, рыжими прядями щекоча шею. Стонет почти в лицо, и Олег прикусывает губу, чтобы самому не перейти на громкие звуки. Веки подрагивают, губы раскраснелись, а с макушки сыпятся виноградного цвета бутоны, еще и бедрами своими молочными двигает так, будто не на член насаживается, а танцует. Кажется, с них можно писать картины. Особенно в тот момент, когда Разумовский запрокидывает голову назад, выгибается, руками опираясь где-то сзади себя. Его огненные волосы мечутся туда-сюда, будто пожар, который, действительно, происходит внутри Олега, когда он видит такого Сережу. Разумовский заходится совсем отчаянными стонами, почти прыгает на бедрах Волкова, но видно что сильно выматывается — поза до искр в глазах красивая, но долго так не получается — ноги устают. Выглядит пленительно, но все же нужно поменять положение тел, чтобы любимый окончательно не устал. Чуть приподнимается, подхватывая Разумовского под зад, не упуская возможности лишний раз пожмякать нежные ягодицы. Поднимает Сережу на пару мгновений, меняя их местами. В глазах того даже нет удивления, в них поблескивает благодарность, видно, правда подустал. Разумовский подтягивает ноги ближе к груди, придерживая себя под коленями. Смотрит на Волкова жадно. Тот до чертиков красивый — с испариной на лбу, почерневшими глазами от возбуждения, тяжело дышит, а в волосах запутались желтые цветы дороникума. Соцветия, словно маленькие солнышки, падали на пол, на стол, на плечи, прилипая к вспотевшему торсу. В этот раз движения сразу начинаются с сильных, глубоких, заставляющих пальцы на ногах поджиматься, глаза закатываться, а горло, что и так постоянно напряжено из-за громких стонов, заставляет болеть, но все еще издавать какие-то хриплые звуки. Олег придерживает любимого за талию и смотрит в лазурные голубые глаза. Сейчас их накрыло дымкой возбуждения, зрачки расширенные смотрят немного диковато. Они не прерывают зрительный контакт, даже когда Сережа заходится в особенно длительном стоне и бурно кончает себе на живот. Олег делает еще пару особо сильных движений и глядя в глаза, кончает внутрь. Разумовский чувствует горячую жидкость дополняющую его нутро. Волков с тяжелым выдохом падает на Сережу, прижимая к столу. Его сразу же обнимают за торс, притягивая ближе, целуют в покусанные губы. Поцелуй нежный, совсем легкий, успокаивающий кровь. Они засыпали своими фиолетово-желтыми лепестками буквально весь стол, да и на полу их было немало. Как-то Олег после особенно бурной ночи пошутил о том, что во время секса у них в спальне можно организовывать цветочный магазин. Нет, ну правда, красочных листиков было столько, что при желании можно было собрать несколько большущих букетов. И все они, конечно же, были бы подарены Сереже. Волков бы вообще хотел подарить ему все цветы мира, потому что Разумовский достоин всего самого лучшего. — Все, слезай, тяжелый, — сопит Сережа, пытаясь спихнуть с себя Олега, но тот лишь обнимает сильнее, — Блин, Волче, у меня живот весь липкий, ну фу… — Сам же и прижался, дурашка. Волков чмокает его в нос и еще сильнее прижимается, отчего с головы Разумовского слетает еще горсть прекрасных лепестков.