Блуждающий огонь

      Тусклое столичное небо так низко висело над землёй, что дома на другом берегу почти не различались. Где-то внизу чёрная вода мягко и масляно плескалась о гранит. Медленно сгущались сумерки, и кое-где уже зажигались окна, разбавляя чахоточную позднеосеннюю тоску подобием жизни.       Дойдя до Египетского моста, Эверт остановился, коснулся холодной лапы. Со сфинксами он ощущал родство — одинаково чужие, в какой-то мере даже неуместные здесь, а гляди ж ты, прижились, и в этой неуместности, возможно, и был смысл, больно уж стройно всё складывалось в алхимическом слиянии, попирая закономерности и границы. А может, и не было этих границ, и всё естественно? Не чета британскому колониальному варварству. И сфинксы эти, хтонические северные существа, сами проросли из зыбкой ижорской почвы, быть может. Всё может быть. По крайней мере, эти. К тем, что на Неве, рядом с alma mater, вопросов больше.       За два с лишним года жизни в Петербурге помимо привычки к крепкому кофе, стойкой неприязни к столичной публике и хронической апатии Эверт приобрёл и некоторое количество приятных знакомств. Кое-кто из знакомых обитал неподалёку, в одном из этих домов, светящихся тусклой желтизной окон, под самым небом.       Там, в надстройке, по пятницам собиралось разномастное общество, не слишком интересное и не слишком живое, а всё же что-то было. Да, у хозяина, помнится, были чудные прозрачные глаза, то по-детски беззащитные, то по-змеиному внимательные, и неожиданная при кажущейся грузности лёгкость движений, как у старого вепря — вот, в сущности, и всё. В первый год пребывания в этом кругу, конечно, все встречаемые люди казались отмеченными неким знанием, а все высказываемые на бесконечных попойках мысли — значительными, да это быстро прошло, и теперь всё это было не более, чем привычкой. Впрочем, привычкой в большей или меньшей степени было и всё остальное, кроме славного тёплого чувства, что поселялось где-то в груди, стоило мягко пожать ладонь мэтра. Большего себе не позволял, это, в самом деле, было предосудительно, влюбляться Эверт не умел, да и не стал бы оказывать знаков внимания человеку старше себя в два раза, и тут уж без разницы, с надеждой на взаимность или без оной. Впрочем, с ним было приятно и просто поговорить.       Сегодня, судя по долетавшим из гостиной крикам, речь зашла о толкованиях Упанишад. Хозяин, закрыв глаза, сидел в своём кресле, у ног его свернулся голубой дог Парацельс. Эверт, мельком поздоровавшись с присутствующими и задержав хозяйскую руку в своей, пробрался в дальний угол, устроился на единственном свободном месте.       — Дмитрий, — тут же протянул руку сидящий рядом неинтересный молодой человек со следами пубертата на лице. Раньше наблюдать его здесь не приходилось, видно, он слегка нервничал, мучаясь своей неприкаянностью. — Вы здесь часто бываете?       — Александр, — Эверт пожал чуть влажную ладонь. — Приходится.       Он залез в карман и достал портсигар.       — Не угостите папиросой?       — Это, как бы вам сказать, не совсем табак. Редкая дрянь. Будете?       На лице Дмитрия отразилось замешательство, а затем любопытство.       — Давайте, — сказал он, зачем-то понизив голос, и, закурив, как будто слегка осмелел, снова оглядел Эверта. — А где вы учитесь?       Уродливый студенческий мундир, ассоциирующийся со всеми возможными свидетельствами вырождения человеческой натуры, в котором пристало либо ходить строем, либо посещать грошовые публичные дома и тайные революционные кружки, Эверт переодеть не успел.       — Из чего вы заключили, что я учусь? — улыбнулся он краем губ. — На факультете Восточных языков. Монголо-калмыцко-маньчжурский разряд. А вы?       — Историко-филологический. И чем же вы… занимаетесь? — осмелев, Дмитрий говорил уже громче, перекрикивая голоса спорящих.       — Восточными языками, — хмыкнул Эверт. — Но в данный момент меня интересует Бон.       В комнате было душно и накурено, мёрзли руки и тоскливая привычная скука холодком разливалась по коже. Впрочем, понемногу легчало.       — А меня недавно чуть не исключили. После февральских событий, — гордо заявил Дмитрий. — Вы не участвовали?       — Нет, — бросил Эверт и прислушался.       Рядом с мэтром разворачивалось некое действо. Становилось совсем шумно, в воздухе разливалось предчувствие скандала.       — Кто это там так надрывается? — поинтересовался Эверт у знакомого.       — Господа из Харькова. Первый раз их вижу. Чёрт знает, кто их сюда позвал.       Проскользнув между сидящими, Эверт подошёл к хозяйскому креслу и без приглашения сел на подлокотник, успев отметить приятную близость к предмету своего интереса. Тот сидел без движения, задумчиво поглаживал одну руку другой и всем своим видом выражал безразличие. Хотелось коснуться его, налитого внутренней жизнью и силой, гладко-бархатного, как спелый персик. Что было в нём, и когда это началось — бог весть.       — В чём дело, Владислав Николаевич? — вкрадчиво спросил Эверт, глядя сверху вниз.       — Господа немного перебрали и пытаются доказать мне, что я профан, — меланхолично сказал мэтр.       — Вот как. И успешно?       — А это ещё кто? — нетвёрдо спросил один из харьковских, в светлых глазах его плескалась муть.       — Это мой ручной питон, — сказал вдруг Владислав Николаевич и быстро кинул на Эверта озорной, оживший взгляд. — Если не успокоитесь, он вас сожрёт.       Эверт весело приподнял бровь.       — Вы позволите?       — Сделайте одолжение.       Метнулся вперёд и впрямь по-змеиному, и последнее, что видел — изумлённо распахнутые, стремительно трезвеющие серые глаза. Придумывать ничего не пришлось, родилось само, от близости Владислава Николаевича, верно, и неожиданный для самого себя поцелуй вышел даже страстным. Восторженно заверещала какая-то дама, чужое тело в руках сначала замерло, а потом отчаянно забилось, кто-то ухватил за плечи и попытался оттащить. Прикусив напоследок, Эверт выпустил добычу и вытер губы краешком скатерти. Воцарившееся было молчание взорвалось хохотом и криками, голова приятно кружилась. Господа из Харькова, сыпля проклятиями, проталкивались к выходу.       — О чём вы говорили? — спросил Эверт, возвращаясь на подлокотник.       — Об адвайта-веданте, — проговорил Владислав Николаевич и посмотрел пристально и внимательно.       Глаза у него в такие моменты становились стеклянными и смотрели как будто сквозь.       — Зачем говорить об иллюзиях?       — Вы передёргиваете.       — Относительно. Ничего этого действительно нет. Потому я и не люблю разговоров.       — Что же, по-вашему, есть?       — Есть? Луна над лесами. Ветер. Смех бога. А может быть, молчание. И мы с вами тоже, в какой-то степени. На краю бездны. У вас не кружится голова?       — Знать бы, от чего.       Владислав Николаевич налил себе водки из отдельного графина, стоящего на столике подле кресла, и выпил. Разговор возобновился, и о недавнем инциденте все уже забыли. Кое-кто из дам, взобравшись на стол, аккуратно танцевал между рюмок и бутылок. Мэтр в общей беседе не участвовал, казалось, что он погружён в свои мысли.       — Рассказывайте, где были, что видели, — сказал он наконец.       — Был в университете. Потом у Бадмаева. Переводит Чжуд-ши, — Эверт говорил, прикрыв глаза, вновь накрытый волной отстранённости.       Владислав Николаевич что-то безразлично хмыкнул.       — Почему вы его поцеловали? — помолчав, спросил он, и глаза его снова стали весёлыми, не утратив, однако, внимательности. — Вам что же, нравятся мужчины?       — Да, нравятся, — Эверт чуть изогнул губы в улыбке и сузил глаза. — Но эти, уверяю вас, не в моём вкусе. К тому же, не умеют себя вести.       — Сашка, — вздохнул Владислав Николаевич, снова уйдя куда-то вглубь себя.       По загривку пробежали мурашки. Впервые не удержался, положил-таки руку на его плечо, и оно оказалось именно таким, каким должно было быть: гладким, прохладным и приятным на ощупь. Никто ничего не видел, все были погружены в болтовню, как и всегда, и это было прекрасно.       — У вас болит спина, — сообщил Эверт, ощутив покалывание в кончиках пальцев. — Ближе к левой лопатке. И шея.       — Да, болит, — Владислав Николаевич поднял ясный, немного удивлённый взгляд. — Ещё с Турецкой войны. В сырую погоду расходится.       — Если хотите, я сделаю вам массаж, — тихо предложил Эверт. — Когда все уйдут.       — Оставайтесь, — так же тихо согласился Владислав Николаевич, и снова взял графин, наполнил рюмку, но на этот раз протянул Эверту.       Он, конечно, был старше. Более того, он даже не был красив. Но того тёплого чувства, тянущего к нему как магнитом, пожалуй, не появлялось больше ни к кому, так не всё ли равно? Это, тёплое, хотелось беречь и никому не показывать, не разменивать. Уж точно ни к чему было делать это достоянием местной публики; если б не было ничего, кроме влечения, — другое дело, было бы безразлично, но такого, как теперь, прежде не знал. Совсем хорошо было бы, конечно, им обоим жить где-нибудь в лесу, где нет больше никого и ничего лишнего кроме луны, ветра и чёрных елей, и крови, шумящей в ушах. Здесь же — ничего серьёзного, слава богу. Представить их вместе не было сил, как не было сил и на то, чтобы отойти от него.       О чём говорили — не помнил, это давно перестало интересовать. Разошлись все уже сильно заполночь. Здесь же, прямо в гостиной, после того, как горничная убрала со стола, Владислав Николаевич скинул свой старомодный сюртук. Рубашку снимать не стал, но Эверт решил, что для начала пойдёт и так. Голова всё ещё слегка кружилась, и вряд ли от допитой напополам водки.       Касался его почти благоговейно. В воцарившейся тишине было слышно их дыхание, неровно слившееся в одно, и от одного этого можно было войти в экстаз. Делал всё же то, что обещал: снимал с одеревеневших мышц застарелую усталость и боль, сходя с ума от внезапно открывшейся возможности трогать его. Владислава Николаевича, похоже, происходящее не смущало, и он что-то довольно мурлыкал. Что он себе думает о дальнейшем развитии событий, понять было невозможно, и спрашивать Эверт пока не стал.       — Вам легче? — прошептал Эверт, склонившись к его уху.       — Да, — после паузы ответил Владислав Николаевич. — У вас волшебные руки.       Тёплой кожи над стоячим воротником рубашки хотелось коснуться губами, но пока Эверт не мог себе этого позволить.       — Вас не смущает?.. — начал он.       — Вы ведь знаете, у меня была жена, — хмыкнул Владислав Николаевич. — Но кроме неё у меня было много кого ещё. Так что если вы боитесь меня совратить, вы опоздали лет на двадцать-двадцать пять.       — Вот как, — Эверт прищурился, не останавливая движений руками, и в кровь с новой силой ударило то хищное и пьяное чувство, что всегда так или иначе посещало при виде мэтра. — Что же у вас было?       — Так, — сонно и неохотно бросил Владислав Николаевич. — На войне. И после.       — Вы убивали кого-нибудь? — спросил Эверт после некоторого молчания.       Ответом ему был громовой раскатистый храп. Владислав Николаевич так и уснул, полусидя на диване и подложив под голову руку. Эверт потряс его за плечо, но это не возымело действия. С чересчур поспешными планами на сегодняшний вечер приходилось расстаться. Не будить же его, в самом деле. Эверт вздохнул и, едва касаясь, всё же поцеловал его в шею. По тёмному коридору он прошёл на кухню. За ним, цокая когтями по паркету, плёлся Парацельс. На кухне Эверт отыскал кухарку, дремлющую на сундуке в углу при тусклом свете керосиновой лампы.       — Владислав Николаевич спит. Закройте за мной дверь и погасите свет.       Чёрная промозглая улица слегка отрезвила, и теперь не ясно было, что творилось на душе. Чернели ледяные силуэты сфинксов. Запахнув шинель, Эверт пешком пошёл к себе на Казанскую: пролёток в этот час здесь было не поймать.       В следующий раз о бывшем между ними разговоре ничто не напоминало. Владислав Николаевич был так же непроницаемо-спокоен, как и всегда, о чём-то с кем-то говорил, и Эверт решил сразу к нему не подходить. Потом, когда будет время… Владислав Николаевич подошёл сам. Зашёл за спину, незаметно и тепло положил руку на шею, ласково спросил что-то незначительное.       Когда Эверт пришёл в себя, в комнате уже никого не было. Голова была совершенно ясной. Владислав Николаевич стоял у окна. На шорох за спиной он обернулся.       — Вы проснулись? Прекрасно.       — Что это было?       — Я просто кое-что проверил на вас. Простите, — он, как показалось, немного смущённый, подошёл и сел рядом.       — Вы в своём уме? Разве я разрешал вам? — вскинулся Эверт и смерил его холодным взглядом, увернувшись из-под руки.       — Ну что вы. Я ничего такого не делал. Просто коснулся вас, — усмехнулся Владислав Николаевич. — И приказал заснуть. Сам не знал, как это сработает.       — Вы должны были предупредить меня, — поморщился Эверт.       По телу всё ещё разливалась слабость, но тепло, неизменное, жило где-то в груди.       — Вы владеете хиромантией? — спросил вдруг Владислав Николаевич, глядя исподлобья.       — Только в общих чертах.       — Давайте я научу вас, — показалось, он хочет загладить неприятный инцидент, или по крайней мере забыть о нём.       Слушать, что он говорит, было сложно. Скользящие по ладони пальцы занимали много больше. И всё же что-то запоминалось. Сколько времени прошло, Эверт не знал.       — Вы не спрашиваете, что я мог бы сказать о вас, — усмехнулся Владислав Николаевич, медленно поглаживая ладонь большим пальцем. — Боитесь?       — Нет, — безразлично ответил Эверт. — Мне это неинтересно.       — Что ж, понимаю, — вздохнул Владислав Николаевич, выпуская его ладонь из рук. — И вот ещё. Никогда не держите палец на спусковом крючке, если не собираетесь стрелять. Кладите его только когда прицелитесь.       — К чему это?       — Ни к чему. Просто запомните. Вы сейчас уйдёте?       — Да, — Эверт поднялся, после выходки с усыплением всё ещё оставалось неприятное послевкусие.       — Приходите завтра. Просто так.       В прихожей он вдруг, обняв, прижал Эверта к стене. Напротив оказались его отчаянные глаза, а тепло внутри начало обжигать.       — Поцелуйте меня, — тихо, но требовательно попросил он.       Желаемое ещё совсем недавно вдруг вызвало замешательство. Не нравились туман в голове и слабость в ногах, что владели теперь им, не давая ни отойти, ни помыслить. Собрав волю в кулак, Эверт внимательно и холодно оглядел его лицо, остановил взгляд на тонких горячих губах, медленно ухватил за белые не по возрасту волосы, медленно подался вперёд и поцеловал, чувствуя, как на спине сжимаются чужие пальцы. Оставаться не хотелось, но тело всё же откликнулось, а когда мэтр тяжело положил горячую ладонь ему на затылок, захотелось застонать и уснуть у него прямо на плече. В смятении Эверт отстранился и вышел, закрыв за собой дверь.       На следующий день всё же пришёл. Тянуло к нему бездумно, что-то вроде бессмысленной животной страсти, да только и той не было, а было лишь желание быть ближе и касаться его. Владислав Николаевич был не один, присутствовали несколько общих знакомых. Изгнав кухарку с кухни, Эверт кипятил монгольский чай. Медитативно перемешивая варево ковшом, он почти не слушал, о чём идёт разговор. Хотелось поговорить с глазу на глаз с мэтром, но этого пока не предвиделось.       — Я слегка пересолил, — предупредил он, попробовав. — Надо разбавить.       — Не страшно, — хмыкнул Владислав Николаевич. — Может, влюбитесь в меня наконец.       Присутствующие фыркнули. Эверт обернулся и встретился взглядом с Владиславом Николаевичем. Глаза его ничего не выражали, смотрели тяжело и пристально.       — Ну что вы, — Эверт улыбнулся одними губами и ответил не менее пристальным взглядом. — Это невозможно.       Вдвоём удалось остаться только часа через два. Впрочем, было ли это нужно? Эверт думал об этом, но ответа не находил. Пасмурный день тускло светил в окна. Отворив дверь, Эверт вышел на крошечный балкон, впуская в комнату поток ледяного воздуха. Без единой мысли стоял он, глядя на воду, пока на плечи не легли горячие ладони и шеи не коснулись чужие губы.       — Я остался вам должен, — тихо сказал Владислав Николаевич.       — Вы о чём? — безразлично спросил Эверт.       — За массаж.       — Оставьте. Это мелочь.       Владислав Николаевич вдруг сильно и настойчиво потянул обратно в комнату, и Эверт в странном полусне дал отвести себя и усадить в кресло. Тут же подошёл Парацельс и со смачным собачьим чавканьем слюняво облизал руку. Никаких чувств больше не было, только оцепенение и непонятный туман в голове всё ещё давали о себе знать. Владислав Николаевич снял свой галстук и стал было расстёгивать верхние пуговицы рубашки, как вдруг выругался.       — Что такое? — сидя в кресле, Эверт наблюдал за ним.       — Крест где-то потерял. Нехорошо.       — Бросьте, — Эверт машинально скользнул взглядом по полу и заметил блеснувшую у ножки стола серебряную чешуйку. — Теперь же и потеряли. Вон он лежит.       Он потянулся и подобрал старинный, с чернением, крестик, вернул Владиславу Николаевичу, и тот принял его небрежно, отложил на стол и улыбнулся краешком губ.       — Иди ко мне, — мурлыкнул он, но вместо этого подошёл сам, опустился на пол рядом с креслом, обнял.       — Я тебя как первый раз увидел — сердце ёкнуло, — вполголоса признался он, ощупью расстёгивая пуговицы.       — Уверены, что это было сердце? — поинтересовался Эверт.       — Уверен. Я люблю тебя, — прошептал он, влажно целуя в шею.       От прикосновений его накатывало безволие и хотелось спать. Всё это было совсем не то, чего Эверт желал ещё неделю назад, но и это, впрочем, было неплохо. Перехватить инициативу не было сил, но он всё же вывернулся из обнимающих рук, сел и пару секунд смотрел на Владислава Николаевича, воскрешая в памяти нужный его образ. Снова что-то мягкое и сладкое померещилось в его чертах, что-то открытое и детское — во взгляде. Снова пьяно и безумно поплыло в голове, снова в груди загорелся хищный огонь.       — Идите на диван, — велел он.       Эверт не любил спешить. Расстегнув на Владиславе Николаевиче рубашку, он кончиками пальцев исследовал его плечи и грудь, вгоняя самого себя в транс. Потом он склонился и поцеловал его в шею, чувствуя, как медленно и горячо глядят спину чужие руки. Тепло внутри снова разошлось до обжигающего, и нежность, редкая гостья в сердце, вновь посетила его. Склонившись над мэтром, Эверт внимательно, серьёзно посмотрел ему в глаза, прислушался к обоюдному дыханию. Ощущение его тела в своих руках сводило с ума и требовало безусловной бережности и внимательности.       — Вы когда-нибудь пробовали майтхуну? — спросил он чуть севшим голосом.       — Нет, — откликнулся Владислав Николаевич. — Ты хочешь?       — Не сейчас.       — Ты мой дракон, — мэтр нежно потрепал по волосам. — Хочешь слияния с тигром?       Эверт тихо засмеялся, уткнулся лбом ему в плечо и не ответил.       Владислав Николаевич погладил горячей ладонью по горлу, а потом переложил руку на затылок и притянул к себе, провёл за ухом. Второй рукой он возился с застёжками платья, на сей раз приличного, не студенческого, а расстегнув, вдруг перевернулся и подмял под себя, оказавшись сверху, и сразу полез целоваться. Эверт хотел было отстранить его, но руки снова перестали слушаться, и сознание заволокло знакомым уже туманом. Внутри горело, и ничего кроме этого чувства не оставалось — ни памяти, ни ощущений. Что-то подобное, вероятно, атман испытывает, сливаясь с Брахманом, впрочем, ни в систему верований, ни в планы Эверта это совершенно не входило. Попробовал взять мэтра за шкирку, но рука легла ему на спину, да так и осталась лежать, пока он зацеловывал грудь и живот.       — Вы зря это, — всё же нашёл в себе силы говорить, и выдохнул с бессильным смешком. — В вас пудов семь, полагаю, а во мне и пяти не будет. Прекратите на меня давить, иначе вам придётся избавляться от трупа.       Мэтр что-то невнятно промычал, не отрываясь, но всё же приподнялся. Эверт глухо застонал, не узнавая своего голоса, и уткнулся головой ему в руку. Всё это было похоже на одурманенность неким интересным веществом, ни с кем прежде испытывать такого не приходилось. Сознание улетало всё дальше, и ничего, кроме безразличия и абсолютного покоя почувствовать не получалось. Потом из тумана появилось лицо Владислава Николаевича. Глаза его, с крошечными точками зрачков, были стеклянными и пустыми, но почти сразу же он склонился и коснулся губ. И где только научился так целовать — робко, едва касаясь, почти вопросительно? Это прикосновение слегка вывело из забытья, Эверт схватил его за затылок и поцеловал в ответ, сильно, яростно — всё, на что хватило сил прежде, чем провалиться снова, и непонятное «люблю» умерло, так и не родившись, будто что-то удержало.       — Владислав Николаевич, к вам… — сквозь туман донёсся откуда-то из далёкого далека голос горничной.       — Вон отсюда! — громовым голосом рявкнул мэтр прямо над ухом. — Закрой дверь! И не входи без стука!       Потом тяжесть и тепло чужих рук исчезли. Эверт неловко сполз с дивана на пол и уложил голову на кожаную обивку, приходя в себя.       — К вам что, кто-то пришёл? — спросил он, не открывая глаз.       — Да, принесло кого-то, — недовольно ответил мэтр, шурша чем-то, должно быть, одеждой. — Посиди здесь. Посидишь?       — Нет. Я пойду, — как идти в таком состоянии, не знал, но чутьё требовало уйти и всё обдумать.       Владислав Николаевич опустился рядом и снова схватил в охапку, зарылся в шею.       — Куда ты? — по-детски капризно спросил он. — Когда сможешь прийти?       — Не знаю, не знаю, я очень занят, я пишу статью, в ближайшее время точно не смогу, — сил выпустить его из рук не нашлось, в голове, не успев до конца проясниться, помутилось опять. — Я, кстати, не пил с вами на брудершафт.       — Так выпей! Приходи в пятницу, — Владислав Николаевич не отпускал, совсем позабыв, что к нему визитёр. — С тобой так спокойно. Никому тебя не отдам.       Эверт не слушал. Взгляд коснулся тонких податливых губ, и Эверт поцеловал их, на мгновение потеряв сознание. Как привёл в порядок одежду и вышел — уже не помнил.       Всю следующую неделю мэтр не шёл из головы. Чувство это было не из приятных, жгло в груди, путало мысли и тяжестью оседало на плечах. Что-то будто толкало в спину и тянуло к нему, будто бы тогда вернутся и силы, и ясность в голове, но идти к нему не хотелось. Вспоминалась гладкость его бархатной кожи и мягкость губ — и только, на всём остальном лежала пелена. Манило то чистое, гладкое, детское, что было в нём и виделось живым белым пламенем где-то в груди, недосягаемым и почти призрачным. Заниматься в таком состоянии текущими делами не было никакой возможности, и большую часть времени Эверт лежал у себя в комнате на Казанской и пытался сосредоточиться на дыхании, чтобы успокоиться. К пятнице стало хуже, начало трясти, как в лихорадке, и после раздумий и колебаний Эверт всё же решил зайти к нему. Подобно охотничьему псу, что напал на след и не видит ничего, кроме дичи, с тяжёлым сердцем и неясным томлением в груди он подошёл к дому на набережной Фонтанки, когда фонари уже кидали на воду и на мокрую от дождя мостовую свой жёлтый отблеск. Там будет много лишних, и это нежелательно. С другой стороны, зайти раньше Эверт не мог себя заставить. Пожалуй, сегодня всё должно было разрешиться, и если бы не муть в голове, это было бы даже приятно. Хотелось коснуться его, сорвать, как персик с ветки, снова поцеловать его губы, но только, уж конечно, не так, как в прошлый раз. Стоя у двери, Эверт выкурил папиросу, желая успокоиться, и это немного помогло. Времени оставалось ещё много, ведь при всех он, конечно, ничего предпринимать не станет, и будет возможность прийти в себя и снова взглянуть на мэтра трезво, так, как смотрел раньше, и уж потом задержаться и разъяснить его наедине.       Планам этим, впрочем, сбыться было не суждено. Едва зашёл в набитую народом комнату, как мэтр прервал разговор и устремил на него пустой стеклянный взгляд. По блеску глаз показалось, что он пьян, но голос был совершенно трезвым.       — Сашка! — громко и требовательно позвал он и вполне однозначным жестом похлопал себя по колену. — Иди ко мне.       Многие, разумеется, заоборачивались, а Эверта снова что-то толкнуло в спину, но подходить он не собирался, лишь сделал пару мягких шагов навстречу, сузил глаза. В другой ситуации нашёл бы, что ответить, но устраивать разбирательств здесь не хотелось. Здесь Владислав Николаевич царствовал единолично, и подрывать его авторитет в глазах приближённых Эверт счёл излишним, а потому промолчал. В сущности, он и впрямь мог быть пьян.       — Подойди сюда, — Владислав Николаевич добавил в голос глухих властных ноток и посмотрел тяжело, исподлобья.       Ноги, потерявшие вдруг былую твёрдость, понесли к нему, точно там, рядом с ним только и был смысл, источник любви, к которому хотелось припасть и пить из него, пока хватит сил. Только оказавшись рядом с его креслом, Эверт прогнал наваждение и остановился в шаге от него, раздосадованный подобным поведением собственного тела.       — Я смотрю, вы путаете меня с Парацельсом, — процедил он.       — Не путаю, — довольно ухмыльнулся мэтр. — Могу и на тебя ошейник надеть, если хочешь. Садись ко мне.       Те, что сидели поближе, захохотали. Остальные были заняты разговором и не обратили на происходящее внимания. Пока думал над услышанным, Владислав Николаевич обхватил одной рукой за пояс и потянул на себя. На это уже было плевать, и, оказавшись у него на коленях, Эверт не стал уходить.       Мэтр наполнил красным вином серебряный кубок, поднёс Эверту, второй рукой обняв за шею.       — Мы хотели выпить на брудершафт.       Стало совершенно всё равно, и Эверт послушно сделал глоток, остальное допил Владислав Николаевич, после чего отставил кубок, привлёк Эверта к себе и поцеловал. Какой-то дурак зааплодировал, к нему присоединилось ещё несколько.       Говорить ни о чём не хотелось, и даже до того, о чём идёт речь, не было дела. Эверт думал о своём, всё о том же. Внутри всё утихло, будто так было и надо, будто ради этого и тянуло сюда с неудержимой силой. Подумав об этом, Эверт хмыкнул и, не слезая с колен, закурил. Мэтр, не забирая из пальцев папиросы, перехватил за запястье, попробовал.       — Какой ты проказник, — он скользнул щекой по руке и покрепче ухватил за талию, будто предугадав намерение Эверта встать, пальцем провёл ему по губам. — Но у меня есть для тебя кое-что получше.       — Рад за вас, — холодно бросил Эверт и, с силой разжав его руки, всё же встал.       — Стоять, — негромко велел Владислав Николаевич.       Эверт обернулся, вопросительно и насмешливо поднял бровь, но ничего не сказал и отошёл. На лице мэтра отобразилась крайняя досада. Кто-то тронул за локоть. Эверт опустил взгляд и увидел Дмитрия, с которым познакомился пару недель назад. Карие глаза его были взволнованы. Он притянул Эверта к себе, желая сказать что-то на ухо.       — Послушайте… Вы что же, с Владиславом Николаевичем?.. — спросил он шёпотом.       — Бог с вами, конечно нет, — усмехнулся Эверт, высвободил локоть и заговорил кое с кем из знакомых, желая отвлечься.       Когда большие настенные часы мелодично пробили час, некоторые из присутствующих засобирались уходить. Пожалуй, и впрямь было пора. До этого уйти, не акцентируя ненужного внимания и не подпитывая страждущих домыслов, вряд ли бы получилось. Раскланявшись со всеми издалека, Эверт вышел было с другими, но мэтр поднялся со своего кресла, чего не делал в таких случаях никогда, и вышел следом.       — Провожу, — бросил он, и, встретившись глазами с Эвертом, веско и хмуро добавил: — Александр Витальевич, я могу попросить вас задержаться? Я хотел поговорить с вами наедине.       Рукой он как бы невзначай ухватил Эверта за запястье.       — У вас осталось что-то, чего вы не можете сказать при всех? — спросил Эверт. — Что ж, извольте. Но тогда говорите сейчас, мне действительно некогда.       — Хорошо. Глаша, проводи, — бросил он горничной и провёл Эверта в одну из комнат, где, едва зайдя, прижал его к стене.       — Почему ты уходишь? — он умоляюще заглянул в глаза. — Останься. Не уходи. Ты боишься меня?       — Боюсь? — засмеялся Эверт. — У меня такой испуганный вид?       Владислав Николаевич не соизволил ответить, вместо этого покрепче ухватил за бока, навалился, не давая дышать, приник губами к шее и отчаянно засопел:       — Не уходи, Сашенька. Я не сделаю тебе больно. Что сделать, чтобы ты остался? Хочешь, я заплачу тебе?       Эверт скучающе смотрел в незашторенное окно. Потом перевёл взгляд на мэтра, чуть поднял бровь.       — Даже так? Заплатите? И сколько вы готовы мне предложить?       — Сколько ты хочешь? — с готовностью прошептал Владислав Николаевич.       Эверт улыбнулся краем губ. Потом оттеснил Владислава Николаевича и вышел из комнаты. Тот шёл следом, что-то говорил, пытался хватать за руки.       — Может, хотя бы поцелуешь? — проскулил он уже у входной двери.       Эверт обернулся, подавив приступ нервного смеха. Потом взял мэтра за подбородок, коротко и зло поцеловал и с сожалением вышел. В груди больше не жгло, голова была ясной, и ноги шли туда, куда нужно.       Жизнь потекла как и прежде, и за делами, встречами, разговорами и книгами постепенно удалось забыть. Никуда больше не тянуло, никто больше не владел мыслями и не прожигал сердца, и ощущение позабытой свободы с непривычки было особенно, отчаянно-сладким. Эверт писал статьи, время от времени ходил в университет, встречался с приятелями, изредка спал с кем-то, не запоминая ни лиц, ни имён, и как будто не вспоминал больше ни о чём. Более того, даже силясь вспомнить, натыкался на сплошную стену, не различал ни слов, ни деталей, и отчётливо и подлинно ощущал только глухую боль в сердце, а всё остальное — было ли, а может, просто приснилось, пригрезилось в сыром ноябрьском мареве? Иногда казалось, что сам же всё это и придумал в каком-то забытьи. Медленно приближалась зима, и даже ранние петербургские ночи с время от времени выпадающим снегом стали терпимее. Общие знакомые поначалу сильно беспокоили, напоминали и растравляли раны, впрочем, не делая для этого ничего специально, но от встреч и разговоров удавалось отделаться, ссылаясь на занятость.       Первое письмо от Владислава Николаевича пришло недели через две, а спустя ещё неделю письмами и телеграммами уже можно было топить печь, совершенно экономя на дровах. Этого Эверт не делал, но и читать их скоро надоело. Во всех было одно и то же: мольбы, уговоры, сетования на одиночество, безвкусные метафоры, вопросы, что для иного в подобной ситуации были бы риторическими, но только не для мэтра. Хотелось думать, что ничего в душе они не затрагивают, но это было ложью, и после каждого приходилось долго успокаиваться, кроме того, эффект оказался накопительным, и если первые переносил ещё спокойно, то появление каждого следующего всё больше выводило из равновесия. Казалось, что рано или поздно это должно кончиться, но поток не иссякал. Что мешало мэтру заявиться самому, было непонятно. Но тому, что удерживало его от этого шага, Эверт был благодарен.       Когда в первый раз почувствовал в груди что-то тянущее и обжигающее, сначала не поверил. Потом снова что-то позвало, прозвенело серебряным колокольчиком, откликнулось в сердце, как манок, обдало волной горячего, звериного. Удалось унять это коньяком и приятным разговором со знакомыми, но лишь ненадолго, и, стоило остаться наедине, навалилось с новой силой. Мэтр стал сниться по ночам, а утром, не находя ни сил, ни смысла вставать, Эверт так и оставался лежать, наблюдая медленный рассвет в окнах и не имея в голове ни единой мысли. Всё внешнее казалось бесконечным сном. Снова чуждый внутренний голос внушал пойти к нему, звал, тянул, как на верёвке, что одним концом была обвязана вокруг шеи и затягивалась всё сильнее. В одну из одиноких ночей Эверт зачем-то прочитал всю накопившуюся корреспонденцию. В неровном свете лампы было видно, как трясутся руки. Хотелось лечь на постель и бессильно скулить, но этого себе не позволил, а утром, превозмогая муть и головокружение после бессонной ночи и всё ещё пребывая в беспамятстве, пошёл и дал телеграмму с согласием на встречу, но только на улице. Вернулся домой и впервые уснул без снов, а проснувшись к вечеру, почувствовал, что затянувшаяся на шее петля слегка ослабла.       Встречу мэтр назначил на следующий же день, в Таврическом. Что побудило именно там, на другом конце города — бог весть. Тот, кто проектировал город, определённо, позаботился о людях, его населяющих. Расчерченная сетка проспектов и улиц давала дорогу ветрам и не позволяла перегреться на ноябрьском солнце, а система рек и каналов избавляла от необходимости идти к Неве, если вдруг вздумается топиться. Пока Эверт доехал до Таврического, душа успела выстудиться окончательно, и было уже всё равно, идти ли на встречу или свернуть и дойти всё-таки до Невы, что ещё не успела затянуться льдом.       Барственную фигуру с кроваво-алым букетом роз заметил издалека, и вновь задал себе вопрос — зачем притащился сюда, зачем согласился встретиться? Известно, о чём он будет говорить. Об ушедшей жене и бесцельно уходящей жизни, об отсутствии близкого человека, о тоске и одиночестве, и, может, о чём-то совершенно не относящемся к делу — всё это уже не раз было сказано в письмах. Впрочем, что бы он ни сказал, это уже ни на что не повлияет. Ничего кроме лёгкой брезгливости Эверт не испытал, но дышать как будто стало немного легче. Владислав Николаевич подошёл, взглянул мельком, будто расстались только вчера, сделал попытку вручить цветы, а когда она не увенчалась успехом, взял Эверта за руку и вложил в неё букет, после чего торопливо поцеловал и потянул в ворота, второй рукой опираясь на трость. Все его манипуляции были где-то далеко, во сне, а может быть, в другой жизни. Порывами дул ледяной ветер, и людей было немного.       — Этого не нужно, — бросил Эверт и положил розы на ближайшую скамейку. — Что вы хотели мне сказать?       Мэтр вздохнул и снова попытался взять под руку, будто не замечая, что Эверт отходит.       — Я хотел узнать, как ты поживаешь. Почему не заходишь ко мне? Занят?       — Прекрасно, — нервно усмехнулся Эверт. — Да, я занят. У вас всё ко мне?       — Нет, — Владислав Николаевич схватил за руку и первый раз посмотрел в глаза. — Давай сядем.       Сели на лавку под облетевшим чёрным дубом. Отставив трость и запустив руку в карман чёрного длиннополого пальто с бобровым воротником, Владислав Николаевич достал изящную серебряную табакерку с вензелями «А.В.Э.» на крышке, небрежно протянул Эверту.       — Это тебе.       — Вы уже и монограмму сделали? Оставьте себе.       Владислав Николаевич поморщился и открыл крышку. Внутри лежал местами искрошенный коричневый брикет.       — Как щедро с вашей стороны, — хмыкнул Эверт. — Это вы теперь предлагаете мне вместо денег?       — Ну что ты… — Владислав Николаевич сделал невинные глаза и говорил бережно и спокойно, как с ребёнком или душевнобольным.       — Уберите. Мне это не нужно.       — А что тебе нужно? Я всё достану.       — От вас — ничего.       — Как же с тобой сложно, — Владислав Николаевич досадливо вздохнул и убрал табакерку обратно в карман. — Как с бабой.       Видно было, что он пытается пойти путём, который хорошо себя зарекомендовал прежде, а теперь не срабатывал.       — Я очень многих потерял за свою жизнь, — он перешёл на доверительный тон. — Я не хочу потерять ещё и тебя. У меня никого больше нет.       — Ну что вы. Вокруг вас достаточно дам. Полагаю, большинство из них были бы рады связать с вами жизнь или её часть, — проговорил Эверт, разглядывая гуляющую вдалеке публику. — Если уж вам угодно мыслить в подобных масштабах.       Трясти перестало с тех пор, как он увидел Владислава Николаевича, но покой этот был обманчив и сильно мешался с омерзением. Внутри, однако, снова улеглось и больше не мучило.       — Мне они не нужны. Мне нужен ты.       — В вас слишком много эгоизма. Вы же видите, что это не взаимно.       — Любовь — это и есть эгоизм, — усмехнулся мэтр и глянул искоса. — Разве нет?       — Любопытно, — Эверт поднялся и небрежно отряхнул полы пальто. — Я хочу от вас только одного. Не стоит мне больше писать. Забудьте меня, это лучшее, что вы можете сделать.       Владислав Николаевич схватил за руку, поднялся следом.       — Почему ты не хочешь быть вместе со мной?       — Я уже говорил вам, что вы задавите меня. Уверен, так и было бы. Вы, собственно, уже начали. А я не из тех, кому это нравится. Так что наши с вами желания коренным образом не совпали.       От бессмысленности диалога начала болеть голова. Давно пора было уходить. Владислав Николаевич отойти не дал, навалился на плечи.       — Ты — единственный огонь моей жизни. Не гаси его. Я живу только воспоминаниями о тебе.       — Бросьте эту экзальтацию, она ни к чему, — поморщился Эверт.       Мэтр скользнул за воротник, невесомо коснувшись шеи тёплой рукой, погладил за ухом, вплёл пальцы в волосы, развернул Эверта к себе и поцеловал. И снова откликнулось, и что-то чужое и враждебное потребовало потерять себя в стремительно сгущающемся тумане и уступить ему. Едва не качнуло навстречу, в спасительную, как показалось, темноту и покой. В следующий момент вернулось давно забытое, нежное и хищное, и захотелось любить его здесь, прямо на земле.       — Ты мой. Ты пойдёшь со мной, — уверенно и внушительно прошептал Владислав Николаевич, растеряв былую робость и плаксивый тон.       Эверт видел перед внутренним взором его пустые глаза. Мучительно хотелось трогать его. В груди болело. Усилием воли Эверт отстранил от себя этот болезненный шум и остался один, без чувств и мыслей. Открыв глаза, он остановил взгляд у мэтра на переносице.       — Подите вы к чорту, — спокойно сказал он и добавил про себя ещё пару фраз.       Мэтр не отводил тяжёлого взгляда. Потом, будто запнувшись обо что-то, отвернулся и отпустил.       — Вы делаете ошибку, — пробормотал он.       — Возможно. Прощайте.       Нашарив в кармане несколько мелких монет, Эверт россыпью бросил их на траву и, не оглядываясь, пошёл прочь.