Кембриджский синий

Гермиона не знает, как именно это получается, но каким-то образом она сдаёт все экзамены. Она старается полностью избегать Драко, скрываясь каждый раз, когда слышит его голос в коридоре. Появляется на кухне, когда знает, что его точно нет рядом. Они так сильно тоскуют друг по другу, что, даже когда она мельком видит его, её сердце выпрыгивает из груди. Он выглядит так, словно чувствует то же самое. Ей приходится перестать считать, сколько раз она оказывается под его дверью, отчаянно желая начать упрашивать его остаться. Экзаменационный зал — единственное место, где она не может его избежать. И в тех случаях, когда они проходят мимо друг друга, он всегда выглядит так, словно вот-вот что-то скажет. Она молится, чтобы у него никогда не было такого шанса. Потому что знает, что сдастся в одно мгновение. Он пытается поговорить с ней после экзаменов. Стучит в её дверь, посылает ей умоляющие сообщения. И каждый раз она сидит спиной к двери, борясь с собой. Она не отдаст своё сердце ещё раз только для того, чтобы он снова разбил его.

***

Она не собирается идти на Майский бал, но Джинни и Луна слышать об этом не хотят. И в конце концов, когда они сидят на кровати Джинни, болтая ни о чём, помогая друг другу с причёсками и поправляя свои платья, она рада, потому что, на самом деле, не хотела бы пропустить этот этап в своей жизни. Она любуется отражением, рассматривая платье, которое заканчивается у колен пышным облаком тафты. Её волосы собраны в высокую причёску, открывая шею, украшенную тёмно-синим кулоном. Джинни заглядывает ей через плечо и улыбается. — Великолепный цвет платья, — говорит Джинни. — Как море, — добавляет Луна. — Это кембриджский синий, — поправляет Гермиона. И она чувствует волну светлой грусти, словно ностальгию по последним трём годам своей жизни. И Джинни печально улыбается, как будто понимает всё то, что Гермиона не говорит вслух. Подруги крепко обнимают друг друга. — Ты потрясающая, — говорит Гермиона. — Вы обе. Спасибо вам за эти три года. Джинни морщит нос. — Боже, ты говоришь так, будто собираешься убить нас после выпускного. Ну же, сегодня не тот вечер, чтобы впадать в меланхолию. — А какой же сейчас вечер? — поддразнивает Гермиона, уже зная ответ. — Такой, когда можно напиться с лучшими подругами! — Джинни ухмыляется, и Гермиона обнаруживает, что её со смехом тащат вниз по лестнице, в хаос последнего студенческого Майского бала.

***

Она пьёт, танцует, восторгается замечательными закусками, успевает подпевать незнакомым мотивам звучащей музыки и позволяет мальчикам, которых она не узнает, кружить её в танце. И всё мелькает друг за другом, пока кто-то знакомый не берёт её за руку. Рон Уизли, о котором она почти забыла, улыбается ей. — Как дела? — спрашивает он. — Замечательно, — пустым голосом отвечает она. И они танцуют. Его глаза говорят о многом, говоря ей громко и ясно, что он никогда не забывал о ней. И это согревает, но это так незначительно по сравнению с тем, что она испытывает к Драко. Её сердце бьётся только для одного человека — того, который сейчас наблюдает за ней с Роном. Рон замечает, что она замирает, и тоже останавливается, прослеживая её взгляд. А затем отступает на шаг. — Это всегда будет он. Верно? — тихо говорит Рон, и она крепко зажмуривается. Когда она снова открывает глаза, Рона уже нет рядом, но Драко очень близко, и на его лице явно читается отчаяние. — Один танец, — просит он. — Пожалуйста. Они смотрят друг на друга: они опять здесь. Время и место для признаний, поцелуев и всего, что было между ними, всего, без чего она не может жить.

***

Они так идеально подходят друг другу, как две половины. Их ладони соприкасаются, и музыка уговаривает их сделать шаг вперёд. Вперёд и ближе друг к другу. И разговор кажется пустой тратой времени, когда они отдаются опьяняющей близости, всепоглощающему блаженству пребывания в пространстве друг друга. Она кладёт подбородок ему на плечо и моргает, её глаза слезятся от света. Она слышит свой бешеный пульс, когда он крепко обнимает, прижимая ближе к себе. Завтра это будет прощание навсегда. И вдруг она не может вынести того, что они всё так оставили. Она знает, что это неправильно, что теперь ей потребуется ещё больше времени, чтобы забыть его, чем когда-либо прежде, но она не может удержаться, поэтому отвечает на его прикосновение, запрокидывает голову, их губы соприкасаются… Он выглядит поражённым. — Гермиона, мне нужно тебе кое-что сказать… Но она останавливает его, иначе она сейчас же расплачется. — Пожалуйста, — просит она. — Ничего не говори. Давай просто… Будем сегодня вместе в последний раз. И он ничего не говорит, когда она приподнимается и вопросительно, но очень нежно целует его. Они пристально смотрят друг на друга, и тоска сдавливает ей грудь. А потом он целует её с такой силой, что это ошеломляет.

***

Её комната наполовину забита вещами, которые она ещё не успела собрать, и выглядит почти неузнаваемо. Но то, как под ними прогибается матрас, как на ней ощущается вес Драко, делает всё знакомым. И она чувствует, что вернулась домой. Они раздеваются, и от касаний снова вспыхивают искры. Но, когда он опускается ниже и целует её между ног, она останавливает его, не в силах этого вынести. — Пожалуйста, не надо, — говорит она. — Я просто хочу, чтобы ты был во мне. И он слышит её. Её тело податливо, и экстаз неизбежно настигает её, словно под его руками это всегда только вопрос времени. Она стонет, когда он входит в неё, не от боли, а от болезненно знакомого ощущения целостности. Он повторяет её имя снова и снова — Гермиона, — выдыхая его ей на кожу как знак своей преданности. И ей почти удаётся забыть, что это лишь на один вечер. Не отдавая себе отчёта, она постоянно водит руками по его телу, не в силах остановиться. Она нуждается в том, чтобы чувствовать его целиком. А затем ему тоже не требуется много времени, чтобы дойти до экстаза. — Гермиона, — произносит он в последний раз, и ей приходится сдерживать рвущиеся из неё три слова, которые всё норовят слететь с губ.

***

Они продолжают находить предлоги, чтобы и дальше прикасаться друг к другу, проводя по линии подбородка, поправляя спутанные волосы. — Три года, — говорит он. — Я не могу поверить, что они пролетели. Она перекатывается на бок и прижимается губами к его плечу, подтягивает колени к его боку. — Я тоже. Наступает тишина, и Гермиона считает каждое биение сердца, которое отмеряет их последнюю ночь вместе. — Ты знаешь, о чём я думаю? — тихо спрашивает он, и она приподнимается, глядя на него. — О чём? — Всё хорошо, что хорошо кончается. Она ошеломлена. — Почему? — На самом деле не знаю, — наступает пауза. — Это просто хорошая фраза. Когда отбросишь саму историю, то возникает такое чувство… — …Пожалуйста, не надо, — шепчет она, горе разливается у неё в груди. — Это плохо кончится, и мы оба это знаем… — Это заканчивается тобой. — Нет, — задыхается она. — Не надо. Я не могу… — Гермиона… Он прижимает её ближе, но она начинает всхлипывать. Драко целует её, но слёзы уже текут по щекам. — Я люблю тебя, — говорит он ей, и от этих слов только сильнее начинает сотрясаться её тело. — И в течение всех трёх лет любил. — Тогда не оставляй меня, — шепчет она, хотя знает, что это так по-детски; хотя знает, что это невозможно. Её пальцы перебирают его светлые пряди. Она не может вынести мысли о том, что никогда больше не увидит его. И что-то меняется в его лице, словно поворачивается ключ и открывается то, что он пытался сказать ей в течение нескольких недель. — Я получил стажировку, — говорит он. И всё, что она может делать, это непонимающе моргать, глядя на него. — Ты что? — Я подал заявление, как только ты вышла из кафе. И они предложили мне место. У неё не получается ясно мыслить. Отгоняя облегчение и надежду, она чувствует ярость. — Почему ты не сказал мне? Он хмурится. — Я пытался. И когда стало ясно, что ты не хочешь со мной разговаривать, я понял, насколько мне невыносима мысль о том, чтобы остаться в Кембридже, если ты… Если мы не будем… Понимание зарождается в ней, и Гермиона нервно сглатывает. — Ты этого хочешь? — Больше всего на свете, — говорит он, и она почему-то думает, что он говорит не только о стажировке. Он набирается смелости, чтобы провести рукой по её волосам, и она позволяет ему. — И… — мысли всё ещё кружатся в её голове. — А как же твой отец? Он качает головой. — Это не имеет значения. Он не… Я не хочу провести с ним остаток своей жизни. Она хмурится от странной формулировки, пока не понимает, на что он намекает. — Мне так жаль, что я не понял этого раньше, — шепчет он. — Мне так жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы сказать тебе. Я ни о чём другом не думал с тех пор, как ты ушла. Это… — её рука идеально ложится в его ладонь. — Это всё. Я хочу жить так, как сам решу. От нервов у неё дрожат кончики пальцев, она едва смеет надеяться. — И что же ты решил? — Я хочу писать, — его глаза пленяют её. — Но в основном… Я хочу тебя. Если ты сможешь простить меня. И вот оно, понимает она. Она может выбирать. — Ты уверен? — спрашивает Гермиона. — Я твой, — очень прямо говорит он. — Пока я тебе нужен. И она не может говорить, поэтому целует его. Целует его и целует, пока горе и прощание превращаются в страсть и надежду, а их сердца воссоединяются, как это и должно быть. — Да, — шепчет она ему в шею. — Да, — выдыхает, как облако, у его губ. Её платье кембриджского синего цвета валяется в углу. А всё, чего она хочет, находится прямо перед ней. — Я люблю тебя. Останься со мной, — шепчет он. — Да, — отвечает она. Она понимает, что это навсегда.