Воздаяние

В мире существуют три вида допущения: художественное, научное и ложное. Художественное — искажает внутренне восприятие мира; научное — внешнее; а ложное — всё вместе. Внутри каждого по три степени допущения. Первая — «а что если…». Ведёт к неизбежному переходу ко второму этапу, запускает цепочку «случайных и не- случайностей», а также является гранью, перейдя которую жизнь рушится на фундаментальном уровне. Вторая — «а что если это работает…». Усложняет прогрессию субъективной деградации, деформирует мировоззрение и закрывает за спиной двери в свободное пространство мышления. Конечно же, с грохотом и семью замками и щеколдами, каждая из которых непременно открывается только снаружи и только под определённым углом, силой нажатия и скоростью открытия. Третья — «а что если это — истина». Конечная. Закостенелое разложение разума, ускоряющее гниение организма на клеточном уровне. Принимая что-либо в качестве единственно верной субстанции, мозг, уподобляясь догме, окончательно закрепляет выбранный курс развития, который, в конечном счёте, неумолимо ведёт к регрессу и бесславной кончине. Перманентная дорога в ад из жидкой лавы, застывающей сразу же после того, как обе ноги жертвы встали на её отправную линию. Мори долго изучал поведение людей, долго копался в их телах, мозгах, надеясь в вязкой субстанции клеток и крови отыскать ответ на самый глупый и самый сложный, до сих пор не отвеченный вопрос: почему люди — это люди? Смешно, не правда ли? Исписанные им дневники, утащенные воришкой века назад, пыльно засмеялись. Люди рождаются практически без ограничений, замкнутые лишь телом и его постепенным разложением, но со временем и их мышление, до этого свободно парившее в небесах безграничного исследования граней мироздания, замыкается в крошечный панцирь религиозных, общественных или иных убеждений, лишь ускоряющих бег стрелки часов, которые встанут как только остановится сердце. Словно бабочка, миг назад расправившая крылья, обратно их складывает и скручивается вся, сжимаясь до личинки. Странно, забавно, и совсем не смешно. Три степени допущения есть во всём: будь то кулинария, садоводство или познание объективной истины. Мори выделил три. Будь он более дотошным, внимательным или педантичным, возможно, выявил бы больше, но всякое разумное существо, несмотря на усложняющееся с каждым годом восприятие, стремится это же восприятие упростить. Доходит до смешного: человек знает, как устроена свинья, где находятся её кишки, и как правильно вонзать нож в шею, но в момент жертвоприношения в его голове лишь только одна мысль: «Быстрей бы». Поначалу он обдумывает каждый шаг, помнит о каждом жизненно-важном органе чужого ему существа, но с годами мысли его упрощаются, обедняются, словно выталкиваются наружу, образуя морщины и растяжки под стать отяжелённой рясе верховного жреца. Вот и он сам, великий Мори Огай, уподобился человеку: взошёл на первую ступеньку допущения. Позволил себе краткое, безнадёжно-обнадёженное «а что если». Что, если им не плевать? Что, если на него можно положиться? Что, если ему можно доверять? Точно яд, сие допущение проникает в разум, нарушая привычный ход вещей, заставляет истоптанные лабиринты мыслей растаять точно под кислотой и воздвигнуться вновь кривыми, необхоженными, заросшими нестрижеными кустами догадок и пустых надежд внутри почек предрассудков. Гниль, не более. То, что выглядит, как цветущий и благоухающий сад, зачастую либо поросло над полем брани с сотнями тысяч обезглавленных трупов, либо питается ядом. Впрочем, одно другому не мешает. Начинается всё всегда с невинно-слащавого «а что если». Начинается всё всегда одинаково: бело и пушисто. А потом… Вы знаете, как горит хлопок? А хлопковые поля? Чудесное зрелище, даже захватывающее. Один миг — меньше, чем вздох — и белая коробочка чернеет, сгорая настолько быстро, что почти моментально окрашивается отгоревшим коричневым цветом. Подобно волне, расползающейся по пруду от брошенного камня, белое одеяло плавно, но быстро меняет окраску. А вокруг в это время только вонь гари и чего-то ещё, похожего на копчёную утреннюю росу. Также происходит и с человеком. Ну или любым другим мыслящим существом. Внутри его головы всё прежнее одним взмахом чужого крыла просто превращается в пыль, давая побеги новому, нежеланному цветку. Собственно, поэтому Мори не научил Элизу «думать». Он смог создать жизнь, повторить фокус матушки-природы на самом базовом уровне, но никак не смог вложить в её пустую голову «мозги». Всё, чего ему удалось добиться, — это банального реагирования. Без его магии она, эта прекрасная малышка, будет реагировать на звук и движение, будет пугающей безэмоциональной куклой, способной улавливать внешние раздражители, однако не способной их обнародовать и переосмыслить, выбрать самостоятельно какую-либо реакцию. Но Элиза забавно притворяется, будто сама выбирает, как ей ответить на вопрос. Будто живая. Будто может мыслить, а не слепо подчиняться воле хозяина. Вся в него, малышка. Мори тоже умеет забавно притворяться, что спит, что отдыхает или что контролирует ситуацию. Огай обожает поместье, из которого его силком вытянули существа, которым повезло родиться мыслящими. Он любит высокие (на самом деле не очень) башни, любит острые пики, от которых остались одни лишь подпирающие каркасные балки, любит пыльные залы и пустующий могильный сад. Огай любит смотреть из окна мансарды*: оттуда лучше всего видно, как гниёт земля. Он любит это поместье. Ведь так приятно смотреть, как заживо гниёт дом, полностью синхронизированный со своим хозяином. Огай не хочет гнить заживо, но также не может это предотвратить — он ведь даже не «живой». Допущение, да.? Забавное слово. И правда, стоит что-то, ну, или кого-то, допустить до своей головы, своих мыслей, как больше не выпустишь. Просто-напросто не останется дверей и замков — всё будет сожжено в прах и белый пепел. — Огай, душа моя, как себя чувствуешь? — голос Коё был приглушённым, едва слышимым за треском камина. Она всегда была интересной женщиной. Даже когда была ребёнком, увязалась за его бывшей помощницей и с полной серьёзностью и ответственностью требовала обратить себя в вампира. Переняла все её привычки, даже самые глупые. Огай не мог найти в себе сил ответить, а она медленно, тленно-грустно заправляла ему налипшие на лоб пряди за ухо, прежде растерев меж бледных пальцев, чтоб непременно нащупать каждый синеватый волосок. Глупо всё это, глупо. Может даже тупо. Но никак не меньше «глупого». Он мог с лёгкостью представить её позу: вот она сидит на кресле близ кушетки, которое недавно сама передвинула поближе, хотя находится тут не меньше четырёх часов, левый локоть на подлокотнике, и вся она, с закинутой ногой, плавно перетекает от ровной позы к руке, с каждым «приливом» неизменно цепляя несколько его прядей. Огай любит то поместье. Язык не поворачивался назвать его своим, несмотря на почти родственное единение душ, хоть таковым и считался всеми вокруг. Огай чувствовал себя сейчас украденным могильным памятником. Такой же холодный, недвижимый, почти сросшийся с трупной землёй. Глупо. До обидного, запредельно глупо. Вампиры, когда спят, не дышат. Но чтобы открыть глаза и начать хоть как-то по-человечески функционировать, им нужно начать дышать, насильно заставить пустые чёрные лёгкие двигаться в ритме мёртвого сердца. Старые законы жизни не дают продохнуть даже после смерти. И прямо сейчас у него нет сил заставлять себя дышать. Иногда грудь резко приподнимается на почти сантиметр, но затем тухнет на бесконечные минуты, перетекающие в часы. А без этой человеческой глупости даже глазами не пошевелишь. И лежит он тут ночь, разлагается. Упивается ядом, разлитым им по склянкам. Конечно, склянки эти с трещинами, да и яду плевать на стекло — даже сквозь него обжигает руки. Но Огай упрямо вертит каждую из них на кончиках пальцев, медленно помешивая, как вино, а затем залпом глотает, закашливаясь. Какое блаженство — не думать. Люди это умеют. Они так быстро проходят все три стадии допущения бесчисленное множество раз, что их мозг просто не обращает сам на себя внимания, упрощая нерешаемое уравнение жизни до пресловутого «пожрать-посрать-поспать». Как единица. Рисуется за три черты, а сама является фундаментом абсолютно всех математических уравнений. Чудо — или идиотизм — непостижимо. Как Юкичи. Тоже три слога: ю-ки-чи. И говорит тот по три слова в предложении, и из трёх предложений скажет больше, чем кто-либо, и трижды всё перепроверит-попередумает, прежде чем сделать, а потом трижды отблагодарит (не его, конечно, а вечно кого-то другого) одними глазами, трижды накормит, трижды проверит перину в спальне, столько же спросит, всё ли нормально. Трижды тихо вздохнёт и уйдет, чтобы поспать не больше трёх часов за раз. Единственное, что Юкичи делал с ним трижды — стучался. И не в его спальню, а сугубо в главные ворота. Даже убить он его пытался всего лишь дважды. Дважды по сотне, но это всё равно не три. Три степени допущения. Три сорта яда. Три фатальные ошибки, времени исправить которые осталось три чего-то: часа, дня, года, века, а может и вздоха, Мори не знает. И знать не желает. Умирающей лозе нет дела до цветущей яблони и ароматно вьющегося винограда. Отравленной лозе осталось лишь гнить заживо. *** — Как он? Кенджи резво обернулся. Вот что значит быть ребёнком — никогда энергия не кончается. Коё ленно развернула голову, и то, не до конца, будто не желая попусту отрываться от созерцания огня. За плотными шторами уже час как полдень. — Так же, — серо отвечает она, когда гость-хозяин закрывает дверь. Огай действительно остался ровно в таком же положении, в котором его передали в другие руки: придавленный весом удерживающих приблуд, со скреплёнными на груди руками, со спрятанными между плечом и телом ладонями, бледный и абсолютно мёртвый. Озаки отвернулась, оперевшись на правый локоть, лежащий на подлокотнике. Руки в чёрных перчатках без пальцев, красная блуза, чёрная юбка и чёрные туфельки на красном каблуке — она никогда себе не изменяет. Её высокая причёска давно распущена и по-другому уложена, осанка прямая, подбородок остр и холоден, лишь взгляд печально затуманен. Молчание конечно же спрашивало требовательно, какого чёрта хозяин-гость пришёл потревожить их покой. — Сегодня ночью к нам придут гости, важные люди, — Фукудзава сцепил руки на предплечьях в незаплетённых рукавах рубашки-распашонки. — Он должен быть в сознании. — Как вы себе это представляете? — она отпила вина и элегантно вытерла капельку у рта безымянным пальцем. На хозяина поместья упрямо не смотрела. Их разговор тлел так же медленно, как остывающие угли в камине. — Я дам ему каплю крови. — И чьей же? — Коё развернула голову полукругом, будто раскручивая игрушку-неваляшку. — Зайца? Свиньи? А может лучше сразу святой воды в рот зальёте? Говорила она с расстановкой, с пассивным выражением лица, но с нескрываемой угрозой. Фукудзава её понимал. Он ожидал от неё криков и возмущённых, чисто женских истерик и топтаний ножками в изящных каблуках, но ни того, ни другого не получил. Возможно, она просто устала, возможно, что-то рассчитывала, полагаясь на повадки своего вожака. Фукудзава никогда не видел её в истерике. Казалось, она всегда будет холодна словно сталь клинка. — У меня есть фляга свежей чистой крови. Коё внутренне встрепенулась, на людях лишь заинтересованно подняв бровь. Хозяин дома вздохнул: яблоня от яблони. Пускай она не злится, но других эмоций отнюдь не лишена. Как и Мори. Тот тоже никогда-никогда не злился. Сожалел — да, насмехался — да, но никогда не бесился пойманной летучей мышью. Хоть чему-то этот старый дурак своих отпрысков научил… — Мне потребуется ваша помощь этим вечером. Никакого пожалуйста, как всегда. Озаки снова откинулась на спинке кресла и отвернулась к камину. Не сказала «нет» — значит сказала «да». В её случае скорее: «Да, сделаю всё от меня зависящее, но одна ошибка — и ты труп». Вампиры, что с них взять. *** После полуденного чая в поместье зашёл Дазай и Чуя, облачённый в плотный жаркий плащ с большим капюшоном. Осаму сиял как медный таз. — Вы справились? — Куникида всегда переживает по пустякам. — Конечно! Обижаешь, Ку-ни-ки-да-кун, — мокрый плащ полетел на ни в чём не повинную обивку дивана. — Дазай! — Да ладно тебе орать с утра пораньше, — голова у Дазая болела только на «плохую погоду». Полукровка прошёл ко столу, где в разных пропорциях вялости собрались вампиры и охотники, театрально швырнул на середину бережно сложенное письмо с печатью жандарма. — Анго-кун нам поможет. — Как и ожидалось, — Хироцу глотнул чаю. Кипячёная вода, особенно собранная с протекающих каменных тюрем внизу или из луж, теряет все свои вкусовые свойства, а правильно подобранная трава вампиру навредить не может. — Ну что ж, тогда ждём одиннадцати часов! — бодро объявил Дазай, хлопнув в ладоши. Чуя у камина нахмуренно заложил рука на руку и грузно стал пялиться в камин. Жажда постепенно одолевала всех их, и сейчас уже никто из «особых» гостей не мог прятать клыки. Всё чаще слышались сухие почмокивания и такие же сухие глотки. Если их сегодня обманут, возможно, они все умрут. Мори-сан бы не допустил настолько уязвимого положения, но сейчас доверие, сколь бы хрупким и ненадёжным оно ни было, — это всё, что у них есть. *** Анго постучался и незамедлительно вошёл за порог, придерживая дверь за человеком позади. Оба почётных гостя были в плащах и с громоздкими чемоданами: на улице шёл проливной дождь. И пока гость в более широком плаще деловито вытирал ноги о заранее заготовленную тряпку, Анго запотевшими очками оглядывал почти всю группу ожидаемых им людей и вампиров. В центре, чуть впереди, как и ожидалось, красовался Дазай. — Анго-кун, привет! — его плавающая интонация всегда напрягала нервы. — Проходите! Ради вас мы даже из столовой перетащили стол, так что располагайтесь, где душе угодно. Сакагучи снял мокрый плащ, передал его Кёке вместе с верхней одеждой второго господина, переглянулся со своим спутником и пропустил того вперёд, шагая в полуметре от него к центру залы. — А где же наш главный герой? — добродушно поинтересовался второй «пришелец». — В пути, — отрезал Чуя. Ну что ж, игра началась. *** Фукудзава шагал к двери, наблюдая за косой игрой своих же неровных в факелах теней. Ради званого ужина пришлось приодеться: вернулся на место графский сюртук, волосы покрепче обвязаны чёрной атласной лентой, брюки отглажены и заправлены в высокие сапоги. А в кармане под сердцем бьётся о тканевые стенки спасительная склянка, присланная ему утром птичьей почтой Нацуме-сенсеем. Птица еле долетела, ястреб совсем запыхался, но ничего не разбил и письмо в облаках не намочил. Особая склянка с инструкцией по применению от особого человека для особого вампира. Чудесно. Фукудзава отпер дверь ключом. Кенджи внутри встретил его на ногах, напяливший на себя под присмотром Куникиды неуютный ему пиджак, в едва втиснутых на него простецких туфлях с золотой заклёпкой. Коё нацепила чёрную фуфайку на плечи. При виде него она быстро, но не без элегантности, поднялась. Ацуши позади графа придерживал дверь. — Кенджи, приподними ленты, — Фукудзава полез во внутренний карман. Всего одна капля, но даже её может хватить, чтоб голодающему вампиру впасть в голодное неистовство. Меры предосторожности никто не отменял и не отменит, даже пренебрежительный цык Коё. Склянка в виде капли с почти что острым донышком и крошечной крышечкой, в которой капля крови и измерится. Она вся сияла непачканным стеклом. Именно она будет поддерживать Мори в бодрствующем состоянии всю ночь, на меньшее не стоит и рассчитывать — вопрос предстоит разобрать крайне важный, и не один. Мальчик легко приподнял тяжёлые ленты, Озаки приподняла голову Огая, раскрывая тому челюсть, а сам Юкичи склонился, правую руку с открытым флаконом крови ставя на чужую грудь, а левой заливая тягучую каплю в чужую пасть. Кровинка медленно скатывалась, будто цепляясь за каждую иссушенную жаждой примочку языка, пока наконец-то не попала в горло. Донёсся тягучий вздох, за ним оборванный хрип. Затем задвигались губы и язык, поглощённые впитыванием желанной крови, закрутились под фиолетовыми веками глаза. Наконец вампир задышал, извергая облачка пара, и раскрыл глаза: — Что.? — Так, он проснулся, отлично, — сказала Коё, помогая поднять Мори в сидячее положение. Тот был точно пьяный: изредка мотал головой, облизывал сухие губы и вертел слепо носом из стороны в сторону в поисках добавки, которую граф плотно закрутил, обмотал вышитым серебром платком и сунул во внутренний нагрудный карман. Огай навалился на него бессильно, пытаясь проморгаться. Юкичи похлопал его по щекам: — Приходите в себя живее, Мори-сенсей. Нас ждут дела, — и рванул того вверх как тряпичную игрушку. Задыхаясь, Мори ответил: — Ну вы и мудак, — снова облизнулся загнанно, — Фукудзава-доно. Ещё бы глоточек… — Рано пока. И повёл вампира под руку в коридор. За порогом остановился, дожидаясь, пока остальные выйдут и Ацуши вложит ему ключ в свободную руку. Через минуту с лишним, на протяжении которой Огай шатался точно под шквальным ветром, Озаки встала по огаеву правую руку, а дети вышли вперёд, выполнив свои задачи. Фукудзава снова потянул вампира дальше, но резко остановился на половине движения. — Да дайте же в себя придти! — Мори напряг левую руку. Дыхание его постепенно выравнивалось, а плечи становились прямее, пока и вовсе не распрямились, точно по-графски. В последний раз пошатнувшись, Огай сбросил свои руки из чужих объятий и ровно сказал: — Дальше я пойду сам. Благодарю за помощь. Вампиры — существа крайне экономные, но только с возрастом. Они были бы идеальными домашними зверушками: раздобудь где-то десять капель крови, и можешь забыть о кормёжке на сутки! А больше ничего и не надо, разве что следить, чтоб они во двор средь бела дня не выбежали. Крайне выгодно, надо сказать. Чем старше вампир, тем меньше крови ему нужно, чтобы запустить регенерацию и все процессы жизнедеятельности. Но, к сожалению, на продолжительность эффекта это никак не влияет. При сильном ранении новообращённому потребуется от половины до целого ведра свежей крови, чтоб не умереть, вампиру за сотню лет — чуть больше бутылки, за три сотни — может хватить и полстакана. Но залечить рану вовсе не значит обеспечить дальнейшее существование. Вампир — это чудом двигающееся мёртвое тело. При отсутствии крови в течение длительного времени это самое тело начинает разлагаться, соответственно, разрушаются вообще все клетки и ткани. Капли крови никак не может быть достаточно, чтобы залечить всё тело. Мори, скорее всего, хватит только на то, чтобы дойти до зала (и то, при незаметной поддержке), усесться где-нибудь и через раз поддерживать разговор. Ситуация улучшиться со следующей каплей, но та будет только через час. Нацуме-сенсей написал, что нужно выдавать по капле в час; если состояние резко ухудшиться, удвоить дозу: по капле в тридцать минут. Ни граммом больше. Лорд написал, что эта кровь человека, но крайне особая — передозировка приведёт к ужасным последствиям: от смерти до чего-то необъяснимого и опасного, вроде мутаций или помутнения рассудка. Это лишь временная мера, пока они не найдут должную замену. А найдут они её или нет — решит сегодняшний разговор с жандармами. *** Мори спускался с лестницы ровно и почти быстро, придерживаясь перил. Пока шёл, бегло оглядывал временно обновлённую залу: огромный дубовый стол поставили параллельно камину и перпендикулярно большому дивану с жёсткими подушками, на небольшом расстоянии от последнего. Софа, так взлелеянная им в прошлый раз, сейчас была битком набита оккупантами: одну половину заняли Акико и Кёка, а вторую нагло забронировал Мотоджиро, широко расставив ноги в крестьянских штанах по колено. Единственное неисправимое недоразумение в жизни Мори. Остальные расположились за столом, оставив место во главе стола — для него. Он признателен такому отношению, но, как говорится, выбранное за тебя хорошим не бывает. Почти всегда работало. Мори отодвинул тяжёлый стул с дубовой спинкой и позолоченной каймой, сел ровно в выжидающей тишине, сложил нога на ногу и скрестил пальцы на руках. Вот теперь он во всеоружии. — Приветствую вас, Мори-сан, — улыбнулся гость, во всю куривший уже дорогую трубку. — И вам здравствуйте, маркиз Танеда, — улыбнулся вампир. Этот аристократ держал под собой псарню натасканных полицейских, лишь немногие из которых были «непосвящёнными»; остальные нагло истребляли нечисть, нарушившую правила и по каким-либо причинам не убитую Бюро. — Тепло тут у вас, нагрето, словно в норе, — маркиз навис над столом, опираясь на подставленную руку. И хотя сидел он в другом конце стола, слышно его было отлично: все молчали. — Да, действительно. Не то что на улице, одна сырость и грязь, — Мори отмахнулся. — Не запачкали ли вы свои ботинки, Танеда-сан? — Запачкал, не поверите. Мостовая была довольно скользкой, лучше дорога стала лишь подле сада, — Танеда улыбнулся лисьим оскалом, наклоняя лицо вперёд и делая его большой морщинистый лоб ещё более большим и нависающим. — Говорят, прекрасное место. Закурил сигару. Ацуши поднёс пепельницу и вернулся к камину. — Сад, да? Земля обетованная… Отличный выбор: благоухающие розы тут и там, арки с терновыми кустами и цветущий аконит. Полный набор для бальной залы. — Я бы добавил ещё несколько пучков пижмы. — Прекрасное дополнение. Достойно маркиза восточных земель, — Мори слабо улыбнулся, прикрыв глаза. Сжатый кулак Танеды скрипнул по дереву стола. Мужчина улыбнулся уже не хитро, а по-свойски, откинулся на своём стуле и полностью расслабился. Проверка была пройдена. — Уж вы-то мыслите в хороших балах, Мори-сан, — маркиз посмеялся. — Раз получаете регулярные приглашения от попа́. Огай поднял бровь. Наконец-то они подошли к сути. Сейчас станет известно, зачем ему пришлось разыгрывать весь этот цирк. Танеда полез во внутренний карман, пока Анго сильнее напряг руки под столом. Вытащив заново запакованный конверт, маркиз швырнул бумажку перед собой, заявляя: — Мы с вами вроде не подружки, Мори-сан, — затянулся. — Так отчего же приглашение на бал прислали и мне тоже, не подскажите? Анго понёс письмо старшему вампиру, а Танеда продолжал ядовито выливать свои претензии: — Якобы неизвестный отправитель уж очень настойчиво упоминает ваше имя, и не раз, — мужчина стучит трубкой о края пепельницы, но пепел не вытряхивает, не докурил ещё. — Это наталкивает на определённые мысли, знаете ли. Приняв письмо, Мори немедля его разворачивает, хрустя бумагой. По ней видно, что хозяин шёл по дождю: влажность делает бумагу хрупкой, а хрупкую бумагу ещё более хрустящей и тяжёлой. Буквы с этом письме такие же тяжёлые, написанные большой рукой, но мелким почерком, очевидно, при маленьком огне, скажем, свечи в какой-нибудь каморке. Но почерк ровный, слова не скачут, а синие чернила, буквально вбитые в текстурную бумагу, узорными кляксами лежат на пористой структуре письма. И едва сохранившийся запах лимона. Мори сразу же узнал отправителя. Ровно трижды в каждом слове удлинена какая-нибудь часть какой-нибудь буквы, наиболее подходящей для украшения почерка, характерного особе знатного происхождения. Без завитушек, но с плавными линиями, без дрожи в руке, так как толщина каждого штриха отмерена многолетним опытом. Слова на письме такие весомые, как были бы в живом разговоре высшей знати: выверенные, тщательно взвешенные и давящие своим объективным превосходством. Так пишут короли. Каждая написанная ими буква всегда равняется сказанной вслух, оттого пустословие носит исключительно формальный характер, продиктованный общественными нормами. Пишущий знает — его приказ исполнят. — Похоже, наш неизвестный знает себе цену… — бубнит под нос Огай, продолжая читать. В целом, в письме нет ничего из ряда вон выходящего: обычные угрозы, лениво замаскированные под «дружеские советы» и «предсказания звёзд». Мори часто такие писал сотней годков ранее, разве что разноцветными мелками и иногда дорогущей перьевой кистью. Ко второй половине тон переходит в более ядовитый. Так объявляют о казни на балу, когда все пьяны, а на фоне играет мазурка. Всё чаще мелькают названия трав, ядовитых для той или иной нечисти, некие «сокровища», о которых должен знать узкий круг лиц, и напоминания-предупреждения о грядущих рассветных сумерках. — Что скажете? — заунывно спросил маркиз, как только Мори отнял письмо от лица. — М-м… — Огай блаженно поднял брови, расслабляясь на стуле. — Вам нравится лимонный чай, господин? — после небольшого кивка, вампир предположи: — Как насчёт ромашкового? — Предпочитаю обычный чёрный чай без сахара, — парировал гость. — Суховато, не находите? — прежде, чем глава полицейских успел что-либо ответить, Мори поспешил добавить. — Боюсь, в скором времени вам придётся вкусить весь полевой букет. — Полагаю, вы настаиваете, чтобы я принял столь любезное приглашение? — Верно полагаете, — вальяжно ответил Мори. Они смерили друг друга молчаливыми взглядами, что-то друг у друга немо спросили. Диалог длился два полных вдоха, по истечении которых Огай миловидно улыбнулся, обнажая клыки: — Когда пойдёте на бал, не забудьте обязательно посетить сад. Говорят, он столь прекрасен, что землю сравнивают с текущим мёдом местные менестрели. «Покуда мир не ступит в сад греховных жриц, за коим сладко спит земля обетованная синиц…» Танеда нахмурился. Глянул на чай, потом на Мори, мельком на остальную нежить, тяжело вздохнул. — Пора перестать утопать в мечтах, маркиз. Танеда кивнул, отвернулся, вставая, и принялся одеваться, так и не притронувшись к чаю. Раздался приказ прислать людей с обещанной кровью до рассвета. Уже стоявших в дверях, Мори окликнул гостей: — Танеда-сан. Тот повернулся напряжённо. — Не забудьте перекреститься. Зрачки гостя затопили радужку, Мори усмехнулся, а за окном пронеслась ослепляющая молния. *** — Дазай, сожги письмо, — приказал вампир, получивший новую дозу крови. — Не будете перечитывать? — удивился полукровка. Из всех присутствующих возможно он один понял, о чём болтали «взрослые». — Нет нужды, — махнул на него Огай рукой. Затрещали дрова в камине, вспорхнули искры от кочерги, и зал снова погрузился в молчание. — Быстро как-то… — будто надутыми щеками пробормотал Чуя. — На терновом поле не разгуляешься, — пожал плечами Дазай. Мори буквально впился в него глазами. Дазай принял напористый взгляд, продолжая всё так же мило улыбаться и механическими движениями ворошить угли. Мори поглядел на него с минуту и нехотя отвернулся, расслабил напряжённую осанку плеч. Сейчас бы сигару, но жаль, он не курит. Ещё боли от задыхания не хватало… — Так о чём всё-таки была эта беседа? — спросила Акико. По её мнению, они все сейчас не спали, сидели, молчали, как дураки, чтобы эти двое поговорили о чае и садах и мирно разошлись, каким-то магическим образом разрешив все вопросы. По её мнению, эта встреча того не стоила. По её мнению, здесь собака зарыта. Мори поставил локти на стол, медленно скрестил пальцы и плавно уложил на них подбородок, большими пальцами упираясь себе мягко в линию челюсти. — О разном… Да, о многом, — почувствовав её взгляд, Мори решил немного рассеять туман неясности. — О будущем. Акико недовольно откинулась, закидывая ногу на ногу. — И совсем чуточку о цервки. *** Все разошлись через три с половиной часа. Кто-то ушёл раньше, кто-то ждал обещанной доставки крови, а кто-то просто никуда не уходил, медленно потягивая чай. Чуя и Акутагава с компанией разобрались с кровью, вдоволь напившись, убедились в её продолжительной сохранности. И вот, спустя три с половиной часа в гостиной осталось трое: Фукудзава, Дазай и Мори. Осаму последние двадцать минут не оставлял камин в покое, лениво теребил жжёные палена обугленной кочергой, сидя на корточках, и задумчиво грелся у огня. Мори перешёл на диван, поближе к огню, и успешно боролся со сном, так ему несвойственному. Юкичи… А что он, Юкичи, всё такой же молчун без лица: уселся в кресле у камина и сидит там, лишь изредка стискивая кулаки в белых перчатках. — Я так понимаю, стихи были не просто так, — начал охотник. — О, вы тоже читали Гайена? — Да, — кивнул Юкичи. — Но этого стиха не слышал. — Неопубликованные сочинения, — тихо сказал Дазай. — Мори-сан хранил рукописи. Мори довольно моргнул. — Почитатель? — Скорее, ценитель литературных талантов. — О чём был стих? — потребовал охотник, наклонившись немного вперёд. Мори часто любит напустить были в глаза, вплетая в разговор множество ложных подсказок истинного сказанного им, но сегодня у него не было на это сил, и «крючок» был только один. — Дазай, будь добр… Полукровка кивнул и чуть повысил голос, чтобы его хорошо было слышно:

Пронизан воздух ароматом роз сверху до ресниц,

О лимонной сласти грёз плачет пастор, утопая ниц.

И бья челом о мрамор золотых зарниц,

Он страстно молится о тяжбе небылиц:

«Покуда мир не ступит в сад греховных жриц,

За коим сладко спит земля обетованная синиц,

Он будет проклят мною сотню раз,

Пока сыну Господне не слыхать указ

Отца его родного, скорбящего на небесах

И тленно ждущего, когда же сын его устанет утопать в мечтах»

— Неоконченный роман «Палестина». Его читает возлюбленная главного героя, запертая монашками на колокольне. Ей снились пророческие сны, предрекавшие падение церкви, но чтобы об этом никто не узнал, бедняжку заперли прямо под колоколом и она оглохла, в конце концов позабыв свои пророчества. Фукудзава нахмурился. Бред какой-то, как это вообще связано? — …К слову, её возлюбленного казнила церковь, признав еретиком. Юкичи посмотрел на Огая исподлобья: вампир откинулся на спинку дивана, конечности расслаблены, свисают уставшими тряпками, а взгляд плавает по огням камина. Не врёт. — Если конец известен, то почему роман неоконченный? — где-то в этом клубке уставших мыслей лежит истина, ответ на вопрос, но нужно немного подёргать за ниточки. — Потому что автор так и не успел дописать, чем же всё закончилось для церкви. И замолчал, размеренно дыша. Дазай распрямился и добавил неохотно, будто не желая признавать, что тоже когда-то читал (возможно по принуждению?) это произведение. — Многие его предсказания сбылись. Ходят легенды, будто церковь решила его убить, чтобы остановить предрекаемое ей падение, и сжечь все рукописи. — Видимо, некоторые удалось-таки спасти. Огай и бровью не повёл. — Тогда-то Гайен и попал в список запрещённых к публикации авторов почти на сто пятьдесят лет. Только относительно недавно церковь реабилитировала его, так как за такое длительное время большинство «пророческих» стихом затерялись и забылись, и он стал «безопасным» для публикации. «Что же ты имеешь в виду?», — думал Фукудзава. Рука прикрывала рот совершенно подсознательно. Мозг кипел. — Ха-ха, Фукудзава-доно, я почти слышу, как вы думаете, — хрипло рассмеялся вампир, прикрывая глаза. Он устал. Крови Огаю не давали, нужно было сначала вывести как можно больше яда, иначе был риск лишь усугубить положение, разогнав отраву по жилам свежим притоком красной жидкости. Юкичи сверлил вампира взглядом пока тот не уснул снова, перестав дышать. Голова упала на плечо, волосы заслонили глаза и нос. Впрочем, он хорошо поработал, можно не трясти его с ответами некоторое время. — Дазай, ты знаешь, о чём они говорили? — в наступившей тишине и шёпот покажется громким. — Не совсем уверен, но думаю, я понял большую часть, — перевёртыш подошёл к подлокотнику кресла. — И? — Мне кажется, Мори-сан намекнул Танеда-сану о чём-то, о чём по каким-то причинам не может сказать вслух. Судя по его реакции на письмо, очень вероятно, что отправитель имеет свои рычаги давления на него. — Поэтому Мори молчит. — Да. Скорее всего его заставили молчать, шантажируя чем-то, о чём никто из нас не знает, но что очень ему дорого. — Ха. Этому вампиру вообще может быть что-то дорого? Не просто интересно, не ценно в деловом понимании, а именно дорого сердцу. Фукудзава не верил. Конечно, у каждого живого существа есть своя отдушина: семья, поле, дом, фамильная реликвия или вещь, принадлежащая возлюбленному. Такая вещь может быть у каждого, кроме Мори. У Мори Огая нет сердца, чтобы чем-то дорожить. Это вам подтвердит любой, знакомый даже с Дазаем. Фукудзава знает этого вампира достаточно хорошо, чтобы некоторые понятия утверждать. Многоуважаемый Нацумэ-сенсей впрочем тоже никак своего отношения не демонстрировал, а единственный раз, когда он показался в городе в разгар битвы с полчищами нежити, посланными крысами и заставшими их вдвоём в лесу на деловой встрече, то был предельно нейтрален и не выказывал кому-то из них более благосклонное отношение. Посланная им вчера кровь была таким же жестом поддержки, как и подаренный в трудную минуту титул, помогший Юкичи на суде. Равноправная помощь, которую им посылает их учитель только если ситуация выходит из-под контроля настолько, что один из них оказывается на грани смерти. Никакой благосклонности, никакого поощрения, никакой особо глубокой привязанности. Почти чисто деловые отношения. Но сейчас, после слов Дазая, в нём поселилась крупица сомнения. Фантазия, но всё же. «Что, если у Мори Огая есть сердце?» *** Мори пока поместили в той же комнате. В этот раз встрял Чуя и предложил перенести туда же Элизу, аргументируя тем, что, так как она является частичкой души древнего вампира, расстояние между ними тоже может играть свою отрицательную роль. И вызвался самолично охранять сон этих двоих. Фукудзава согласился, приставив к упырям Куникиду. Дазай шепнул, что тоже будет приглядывать за рыжим. И незаметно сунул под сюртук тонкую стопку исписанных стихами листов с припиской: «Если заинтересовала литература». Организм требовал сна, погода требовала дела, а голова требовала разгадок. Как и сердце. Листов было совершенно немного и все они содержали в себе «максимально точно запомненные рукописи», написанные Дазаем от руки. На первом листе содержалась кратка выдержка сюжета того недописанного романа, самый главный стих, на основе которого Огай составил своё тайное послание, понятое главой полиции, и умозаключения Дазая, в которых тот был уверен наверняка. На втором листе краткая биография писателя-стихоплёта со всеми важными остановками на его жизненном пути: первые публикации, реакция публики, финансирование от нескольких графских семей, учёба в семинарии, первые громкие конфликты с церковью, изъятие образование, разделение поклонников на два лагеря — почитателей и ненавистников — и война с церковью, начавшаяся во всеуслышание за полгода до его загадочной смерти. Насыщенная, яркая жизнь, полная тайн, которые затерялись во времени навсегда. На четвёртом листе Дазай отметил, что Мори не был как таковым фанатом одного этого автора, но с некоторых пор, незадолго до ухода самого Дазая, большинство его литературы было пронизано религиозным лейтмотивом и некоторыми редкими историческими изданиями, хранящимися в основном в Королевской Библиотеке в единственном экземпляре. На последнем листе Дазай просит подумать и вспомнить, когда увлечения Огая приобрели совершенно однотонный окрас, будто фокусируя его жизнь и досуг вокруг одной или двух смежных тем. Тогда ли он начал получать письма? Или намного раньше, но тогда, шесть лет назад, получил первое предупреждение или серьёзную угрозу? Зная Мори и его протеже (не отнекивайся, Дазай, вы во многом похожи), составление шифров и загадок — изюминка полукровки. Мори предпочитал пускай не грубой силой, а манипуляциями, но решать проблему, и как можно скорее. Если бы его загнали в угол, по-настоящему обрубили все пути, Огай скорее всего пошёл бы на врага самолично или же сбежал бы, ища время и ресурсы для контратаки. Зная Мори, он не стал бы прятаться за стихами и «недописанными Палестинами», чтобы найти выход или передать сообщение. Если бы Огай хотел бы что-то до кого-либо донести, он бы нашёл способ сделать это тайно и быстро, а не тянул бы резину годами. Что-то не сходится. Что-то неправильно. Чего-то не хватает, какого-то кусочка. Или Мори опять запутал следы, пустив их всех по ложной тропе. Либо кто-то очень искусно врёт, либо же… Фукудзава отложил листы аккуратной стопочкой на столе. Всё-таки нужно поспать, благо, плотные шторы прекрасно имитируют ночь. А что, если…