Птица и Колокольчик

Миддас Начала морозов

Цицерон       Цок-цок-цок! Лошадка устало плетется по тракту. Вредничает. Пыхтит. Какая недовольная кобылка! Зато красивая и сильная девочка. Даже не выходит рассердиться, смотря как Печенька тянет нашу Матушку. Да-да! Красивое имя для хорошей девочки! Хи-хи-хи!       Эхо голоса ударилось о деревья, отскакивая словно крупа, тут же шустро сменяясь глухой тишиной. Сколько я уже так еду? Весь день? О да! Да! Всю ночь и весь день. Чертово колесо задержало! Если бы не маленькая девочка, то пришлось бы самому марать руки. Ах, нет и нет! Проклятущие морагтонги шастают по всей провинции. Как некстати будет привлекать внимание. Не сейчас, когда Матушка безмолвно лежит в своей гробнице. Нет-нет, если Нечестивая пострадает, то не будет больше Слышащих. Ох, какой же тогда я буду Хранитель? Верно, Цицерон верный, полезный. И Астрид это поймет. И наши братья и сестры тоже! Как давно они не были в настоящем доме.       Маленькая босмерка была такой невинной. Добрая девочка, хорошенькая. Аж руки зачесались коснуться такой чистоты! Так я же касался. Да-да, покорный шут касался такой доброй девочки. Но девочка точно с секретом. Жухлый колокольчик сотрясал своей темной головкой от качки… красивый цветок. Опасный. И девочка собирала такие цветочки себе в вазу? Конечно же нет!       У-ху-ху! Дернулись руки, натягивая поводья. Печенька вновь зафырчала, подчиняясь команде. Какая хорошая лошадка, сама свернула на заросшую тропку, уходя с тракта прямо в город. Фолкрит — красивый городок. Красивые склепы, красивые кладбища. О, а как прекрасны плакальщицы на похоронах! Аж будоражит. Мурашки бегают по плечам, вызывая лишь неуемный зуд, от которого невыносимо было и на месте усидеть. Ох, точно же! Шепчущая где-то здесь, главное, не упустить по старой памяти. У Цицерона дырка в голове. Точно говорю, вон даже мысли высыпаются от качки. — С-стой! — из чащи смотрели плавающие в листве глазенки. Ах, это брат темный ящер! Как же я сразу не узнал? — Что тебе здесь нужно?       Чешуйчатый продолжал скрываться в листве, но его хвостяра так ворошил листву, что угадать, где он, было не сложно. Пхи-хи-хи! Согнуло пополам. Ах, какая глупость! Пришлось слезть с повозки, похлопав для успокоения кобылку, что волновалась от присутствия чужака. Ай-яй! А при маленькой эльфийке ты была более смирной. Точно же, босмерки очень уж умеют договариваться с такими как вы. — Я с-спросил, кто ты, и что тебе здес-сь нужно? — ящер явно волнуется. Какая досада! Цицерон слишком долго молчал, раз чешуйчатый так разволновался. — Цицерон приехал сюда из самого Чейдинхола! — крутясь на пятках, я смиренно склонил голову, наслаждаясь перезвоном колокольчиков. — И привез самое прекрасное, что есть в этом бренном мире… Грустная гримаса застыла на лице, так же плавно сменяясь на широкую улыбку. О, мне в пору улыбаться! — Смотри же, ящер, перед тобой сам гроб Нечестивой Матроны! — руки взметнулись как птицы, указывая на деревянный ящик, что служил защитой матушки от суровых условий края. — Правда, выглядит неказисто, но внутри…тебя точно потрясет! — Тьфу… безумец какой-то, — аргонианин поднялся из укрытия, стягивая капюшон со своего шипастого затылка. — Что есть величайшая музыка жизни? Гья-ха-ха! Колокольчики на колпаке задрожали, когда я услышал следующий вопрос убийцы. Такой простой. Такой милый. Слова-пароли Хранитель знает наизусть. От любой двери, которая есть и которой уже нет… — Тишина, брат мой… — улыбка сама распустилась на губах, заставляя ящера вздрогнуть. Да-да, думал, что можешь поймать меня на таком? Слишком уж легко. — Астрид на своем месте? Шут смиренно просит прощения, но нужны еще темные братья, чтобы вернуть Матушку в её приветливый дом! Наконец-то будет место, чтоб назвать своим, и замесить тесто! Джокер замесит тесто и вылепит Дурака червей! И с Матушкой мы возродим старинные обычаи!

***

      Убежище гудело как гнездо с осами. Какая же жуть! Никакой субординации. Никакого уважения! Нет-нет, уважать смиренного Хранителя не нужно. Цицерон скромен и одинок. Но Мать Ночь назвать старинным достоянием? Астрид еще подобрала слова, но в них не было уважения! Дай ей волю… ох, нет-нет! Даже думать о таком я не смею! Вот Фестус и Габриэлла были впечатлены прекраснейшим склепом нашей Матроны. Да, в них осталось что-то прекрасное! Еще рано думать, что этот дом так же потерян, как и все остальные. Матрона точно выберет своего Слышащего, я это ощущаю… Ах, я в этом уверен! Но пока она молчит, и мне придется заботиться о ней самому. Нет-нет, Хранитель останется и после Слыщащего! Я буду их смиренным слугой, что передаст древние знания этому Убежищу.       Хоть пока все походило на абсурд и одиночество. Полтора человека на весь Скайрим? И это та могучая семья, о которой говорила Астрид? Без уважения, побирающаяся слухами в деревнях и работающая за гроши. И Мораг Тонг так легко ухватили кусок территории… гадство! Что же за гадство! Сучка Астрид! — Опять говоришь сам с собой? — ах, это же сестра Габриэлла. Такая тихая. — Не стану говорить тебе, но со словами стоит быть осторожнее. Данмерка обошла прекрасный склеп, усаживаясь на каменную лавку. Да-да, отличное место любования нашей Нечестивой. — Цицерон говорит, потому что Матушка говорить не может, — склонив голову, я принялся скидывать тряпицы в ведро. Ах, я просидел здесь так долго, обрабатывая Мощи после долгой дороги. — Говорить за двоих — обязанность Хранителя. Омывать Матушку, ухаживать за гробом, и говорить… да, говорить! — Ты переживаешь о Слышащем? — данмерка странно заулыбалась, слепо уставившись в одну точку, словно было что-то гораздо важнее для ее алого взора. — Конечно, Цицерон переживает! Когда погибла госпожа Дюпре…ох, это совсем старая история! — я расхохотался, выводя сестру из ее видений, но та даже не сердилась. — Я понимаю, но так же… мне было видение перемен, — женщина резво поднялась, складывая ладони в молебенном жесте. — Слышащий скоро проявит себя, а пока нам остается только ждать, став укрытием для Матроны.

***

      И вновь тишина. Оглушающая. Убежище должно гудеть! Должно жить как и раньше, но рой успокоился и стало так тихо. Невыносимо! Сколько Цицерон так сидит? День? Два? Ах, как же сложно считать дни, когда совсем нечего делать. Тишина прерывается, когда Джокер горланит песни. Но как же это долго! Ведунья говорила что перемены грядут, но Астрид не слушает! Нет-нет, она говорит, что все будет. Но это якобы ее семья. Тогда мы с Матушкой своя собственная семья! Вчера-завтра… ах, совсем не важно когда! Старый Фестус сказал, что они ждут парочку новичков. Целую пару! Ах-ха-ха! Парочка новеньких шестерок в этой колоде. Неполная. Маленькая. Дураку Червей так одиноко от этого, что песни льются все чаще и чаще. Да, мне есть, для кого здесь быть.       Кажется, грезится Миддас. Хлоп-хлоп! Захлопали ранним утром двери, и Убежище вновь наполнилось шумом и гулом. Такие бодрые, такие шумные! Назир что-то громко говорит, торжественно и пафосно. Ах, даже Цицерон со своего тайного места может расслышать его пышные речи. Два разных голоса ответили ему, но тихо-тихо. Ха-ха-ха! Не уж-то старый Дурак Червей слышит женский голосок? Такой мягкий и певучий, что хочется прислушаться. Но она недовольная. Говорит что-то все эмоциональнее и выше. Выше-выше! Такой голосок даже не перебивает Астрид. Рычит что-то этот блохастый, её муж. Матушка не должна слушать ругань в этом доме! Я стрелой выскочил из комнатушки, высматривая в щели-бойницы новые лица. Какая жалость. Горе! Певчая птичка стоит в плаще, закрыв свое личико. Интересно, от того ли, что красива или что уродлива? Она понизила голос, обращаясь к мудрому старому алхимику. Брат говорит, но так же тихо, не давая расслышать слов, лишь отзвуки. Нет сил больше прислушиваться как крыса! Цицерон хранит это место! Он Хранитель, а не шпион. Я скатился по лестнице намеренно шумно, заставляя обратить внимание на свое появление. — Ах, я так рад, так рад! Новые лица, новые брат и сестра оказались здесь, в нашем уютном доме! — конечно, я не сожалею об этом. Одного только кислого лица дорогой Астрид мне было достаточно, чтобы понять, как ей не нравится, что Шут взял все внимание на себя. — Погоди-ка, — птичка зло фыркнула, отступая за спину Фестуса. — Почему здесь ты? А как же похороны? Сестра вскинула голову, наконец стягивая этот дурацкий капюшон. Ах, если бы она его не сняла, то я бы его уже сорвал сам. Как же было волнительно! А ещё волнительнее увидеть знакомую мордашку. Ги-хи-хи! Ах-ха-ха-ха! Как же отрадно! Радостно! Чутье не подводило Цицерона. Нет-нет! — Здравствуй, добрая девочка, — шутливо поклонившись своему маленькому помощнику и ухватив тонкую ручку, мне пришлось вытащить её из-за спины старого мага. Но стоило скромному дураку так сделать, как вылез второй темный брат, загораживая босмерку собой. Мелкий редгард хмуро смотрел на всех вокруг. О! Он не доверял! Юный мальчишка, а сколько недоверия. — Ты помогла нам. Очень сильно помогла-а! Наша Матушка добралась до дома в целости, благодаря твоей доброте, — вокруг стало тише. Арнбьорн волком смотрел. Бва-ха-ха! Оборотень смотрит волком. Вот умора! — Позже я покажу тебе то, что ты помогла доставить сюда. А пока скромный Хранитель удаляется! Столько дел ещё предстоит сделать… столько дел.       Шутливые поклоны кончились. Осталась лишь великолепная маска Джокера, что одаривала своим присутствием всех окружающих. О, Цицерон может улыбаться искренне. Но только милой птичке. Хоть она и испугалась меня сейчас, но добрая девочка на то и добрая. Быстро привыкнет и придёт. И Шут с радостью подарит новой сестре свою радость. Ах, кажется, босмерку называли по имени! Как же там… да-да! Хранитель умный, он знает что значит имя маленькой девочки. Так подходит, так ей подходит. Но Дурак Червей слишком далек, чтобы звать ту именем белой птицы. Пока не время. Нет-нет, не время. Ждать, когда привыкнет.