серые и светлые

Во всем этом просматривается логика настолько безупречная, что сбивает с ног. Ну в кого ей, домашней книжной девочке, еще было-то? Чтоб вот так, задержав дыхание и с головой, чтоб «нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно». Чтоб ощущение крыльев за спиной, одних, позвоночник охотничьим луком выгибало. Дурочка романтичная. Сколько тебя ломать нужно, сколько в грязь лицом макать, чтоб уяснила, что сказочки из себя представляют, чем аукаются? Лиля понятия не имеет. Прижимает ладошку к располосованной груди, сквозь повязки кровь вперемешку со светом просачивается. — Красиво… — выдыхает сказочный мальчик, голову на бок склоняет. У него золотые глаза искренним любопытством искрят, невинное дитя со стальными когтями. Безупречный сочиненный страж. Идеальная пара, ага. Она почти блаженная девчонка, ничего о жизни не знающая. Он — прекрасное чудовище, ничего не знающее о смерти, о своей силе и чужой хрупкости не подозревающее. Сюжет для сказки, да и только. И синяки по телу — лишь разводы чернил. Почему он, почему так тянет к чужому бумажному ребенку? Почему не Шура, например, вот у вас и белые пряди в волосах почти одинаковые, и перечень травм и, ну, знаешь, то что оба — л ю д и? Потому что Соловей янтарной смолой их трио скрепляет, не дает развалится, упереться друг в друга непримиримыми углами. Потому что не стало бы легче, замени она свою книжную влюбленность на книжную дружбу. Лиля себя руками обхватывает, расползающиеся края пытается удержать, и дело не только в ранах. Цвет внутри плещется штормом, о стенки черепа бьется изнути. Вот тебе магия, девочка самая настоящая, в кровотоке закипает, драгоценным металлом в зрачках плавится. Вот тебе твой избранник, ну и что же, что с крыльями и когтями. Нравилась же та сказка про героиню, постаревшую от чар, и проклятого колдуна? Так ныряй в объятия перьев, ну, расколдовывай. Она думает, что своими крыльями он может всю ее обхватить, укрыть будто коконом. Она пытается не думать, что своими когтями он может ее раскроить напополам. /«Вдоль или поперек?» — любопытствует внутренний голос. «Как будет угодно»./ Не-Соловей в один прыжок оказывается совсем-совсем близко, так что между ними только бинты, тонкая простыня, подтянутуя к самому горлу и стремительно пунцовеющая кожа. Лиля с обреченностью мелкой зверушки думает, что биение ее сердца слышно, наверное, на всю комнату. Ей жутко, как не бывает при одиночном просмотре ужастиков, как не было в сражениях с самыми чудовищными тварями из книг. Слишком личный кошмар сейчас происходит. Слишком за многие струны дергает кроме страха. Откуда ему, сотворенному одиноким ребенком, знать о неловкой близости, о человеческих границах? Впрочем… а ей откуда? Лиля считает крапинки золота в лице не-Соловья, смотрит, как светлой медью колеблются волосы, почти чиркая ее по щекам. Не надо выискивать нежность в чужом взгляде, не надо ее додумывать. Иногда фантазии могут стоить нам слишком дорого, прими реальность, прислушайся хоть к саднящим ребрам, раз не можешь к разуму. Сердце же — тебе врали, девочка, и насчет «в ответе за тех, кого приручили» тоже — слепо и глухо, когда ему так удобнее. — Она хотела отрезать мне крылья, — доверительно сообщает вдруг не-Соловей. — Ангелина — та, которая взрослая. Не моя. Лиля чувствует в его тоне первое детское разочарование, и внутри что-то обрывается, ухает в чернильную пропасть. Как чудовищна может быть любовь автора к творению, как могущественна. Химера ли, Галатея… Искажение материнского инстинкта или его подобия. Константа. Куда тебе, девочка, со своей «школьной» влюбленностью, не рыпайся. Она вдруг кажется себе мелкой, как осенняя лужа. Сколько ни отражай бездонность неба — а все равно рано или поздно подернет грязью. — Соловей… мне больно, — в этой жалобной просьбе больше, чем констатация физического дискомфорта. Слишком много всего. Можно позволить себе такую откровенность здесь и сейчас — никто не заметит. Череда эмоций пробегает по живому — такому невероятно живому — лицу. Луч, пляшущий по гребням волн на мелководье. Радость, короткая задумчивость, разочарование, тут же тающее бесследно. Слишком много огня в тебя вложили, птичий мальчик, не удерживается в тебе ни злость, ни обида. Прогорают. — Мы знакомы!.. — это не вопрос даже — восклицание, но Лиле нужно отвернуться на минутку: в глаза будто осколков насыпали. Мир дробится собственным светом, фокус безнадежно сбит. — Эй, что с тобой… Э-э, мне придумать тебе имя? — Что? — Лиля шмыгает носом, косится в его сторону краем (еще мокрых) глаз. В детстве ей запрещали смотреть на солнце (когда вспоминали о ребенке). Сейчас она сама себе запрещает смотреть на почти-Соловья. Терпи, Психея, награды не будет, но и раскаленный воск достанется только тебе — не вам двоим. /«И Шуре». «И ему. Но мне — сейчас, а ему… хоть немного позже»./ Так вышло, у них сердце одно на троих б ы л о, зачарованное. Счастливый крылатый мальчик, забери туда, где безымянный автор сможет сочинить заново, набело. — Может, ты тоже свое имя потеряла? Я могу постараться тебе придумать новое. Только не плачь! Надо же, а он хоть о слезах знает. Впрочем, этому-то маленькая Ангелина могла научить. А вот научить моргать — не озаботилась. Еще он не ест, не спит, не носит обуви. И тебя, девочка, не помнит — но это уже мелочи. Амнезия вообще потасканный сюжетный ход, автор устал и исписался, автор хотел драмы, высосаной из пальца, чтоб по щелчку пальцев/велению любви эту драму потом разрешить. Только тут ведь какое дело… не-Соловей памяти не терял. Нельзя забыть то, чего с тобой не было. И тебя для него, выходит что… — Я не плачу, — Лиля мотает головой и тут же застывает, когда ей пальцами по щекам проводят — доказывая обратное. Впервые без извечных пластырей. Эти руки никто еще не резал, добывая магию ценой собственных чернил. Может, и не придется никогда. Она вдруг искренне желает этому чужаку с родным лицом не знать ран своего прошлого воплощения. Она себе желает не всматриваться с таким отчаянием, выискивая несовпадение черт и находя куда больше совпадений. — Хочешь, расскажу секрет? — шепчет Лиля, а слезы под касаниями Соловья (она теряет «не» в той дыре в груди) и не думают останавливаться. Тот кивает быстро-быстро, а отстраняться и не думает. Разве что осторожнее делается — будто Лиля не просто раненная. Хрустальная. Бумажная. Простое движение губ, похожее на улыбку, во всем теле отдается болью. И Соловей застывает вдруг, невесомый, недвижимый, то ли в предвкушении «секрета», то ли чувствует. — Мало кто о них знает, потому что никто толком не видел, даже книгочеи… Но они точно существуют, — она опускает руки ему на плечи, почти утыкается лицом в шею. Даже пахнет так же. Как июнь. Как то воспоминание, которое будешь из себя наживую вырезать, когда спросят, что такое «счастье». Как любимая книга с загнутыми страницами. — Ктооо? — нетерпеливо тянет Соловей и придвигается к Лиле еще ближе. Это почти как объятия. Почти как хороший сон, сквозь который уже утренний свет пробивается. — Луковые ниндзя, — у Лили голос дрожит безбожно, и она надеется, что Соловей решит: от смеха. — Крошечные человечки, которые тайком режут лук где-то поблизости, а ты не можешь понять, почему плачешь… Золотые глаза с расширенными зрачками глядят на нее парными затмениями. Древние бы сочли дурным знаком, попытались бы принести жертву каким-нибудь своим богам. Нельзя принести в жертву то, что никогда не было твоим. Законы мироздания так не работают, боги оформят возврат. И только пустота внутри — бьющаяся в такт этим сияющим зрачкам — протестует. Скрипит дверь, звук шагов, неравно дробящийся на раз-два, три из-за отстуков трости, замирает возле койки. — Артур, Лиля. Вижу, вы уладили… случившиеся разногласия. Он дергается, слыша старое имя, которое не носил никогда. Под костяной сдержанностью Ангелины не поймешь, не замечает или не хочет заметить. Но на то, как при ее появлении Лилю крылом заслоняют, моментально, инстинктивно — даже у нее не выходит глаза закрыть. Лиля осторожно отодвигает занавесу из перьев, и успевает заметить что-то горестное в уголках тонкого рта. Так в середине поминок понимают вдруг реальность случившегося. Еще не принимают. Просто трещина пробегает — и проверенные временем ритуалы больше не помогают. Лиля незаметно гладит огромное крыло кончиками пальцев. И не может объяснить толком, почему такой виноватой себя чувствует. Будто сжульничала на экзамене и, нет, за руку не поймали. Только изнутри подгрызает что-то, и на учительницу взгляд поднять тяжело. Не то чтобы она когда-нибудь жульничала на экзаменах. Не то чтобы она жульничает сейчас. Ангелина вздыхает тяжело, как человек, забывший до того, что дышать необходимо. — Хорошо, что никто никого не убил. Ни один из вас с этим жить не смог бы. Потому что для нее Соловей — не просто один из оживших персонажей. Потому что знает: и для Лили тоже. — …и хорошо, девочка, что Алиновского с собой не потащила. — Почему? — Лиля дергается, как под светом лампы дознавателя. Руки и крылья ее все еще удерживают, и страшно начать выискивать этому объяснение. Взгляд Ангелины нечитаем. Вымаранные листы. Не поймешь, усталое разочарование или фатальная усталость. Но вот ее ответ, сухой, извлеченный прямиком из досье Шуры, предугадать легко. — Потому что он смог бы.