Блуждающий огонь

      Его можно было принять за пьяницу, что не дошёл до дома и свалился замерзать на снег у Лебяжьей канавки. Здесь Эверт и нашёл его одним из морозных бархатно-синих вечеров, незаметно переходящих в ночь. Обратил внимание на одинокий, привалившийся к ограде моста силуэт, хотел было пройти мимо, да подумалось о грядущем в ночи морозе, о холоде, идущем из земли, о том, что завтра здесь будет лежать уже покойник, стало жаль. Надо было идти за городовым. Подойдя поближе, Эверт присмотрелся и разглядел относительно приличное пальто, изящные ботинки. На обычную подзаборную пьянь лежащий явно был не похож, хоть и трясся крупной дрожью, как больной пёс, и что-то неразборчиво скулил. Преодолев брезгливость и аккуратно касаясь чужого плеча затянутой в перчатку рукой, Эверт развернул его к себе, поддержал упавшую голову. Лицо оказалось совсем молодым, а толстый слой пудры и неаккуратно размазавшаяся помада красноречиво свидетельствовали о роде занятий своего обладателя. Под обильно нанесённой косметикой, за болезненной бледностью и тенью под глазами всё же угадывались красивые черты. В душе поднялась смесь отвращения с возбуждением, хотя последнее Эверт уже несколько месяцев как привык не замечать.       Бледные веки дрогнули, и молодой человек, продолжая трястись, бессмысленно приоткрыл глаза с расплывшимися зрачками. Он, определённо, был в беспамятстве, только отнюдь не от спиртного. Мысль идти за городовым уже не казалась столь удачной: оставлять его на произвол судьбы в таком состоянии было опасно. В первый момент Эверт испытал досаду. Тащить это бесчувственное, одурманенное неизвестно чем тело к себе домой не хотелось, но выбора, кажется, не было. Бросить же его здесь было никак не возможно. Эверт ещё раз вгляделся в его лицо. Всё же он был мил, имел славные голубые глазки, аккуратный, приятной длины нос и тонкие чувственные губы, кроваво-красные, как у арлекина. Впрочем, даже и это было неважно. Молодой человек умирал, Эверт отчётливо ощущал это в слабом, каком-то безжизненном уже биении его тела. Ощущал, и всё же, не думая больше, подхватил его, отчаянно скулящего, с земли и потащил к себе.       После безумного, но милосердно стёршегося из памяти декабря Эверт переехал с Казанской на Фурштатскую, в две крохотные комнатки в доме Лесковой, и сейчас это оказалось на руку, а всё же тащить на себе безжизненную и весьма упитанную ношу было далековато. Извозчик, которого удалось поймать, всю дорогу косился на Эверта и на юношу, что покоился головой на его плече, и, уже подъехав к нужному дому и получив свой двугривенный, всё-таки не выдержал:       — Побойтесь бога, барин, он же на ногах не стоит.       — Ничего, мне и не надо чтоб стоял, — осклабился Эверт и повлёк своего неожиданного спутника на четвёртый этаж.       Подумалось, что если любитель мирских удовольствий вздумает преставиться у него на квартире, доказать непричастность будет сложно. Волновало, впрочем, не это. Эверт кое-как снял с молодого человека пальто и ботинки, уложил его на диван и опустился рядом с ним, взял его за руку. Пульс пока прощупывался, но был слабым и рваным. Зрачки не реагировали на свет и были по-прежнему расширены, как две сошедшие с ума вселенные, но трясти его, как показалось, стало чуть меньше, а плохой это знак или хороший — было пока непонятно. Смотреть на него было слегка противно, и Эверт отошёл поставить воду для чая, а потом намочил платок и тщательно вытер ему лицо. Лишённое алых разводов, чёрно-синих подтёков и сбившейся в комки пудры, оно действительно оказалось красивым, хоть и измождённым до крайности. Эверт пригладил растрёпанные русые волосы, прислушался к дыханию. Пока размышлял, что с ним делать, молодой человек снова затрясся сильнее, судорожно изогнулся и попытался что-то сказать, но язык его не слушался, и вышел только глухой захлёбывающийся стон. Показалось, что он собирается умереть, или, по крайней мере, испортить паркет. Эверт уложил его голову повыше и снова взял за руку, а потом обнял и устроился у него на груди, чувствуя, как немного утихает дрожь. Подзабытое уже ощущение чьего-то близкого тела почти не волновало. Сердце билось сильно и неровно, как птица. Эверт просидел так около десяти минут, слушая его глухой стук, а потом поднялся и снова взял его за руку. Пульс немного выровнялся, пальцы всё ещё подрагивали, но смерти в них больше не чувствовалось.       После недолгого колебания Эверт пару раз ударил его по лицу. Молодой человек застонал, забормотал что-то и, показалось, снова провалился в сон, но через мгновение приоткрыл мутные глаза. Было видно, что он по-прежнему ничего не соображает, но он хотя бы пришёл в сознание. Эверт усадил его и принёс ему стакан чая, помог выпить, поддерживая за плечи, потом уложил обратно и снова сел на пол рядом с ним и взял его за руку. Вид у пострадавшего по-прежнему был плачевный, но уже немного более живой, и глаза с застывшим в зрачках ужасом были открыты.       — Вы слышите меня? — спросил Эверт.       Тот судорожно кивнул.       — Можете говорить?       — Да, — ответил он подсевшим голосом. — Я умираю?       — Пока нет. Разве только для общества, — фыркнул Эверт. — Что за гадость вы принимали, позвольте узнать?       — Кокаин, — прошептали обветренные губы.       — Тьфу ты. И много?       Вместо ответа жертва кокаина поморщилась и застонала совершенно развратным образом. Видно, хотела сказать, что да, много. Эверт в задумчивости нахмурился.       — Как вас зовут?       — Збысь, — еле слышно выдохнул молодой человек.       — Что вы сказали?       — Збышек, — его снова начало трясти, теперь уже будто от нервного напряжения, и Эверт успокаивающе погладил его по руке.       Странный акцент он заметил сразу, но не остановил на нём внимания, списав на действие принятого вещества, теперь же всё объяснялось: гость его, оказывается, был поляк.       — Александр, — представился в свою очередь Эверт. — И часто вы так кокаином балуетесь?       — Первый раз, — Збысь, сказав это, снова застонал, видно, воспоминание было для него болезненным.       — Ну ну, всё хорошо, — Эверт погладил его по голове, не желая нервировать. — Вы не делайте так больше, и всё будет в порядке. Я вам принесу ещё чаю. Не засыпайте.       Если Збысь не врал насчёт первого раза, то его даже было немного жаль, впрочем, не слишком. Сделав чай, Эверт напоил его и снова измерил пульс. Почему, собственно, он не послал за врачом? Может, нашлись бы какие-то нужные лекарства — у самого их не было. Впрочем, Збысю определённо становилось лучше. Продолжая легонько трястись, он посмотрел на Эверта уже немного живее.       — А вы кто?       — Вам — никто. Я подобрал вас у Лебяжьей канавки.       — Почему?       — Красивый, — безразлично хмыкнул Эверт и увидел в пьяных глазах Збыся внимательный, зажёгшийся и тут же погасший огонёк.       Его, конечно, приходилось оставить на ночь. Убедившись, что состояние его медленно улучшается, Эверт позволил ему заснуть и погасил свет. Присутствие в комнате постороннего было странным, но совершенно не волновало. Ещё месяца три-четыре назад не удержался бы — не от дела, так от слова, а теперь не было ничего. Плевать, правда, было не только на Збышека, а, откровенно говоря, на всех, оттого и близости ни с кем уже чёрт знает сколько времени не имел. Помимо этого обстоятельства ничто не напоминало о минувшем, кроме, разве что, милого парикмахера с Невского, который давеча обнаружил в проборе несколько серебристых нитей, о чём и не преминул сообщить. Впрочем, к чему об этом?       За окном шёл мелкий колючий снег, похожий на бриллиантовую крошку. Порывы ветра швыряли его то в одну, то в другую сторону. Оставлять Збыся одного в комнате не хотелось, но спустя время Эверт всё же ушёл в спальню и лёг. Утром, вопреки опасениям, застал Збыся на месте, живым и относительно здоровым. Он вполне по-хозяйски развалился на диване, выпростав руку из-под покрывала, и мирно сопел. На мягкий звук шагов он открыл глаза, первую секунду щурился, вспоминая, а потом лицо его, почти детское во сне, приняло томное и слегка нахальное выражение.       — Спасибо за вчерашнее, — он откинул покрывало и встал, но было видно, что на ногах он держится всё ещё нетвёрдо. — Подожди, я приведу себя в порядок.       Не желая пускать его в спальню, Эверт принёс ему кувшин и даже полил на руки. Утром Збысь выглядел получше, чем накануне, разве что тени под глазами напоминали о случившемся. Умывшись и причесавшись, он пил чай, сидя напротив, и лукаво стрелял глазами. Эверт в свою очередь оглядывал его. У Збыся было располагающее к себе лицо и непосредственная лёгкость манер. Навскидку ему можно было дать примерно столько же, сколько себе — лет двадцать-двадцать один.       — Что с тобой произошло вчера? — полюбопытствовал Эверт. — Говоришь, впервые?       — Да, — Збысь помрачнел. — Клиенты предложили. Мы с ними ехать договорились, выпили, потом они спрашивают — хочешь? Потом плохо помню, но до них, кажется, так и не доехали. Побоялись, наверное, что помру, да и бросили.       — Давно этим промышляешь?       — Два года, — Збысь снова сделал хитрые глаза и вдруг плавно подался вперёд и перебрался к Эверту на диван, пробежал пальцами по колену. — А ты зачем меня подобрал? Понравился, говоришь?       От него приятно пахло духами, и тепло его тела, что вскользь коснулось плеча, как будто пробудило что-то знакомое, некогда нужное, но, не успев родиться, всё это рухнуло вниз. Его мучительно не хотелось. Будто бы в том уголке души, где раньше было желание, теперь была глухая стена.       — Не знаю, зачем, — признался Эверт. — Мне не жаль тебя. Но всё же не хотелось, чтоб ты околел на улице.       Збысь замер, потом его светлые, чуть раскосые глаза приняли обиженное выражение.       — А ты мне понравился, — заявил он. — Ты говорил, что я красивый.       Появилось стойкое ощущение, что Эверт, не успев подобрать его и выходить, уже оказался ему должен. Простодушная его наглость, впрочем, не злила, разве что утомляла. К тому же, хотелось побыть одному.       — Говорил. Ну и что?       — Ну и то, — рука Збыся уверенно легла на бедро, а губами он горячо ткнулся под подбородок, прикусил мочку уха. — Позвал меня, а теперь…       Прежде касания его как минимум заставили бы сердцебиение участиться, и так просто Эверт бы его не выпустил. Сейчас же реакция оказалась парадоксальной: вся его возня была будто бы где-то далеко, но тело сковало от отвращения.       — Отойди, — бросил Эверт. — Я не собираюсь с тобой спать. С чего ты вообще это взял? Ты не в моём вкусе.       — Подонок, — прошипел Збысь и отшатнулся. — Смеёшься надо мной, значит? Брезгуешь? Благодетелем себя хочешь чувствовать?       От ярости он путал ударения. Соскочив с дивана, он схватил своё пальто, которое со вчерашнего вечера висело, перекинутое через спинку стула, но всё никак не мог попасть в рукав. Выругавшись уже совсем невнятно, он вылетел за дверь, как есть. В комнате остался запах его духов, да звук шагов затихал где-то на лестнице, а всё равно не верилось, что только что здесь кто-то был. Да и всё, пронёсшееся только что вихрем перед глазами, было абсурдным. Впрочем, Эверт обзавёлся привычкой не ждать от людей ничего хорошего, особенно вменяемости, и потому поведение их лишь иногда печалило, но не удивляло. От осознания, что только что кто-то выказывал ему знаки внимания, стало тоскливо. Оставшись в одиночестве, Эверт испытал облегчение. От общества людей он отвык, и подолгу находиться с кем-то рядом было тяжело.       А на следующий день, возвращаясь из университета, встретил Збыся, околачивающегося у двери дома. Увидев Эверта, он радостно улыбнулся.       — Послушай, дай денег, — сходу попросил он.       — Денег? — засмеялся Эверт. — С какой стати? Кредиторы одолели? Или из квартиры выселяют?       — Нет, в «Пассаже» перчатки видел. Дорогие, курва. Но мне они нужны. А денег, как назло, ни копейки.       — Перчатки… — Эверт внимательно посмотрел на него, думая о чём-то своём. — Денег тебе на перчатки у меня нет. Но можешь подняться ко мне. Просто так.       Збысь замялся, с очаровательной кошачьей улыбкой опустил голову, глянул себе под ноги, раздумывая, и вдруг легко согласился и первый открыл дверь, пошёл вверх по лестнице.       Дома он, лёжа на диване и закинув на подлокотник ноги в шёлковых лиловых носках, дымил папиросой и весело разглагольствовал о скачках и о последних модах, с прямодушной откровенностью рассказывал, как недавно к нему оказался благосклонен некий известный писатель, но с тех пор пока больше не появлялся. Близости с ним по-прежнему не хотелось, но в интерьере он был приятен, да и красив, что ни говори. Эверт почти не слушал, но странно и больно откликалось в душе, что когда-то и сам мог так же. Пусть без этих пустых разговоров и без этого блядского, почти нарочитого шарма, но быть живым и принимать себя, настолько, что даже не приходило в голову задуматься об этом. Збысь, конечно, был ничем не интереснее большинства других похожих и непохожих на него людей, со своими бедами, радостями и чаяниями, но, по крайней мере, он не пытался скрывать этого за мещанскими рассуждениями и громкими фразами, не делал из своей жизни драму, а принимал свою сущность изящно и естественно, как зверь, и тем вызывал что-то вроде симпатии. Кроме того, он был свидетельством той жизни, что текла где-то рядом, и в то же время бесконечно далеко. Нравился и звук его голоса, бархатного, слегка с придыханием, сдобренного неловким акцентом. Звериная чистота чувствовалась в нём, и звериное же родство, отголосок минувшей жизни, оттого, наверное, и позвал его зайти.       К вечеру с парой бутылок вина зашёл приятель по университету. Збыся это ничуть не смутило, а Эверт счёл излишним его выпроваживать. Во время тройственного распития Збысь так и остался возлежать на диване, то и дело вставляя в разговор трогательные ремарки. Потом он, спросив денег и у приятеля, удалился, сказал, что ему пора. О том, придётся ли когда-нибудь увидеть его снова, Эверт не думал, но почти очевидным казалось, что не придётся. Больше в то время занимало другое. Решение оставить университет зрело ещё с осени. В дальнейшем не виделось больше ни смысла, ни практической пользы. Интерес был сугубо эгоистичным, а для этого следовало находиться не здесь, при впадении Невы в Финский залив, а значительно южнее и восточнее, а студенческий мундир, душные аудитории и стылое столичное небо виделись прямым надругательством. Теперь же к этому добавились и соображения сугубо житейские: ходить куда-либо и заниматься чем-то максимально отвлечённым от среды, в которую брошен, не было ни сил, ни желания, а денег больше не становилось. Жизнь стала походить на двойное лицемерие, и по отношению к реалиям, и по отношению к делу, что как будто ещё интересовало, но вовсе не для того, чтобы становиться дипломатом, что поначалу привлекало, и не для того, чтобы съездить разок в Маньчжурию или Персию, написать несколько монографий, остаток жизни преподавать за пыльной кафедрой, да так и умереть, ни во что до конца не веря.       Дни проходили то в беспросветной апатии, то в размышлениях о дальнейшей жизни. В первом случае Эверт пролёживал с утра до вечера у себя в спальне на лежанке, не отличая утренних сумерек от вечерних и никуда не выходя, во втором — придя с лекций варил на керосинке бульон из бараньих костей к неудовольствию квартирных хозяев, набивал трубку и сидел прямо на полу, собираясь с мыслями, а потом, когда темнело, шёл гулять вдоль каналов. В конце января блуждания и размышления эти привели к Бадмаеву. Там, в тёмном, морёного дуба, кабинете, он имел короткую аудиенцию, во время которой уговорил Петра Александровича быть своим учителем, хотя бы в самом основном. Впереди как будто забрезжил проблеск смысла, и жизнь перестала казаться такой уж безнадёжной.       Возвращаясь, на Фурштатской снова наткнулся на Збыся и снова позвал его к себе. Показалось, за этим он и пришёл. Развлекать его не было ни сил, ни желания, но раз он притащился сам, то и нужды в этом не было. Снова, как в прошлый раз, он улёгся на диван и рассказывал что-то, не требуя отклика. Возможно, ему просто некуда было идти. Эверт сидел в кресле у лампы и читал книгу, мало прислушиваясь к его болтовне.       — Послушай, ты похож на пуританина, — фыркнул вдруг Збысь, прервав свою речь, и зашевелился на диване, а потом встал и подошёл. — Или, может, ты давал обет целибата? Не выдержал, притащил меня сюда, а позволить себе ничего не можешь, да?       Без позволения его рука скользнула по волосам. Рывком Эверт перехватил руку и насмешливо глянул ему в глаза.       — А зачем ты ко мне приходишь, раз я похож на пуританина, позволь узнать?       — Хочу проверить, — хитро прищурился Збысь.       — Уверен, что хочешь? — Эверт медленно поднялся и вдруг броском прижал его к стене, провёл носом по щеке, почувствовал, как Збысь напрягся в его руках и нервно задышал.       Хотелось его или нет — это было уже вторично. Важнее было то, что внезапно и совершенно отчётливо захотелось поддаться на его провокацию.       — Хочу, — прошептал Збысь уже без насмешливости и потянулся за поцелуем.       Ненакрашенный, он был гораздо симпатичнее, чем в первую встречу. Он приятно ложился в руки, обхватывал Эверта за плечи и стонал ему в губы. Под тонким серым костюмом-тройкой чувствовалось гибкое горячее тело. Не разрывая объятий, Эверт ощупью выключил свет и повлёк его в спальню.       — Ты что же, прямо на полу спишь? — Збысь, слегка отцепившись и тяжело дыша, обвёл комнату осоловелым взглядом.       — Это часть моей пуританской морали, — хмыкнул Эверт. — Ложись.       — Мягкий, — оказавшись на лежанке, Збысь попробовал её рукой и стал неторопливо разоблачаться.       Замерев у шкафа, Эверт на мгновение очнулся и не смог осознать — зачем всё это, почему, зачем он… Чуть тряхнул головой — наваждение пропало. В этот омут нужно было нырять сразу, не думая.       Збысь оказался прекрасным любовником. Где надо — он распускал руки, лез целоваться и сыпал скабрёзностями, где надо — поддавался и обмякал, открывая гладкую белую шею и грудь. Всё происходящее уже не казалось лишним, хотя и никаких чувств к нему не было даже теперь, и его собственные чувства интересовали мало. Перевернув его лицом вниз, Эверт небрежно покрывал поцелуями его горячие влажные плечи и вовсе не старался быть с ним бережнее, но тому это, кажется, нравилось. Или, может, то была всего лишь профессиональная привычка. По крайней мере, в какой-то момент он начал стонать столь громко и ненатурально, что пришлось зажать ему рот рукой. Не было ни намёка на какую-либо эстетику или нежность, но с ним и не получилось бы. Это было не нужно.       Утром, проснувшись в тусклом рассвете, Эверт обнаружил покоящуюся рядом на подушке чужую русую голову и испытал привычную досаду. Всегда было жаль, если полюбовник не изволил уйти накануне же ночью или хотя бы утром, пока Эверт не проснулся. Совместное пробуждение сулило массу мелких неприятностей, делавших и без того малоприятное время суток поистине отвратительным: вымученные утренние разговоры и вынужденное созерцание чужого помятого лица, к которому ничего нет, может быть, лицемерные нежности, как дань приличиям, необходимость заботиться о том, кого столь неосмотрительно пригрел накануне, вместо того, чтобы спокойно проснуться, встать и в одиночестве заняться собой, и прочее тому подобное. Теперь, после перерыва, всё это казалось особенно неприятным. Даже запах его тела и его духов, ещё вчера казавшийся волнующим, сегодня раздражал и казался неуместным. К тому же, ведь именно от присутствия постороннего, вольно развалившегося на всю циновку, и проснулся раньше, в ненужную, знобящую и холодную рань. Что ж, хотя бы обошлось без объятий, в которых и заснуть-то не получилось бы. Эверт в сердцах толкнул Збыся в бок и еле удержался от риторического: «Почему ты ещё здесь?» Находиться с ним в одной постели не хотелось, пришлось встать и идти приводить свой внешний вид в подобающее состояние. В душе зрело опасение, что Збысь, не дай бог, привяжется, и придётся чувствовать себя ему должным. Накануне было неплохо, но такой цены точно не стоило.       Пока умывался, за спиной раздалось шевеление, а потом шаги. Збысь, сонно потягиваясь, прохаживался по комнате.       — Поехали к Филиппову? — предложил он.       Эверт поднял голову от эмалированного таза с водой, нашёл полотенце и стал неторопливо вытираться. Ехать никуда, тем более по этому раннему, абсурдно раннему морозному утру, не хотелось. Вообще, почему бы ему просто не уйти? Зачем ехать куда-то, да ещё вместе? Кому это надо? С другой стороны, обратно теперь он всё равно не ляжет, на лекции сегодня не надо, а заниматься чем-то серьёзным в такое время тошно.       — Поехали, — пожал плечами Эверт.       В кондитерской у Филиппова, в пахнущей ванилью и свежим хлебом зале, пили кофе. Говорить было не о чем. От холода и недосыпа легонько трясло и хотелось оказаться где-то далеко отсюда: дома, в тёплой, грязноватой и пропахшей водкой, пряниками и сушёными яблоками Москве, в монгольском дацане, где пахнет топлёным жиром и душными благовониями, в продуваемой всеми ветрами зимней степи, где угодно, только не здесь. Впрочем, утром, обыкновенно, раздражало всё. Збысь был настроен по-деловому, шуршал газетой, осматривался и явно раздумывал, чем заняться днём.       — Мне пора, — не выдержал наконец Эверт.       Самому бы знать, куда. День уже с утра казался потерянным.       — Приходи сегодня в «Пассаж», часам к пяти. Если хочешь, — предложил Збысь.       — Не уверен. Но, может быть, и приду.       Всё таки пришёл. Там, среди праздно фланирующей публики и спешащих куда-то приказчиков, даже и не ища, почти сразу встретил Збыся на верхней галерее, у витрины с галстуками. Со стороны он показался совсем милым, особенно из-за упавшей на лоб прядки. Увидев Эверта в отражении, он обернулся.       — А, это ты. Хорошо, что пришёл. «Пассаж» через три дня закрывают, знал об этом? — он досадливо сплюнул и, сунув руки в карманы расстёгнутого пальто, пошёл рядом с Эвертом, глядя себе под ноги. — Теперь придётся по морозу таскаться.       Чего ради пришёл сюда, и сам не знал, вряд ли рассчитывал на что-то всерьёз, подобное никогда не привлекало, но постепенно что-то вроде охотничьего азарта заискрилось в крови, и Эверт сам не заметил, в какой момент рассматривать гуляющих господ и юношей стало и впрямь любопытно. А ведь казалось, что уж никогда не доведётся больше испытать подлинного, пусть и несерьёзного, интереса к кому-либо. Чувствовать на себе взгляды, что почти осязаемо пробегали по коже, было неожиданно волнительно. Сводить более тесное знакомство кем-либо из здешних завсегдатаев Эверт бы, пожалуй, побрезговал, но приятно было и просто полюбоваться. Пусть душе и разуму от подобной среды было мучительно пусто, стремительно оживающая кровь с ними не соглашалась.       — Ты купил перчатки? — склонившись к уху Збыся, почти касаясь губами, шепнул Эверт, поддавшись игривому настроению.       Збысь вынул руку из кармана и гордо продемонстрировал тонкую лайковую кожу. Она и впрямь была хороша.       — Подарили, — похвастался он, и вдруг вскинул голову, высматривая кого-то.       Подошли двое лет сорока. Оба прилично одетые, один повыше и посолиднее, другой поплотнее и попроще, лысоватый. Тот, что повыше, явно был Збысю знаком. После недолгой беседы они со Збысем удалились, Збысь только мило извинился на прощание и пообещал как-нибудь заглянуть. Эверт остался наедине со вторым, совершенно неинтересным, и, не будучи даже представленным ему, не чувствовал необходимости поддерживать разговор и собрался было вежливо откланяться.       — Знаете, вы совсем не в моём вкусе, — лениво заявил вдруг незнакомец, заставив Эверта поднять бровь в весёлом удивлении. — Но в общем-то мне всё равно. Если хотите, можем уединиться.       Это было столь прекрасно и неожиданно, что Эверт не удержался от смеха.       — Может, я должен ещё заплатить вам за столь высокую честь? Впрочем, вы ещё менее в моём вкусе, чем я в вашем. Думаю, я достаточно красив, чтобы найти себе кого-то получше, — светски улыбнулся Эверт, с удовольствием наблюдая за реакцией.       Впрочем, на самом деле искать никого он не собирался, и делать здесь больше было нечего, а впереди, между тем, был ещё целый вечер. Неторопливо вышел на освещённую фонарями улицу, даже приятную после душного пассажа, под искрящуюся снеговую пыль, закурил папиросу, раздумывая, куда податься теперь. Можно было по старой памяти зайти к кому-то из знакомых, а можно было вернуться домой и доспать то, что не доспал утром. Оба варианта выглядели одинаково печально, и огонь, загоревшийся было в крови, не найдя выхода, начал потихоньку затухать. Огня было жаль.       — Не угостите папиросой? — раздался приятный голос, и рядом остановился господин в бобровой шубе.       На тёмных его волосах и на чёрном меху не было ледяной крошки. Значит, из «Пассажа». Папиросы были, и были, на сей раз, простые, не грех и угостить. Долю секунды Эверт раздумывал, а потом изящным жестом достал портсигар и с интересом вгляделся в чуть горделивое лицо, в серые глаза своего визави. Взгляд их был спокойным, приятным. Закурив, незнакомец прищурился на летящий в свете фонаря снег и признался:       — Я заметил вас ещё в «Пассаже». Почему-то постеснялся подойти.       — Это не то место, где стесняются подойти.       — Знаю, — незнакомец резко выдохнул дым и посмотрел с укором. — Но вы не похожи на тех, кто ищет там знакомств или заработка. И всё же…       — Вы правы, я ничего не искал. А вот вы, я вижу, искали и нашли, — Эверт ещё раз пристально посмотрел в глаза напротив, и обладатель их улыбнулся и вдруг неожиданно очаровательно опустил взгляд.       — Я рад, если нашёл. Холодает. Пойдёмте в «Рейтер», если вы не против, это за углом.       Уединились в углу полутёмного зала с бутылкой моравского. Как ни парадоксально, но ни чем кончится эта встреча, ни чего ждать от себя самого, Эверт пока не знал, и было безумно интересно наблюдать за ходом событий и за собой. Новый знакомый, представившийся просто Виктором, сняв шубу, оказался стройным, даже слегка сухощавым, и, при некоторой сдержанности, обладал невыносимо-кошачьими плавными манерами. Что-то в нём неуловимо привлекало, и Эверт, не таясь, скользил по нему задумчивым взглядом, чувствуя, как внутри расплывается тягучее тепло.       — Я видел, к вам уже подходили до меня. Что от вас хотел этот господин? — спросил вдруг Виктор.       — Сказать, что я ему не нравлюсь, — засмеялся Эверт, припоминая. — Тем не менее, он был столь любезен, что предложил мне себя.       — В самом деле? Как вы можете не нравится? Вы прекрасны, как ангел.       Эверт поморщился. Не хотелось разочаровываться вот так, сразу.       — Не надо патетики. Остановимся на том, что я всего лишь чертовски красив. Как, кстати, и вы.       — Благодарю, — усмехнулся Виктор. — Но я действительно считаю вас…       — Тогда тем более не стоит, — Эверт предупредительно коснулся его руки и тут же снова перешёл на игривый тон, засверкал хищным огоньком в глазах. — Итак, зачем вы меня позвали? Вы не боитесь вот так на улице сводить знакомства?       — Не боюсь, — Виктор подался навстречу и скользнул зачарованным взглядом по губам Эверта. — Вы мне нужны.       Эверт мягко погладил его лежащую на столе руку, обвёл суставы.       — У вас красивые руки. Вы, вероятно, имеете отношение к искусству?       — Весьма отдалённое. Я…       Эверт остановил его жестом, почти приложил пальцы к губам.       — Не надо. Давайте обойдёмся без автобиографических справок. Всё, что важно, станет ясно и так. Сейчас, например, вам гораздо важнее, что вы хотите меня, и думаете вы по-настоящему только об этом, не так ли?       Виктор взял его за руку и внимательно поцеловал кончики пальцев.       — Да, вы правы.       — Что вы намерены предпринять дальше?       — Допить вино и пригласить вас к себе. Если не возражаете.       Эверт улыбнулся лисьей улыбкой, задержал взгляд на тонких губах Виктора, скользнул ниже, по приятному округлому подбородку, в высокий, аккуратный воротник рубашки, и довольно прищурился.       — Не возражаю, — мурлыкнул он после паузы.       От ночи осталась бесконечная снежная дорога куда-то на Васильевский остров, всю дорогу лежащая на талии чужая рука — впервые, наверное — и жаркий шёпот на ухо, тихие комнаты, где света так и не зажгли, запах книг, светлые квадраты окон, кажется, растения, неторопливая возня с одеждой и медленные поцелуи, гораздо более искренние, чем со Збысем. Виктор был совершенно очарователен, и может так казалось лишь потому, что давно ничего подобного не было, но Эверт чувствовал, что слегка влюблён. Сидя в темноте на белом постельном ворохе, приятно было, еле касаясь, скользить пальцами по его коже, отпечатывать лёгкие поцелуи на шее и груди, сгорать от желания сжать его в руках, но пока не давать себе воли, и чувствовать, как он не выдерживает первый, жадно и требовательно тянет к себе, вплетает руку в волосы.       С ним хотелось быть бережным. С ним хотелось, не тратя слов, узнавать друг друга по-звериному, осторожными, бархатными касаниями и взглядами глаза в глаза, тихим дыханием, губами, языком по горячей коже, и всё казалось, что не было такого прежде ни с кем, и никто ещё не был так ласков, никто не изгибался так томно и в то же время так естественно, никто не был так беззащитно и доверчиво открыт. Всё глубже проваливаясь в плен серых глаз, Эверт сходил с ума и, отпустив поводья, уже и сам позволял делать с собой что угодно, называть «Сашенькой» и «сладким», кусать, обвивать шею кольцом рук, катать по постели, гладить и целовать. Эта птица была столь хороша, что, раз поймав, отпускать её, по крайней мере в ближайшее время, не хотелось.       Потом уже, когда, закрыв глаза и успокаивая дыхание, лежал рядом с ним на прохладной белоснежной подушке, пахнущей кипятком и морозом, чувствовал его пальцы у себя на лице, бережно обводящие брови, нос, губы, линию скул. Это было лишним, но сил возразить не осталось.       — Сашенька, — всё повторял Виктор во внезапно возникшей потребности говорить. — Хорошенький. Мой ангел. Откуда такое чудо?       Не выдержав, Эверт открыл глаза. Становилось мучительно скучно. Что-то, готовое родиться, стремительно умирало. Впрочем, надеялся ли на что-то?       — Прекрати, — попросил он.       — Почему? — Виктор склонился совсем низко, подхватил под голову и стал покрывать лицо поцелуями. — Я обидел тебя?       Рукой он чуть сжал загривок, провёл пальцем за ухом, и по телу пробежал разряд тока. Раздосадованный, Эверт заворочался, расставаясь с намерением долежать, прежде чем пойти.       — Куда ты?       — Домой. Поверь, я не собирался оставаться.       — Побудь хотя бы до утра.       Виктор схватил и повалил обратно, обнял. Он был красив, открыт, нежен, неглуп, не лишён хорошего вкуса. От его прикосновений по телу разливалось тепло. К нему, определённо, что-то было, но, глядя в его влюблённые глаза, Эверт чувствовал, как это «что-то» раздирающей болью отдаётся в груди. Охватило раздражение, на себя — за то, что так непозволительно обмяк в чужих руках, на него — за… За что, собственно?       — Ну что ты так волнуешься? — прошептал между тем Виктор. — Я люблю тебя.       — О чём ты? — Эверт отстранил его и встал с кровати, подбирая в темноте одежду. — Ты видишь меня в первый раз и совсем не знаешь.       — Но ты сам ничего не рассказываешь о себе.       — Даже если я расскажу тебе всё, что у меня за душой, ты всё равно не узнаешь меня, и всё равно будешь видеть вместо меня то, что тебе угодно видеть. Впрочем, не ты один, так у всех. Так к чему это «люблю»? Судя по нему, я для тебя — падкий на красивые словеса дурачок. А жаль, всё начиналось вполне прилично, — ухмыльнулся Эверт. — Мы оба получили что хотели. Давай обойдёмся без пошлостей.       — Я хочу, чтобы ты был моим.       — Я же сказал, давай обойдёмся без пошлостей.       Конечно, иметь его у себя тоже хотелось. Но позволить этому быть, да ещё при столь экзальтированной взаимности, было невозможно.       — Как я могу найти тебя снова? — тихо спросил Виктор, следуя за Эвертом в прихожую, и в голосе его послышалась нежность.       — Не надо меня искать, — краем губ улыбнулся Эверт, давя в себе отклик. — Давай оставим приятные воспоминания о сегодняшней ночи, она действительно была хороша.       — Но что я сделал не так?       — Ты всё сделал так. Именно поэтому мне не хочется перебивать это впечатление дальнейшим. Видишь, ты уже хочешь, чтобы я «был твой». Ну не прелесть ли? Чего ты захочешь дальше? Благодарю, что хотя бы не предлагаешь мне денег.       — Хорошо, иди, — глухо сказал Виктор и отпустил наконец плечо, которое сжимал до этого. — Спасибо, что согласился поехать со мной.       Уже надев пальто, Эверт замер и в последний раз смерил его взглядом. Красивый, изящный, взлохмаченный, в наспех накинутой на голое тело рубашке, Виктор был прекрасен. Эверт одной рукой привлёк его к себе, обнял и поцеловал в мягкие губы.       — Спасибо, — серьёзно сказал он, глядя в блестящие серые глаза. — Будь счастлив.       По гулкой лестнице Эверт спускался с лёгким головокружением, в печали от того, что не остался, и понимая, что умрёт, если останется.       О Викторе больше не думал, разве что тёплое воспоминание о его ласках жило на задворках памяти.       Кончился январь, прошёл февраль, потом март, занялся апрель. Медленно наступала поздняя петербургская весна. Збысь теперь приходил почти каждый день, когда Эверт был дома, ложился на диван, закуривал и рассказывал последние новости, а к вечеру шёл в Таврический. Иногда Эверт был с ним близок, и это, вкупе с наступающей весной, вливало в кровь всё больше жизни, с ним было легче, намного легче, чем с Виктором, хоть и несравнимо более пресно, и лёгкая, ни к чему не обязывающая связь волновала тело, не затрагивая ни сердца, ни души. Или всё же затрагивала, дарила лёгкую, мимолётную радость и ощущение, что всё ещё жив. Збысь всё так же был ласков и всё так же ничего не требовал.       Изредка ходили с ним гулять на Невский или в Летний сад.       — Весной я влюблён в этот город, — говорил Эверт, глядя на буйствующую и цветущую зелень, когда шли со Збысем по дорожке сада как-то в конце мая. — Но только весной. Впрочем, может быть, это оттого, что я скоро уеду. Ближе к осени, и всё-таки.       — Куда? — спросил Збысь, лучезарно улыбаясь.       — В Москву. На медицинский.       Збысь улыбнулся, глядя себе под ноги. Потом, не спрашивая больше ни о чём, предложил уйти из сада, сесть где-нибудь на открытую веранду и взять вина. Вечернее солнце позолотило его волосы, и они казались светлыми, и сам он, лёгкий солнечный мальчик, казался светлым, почти призрачным.       — Уедешь, значит, — протянул он своим бархатным голосом, положил локти на стол и с весёлым интересом вглядывался Эверту в лицо. — А я уж, наверное, так здесь навсегда и останусь. Привык за три года.       — Так ты не местный? — впервые за всё знакомство поинтересовался Эверт.       — Не, из Вильны, — безразлично бросил Збысь, пригладил шевелюру и вдруг обернулся к проходящему официанту, выбросил руку в озорном и уже как будто заранее пьяном жесте: — Эй, человек! Долго ещё?       В оплывающем льду покоилась запотевшая бутылка белого вина. Збысь, откинувшись на плетёном стуле, щурил на солнце свои тигриные глаза. Что-то бесконечно естественное и вольное было и в его позе, и в нём самом. Эверт подался вперёд, протянул руку, и когда Збысь приблизился, ласково погладил его под подбородком.       — Если хочешь, когда я уеду, можешь дать мне свой адрес, — весело прищурился Эверт. — Но это не обязательно.       Збысь положил голову на локти.       — Писать будешь? — лукаво улыбнулся он, и вдруг вспомнил что-то, на секунду посерьёзнел. — Знаешь, я ведь опять пробовал кокаин.       Он деловито порылся в кармане, достал коричневый аптечный пузырёк.       — Я в тот раз, верно, хватил лишку. А теперь ничего не было. Мне даже понравилось.       — Ну и дурак, — хмыкнул Эверт. — Маленький красивый дурачок.       — Да брось. Хочешь?       — Нет, Збышек. Кокаин это вздор. Я не люблю от чего-либо зависеть. Никогда и ни от чего, — вздохнул Эверт, задумавшись о своём.       Збысь убрал пузырёк обратно, отпил вина.       — Ты про Олимпийские игры читаешь? — спросил он. — Вчера конкур был. И фехтование. Я бы хотел на это посмотреть.       Эверт не ответил. Он смотрел, как солнце купается в бокале вина, золотит молодую листву клёнов. В воздухе терпко и сладко пахло осенью.