Картина в тысячу слоев

На краю богом забытой деревеньки, близ темного густого леса, в ночь у бедного крестьянина и слепой девки родилась дочь. Женщина умерла тут же, как младенца взяли на руки, оставив мужа с шестью детьми. «Какая хорошенькая, какая красивенькая!» — вечно приговаривали старухи, пока девочке не исполнился год. Уж потом все начали подумывать, а не сглазилось ли? Анечка росла уродливой настолько, что даже братья ходили её стороной. Настоящий гадкий утенок: казалось, кожа была просто натянута на кривой скелет. Глазёнки серые, впалые, нос крупный, да вздернутый, напоминала чем-то обезьяну. Как ни наденет свой сарафан длинный, все в танцы зазывает, думает, с такой красотой кто-то хромать вместе будет, а ведь ходил один такой. Всё из жалости к девке компанию составлял, думал, за душу полюбит может кто. Постоянно малышню от неё отгонял, когда та в поле работать собиралась, всё на лошадь прыгать помогал, ножки ведь коротенькие, кривенькие, так просто не залезть. Всё Пётр Дмитрич, отец его, удивлялся, как с такой уродиной Яков с самого детства песни петь может, а ведь пелось, да как хорошо пелось! Бывает, ночью летом соберутся дети у костра, все песни поют, танцуют. Девки на женихов будущих гадают, Аню с собой не берут, а парни всё в чехарду играют, потому Яков с подругой отдельные от всех, там где-то, у тёмного леса крутятся. Сколько бы раз им не говорили не соваться туда, всё ноги к тьме несут. Не понимали они, какой страх там таится. Часто было такое: как выдохнутся все, у костра сядут тухнущего, на рассвете, да Яков затянет: — Ты, старик, всё говоришь, что в лес нельзя, а вот сколько мужиков легло в ноги, сколько детей унес ветер, разве можно это так оставлять? Коль зверь какой там носится, так давайте убьем, коль нечисть засела — изгоним! — Ты, милый мой, не говори так смело, раз не знаешь, что за ветер ноет по ночам там, поднимает всех зверей из сна, — усмехался старик. — Как сейчас помню: зима, холод страшенный, шёл я с лесу, в тех сторонах, и вижу… — тяжело протягивая, он смотрел, как парень сгорает от нависшей тишины. — Ну-у, старик, уж договаривай! — тот подскакивает с места и начинает трясти руками. Яков был мальчишкой с детства любознательным, всё стариков пытать любил, что и как, истории всякие выманивал, а тем для забавы, как тот злился, когда не получал что хотел. Так и сейчас: губёшки надует, зубы стиснет, да ждет своего, вот только не понимает, что зря правду выманивает, не скажет им никто, что за нечисть там обитает. Всё духу старикам не хватает вспомнить дела минувших лет, как сам глаз наблюдал пропажу молодой Ольги. — Ну, Трофим, что ж ты детей-то мучаешь! — выступает у тлеющего огонька старая женщина, потирая щеки от холоду, — Уж детей им рожать скоро, дай Бог несчастью стороной обойти, да вот, готовы они должны быть. Уж мужику духу не хватит рассказать, так я начну свой сказ. Молодые собираются все в тесный круг около старухи, падая прям на холодную землю, внимают рассказ. Казалось, настоящая сказка касается их ушей, небылица, коей нет места быть в этой забытой Богом деревушке, куда даже нога уважаемого господина б никогда не ступила. — Была это зима, холодная зима, суровая. Унесла она тогда немало жизней, что стоило только посчитать пары ног у семьи Трофима. Хоронили в тот день мою старшую, как сейчас помню. На похоронах Оленька всё поодаль от всех стояла, прислушивалась к чему-то, словно пришибленная была. Ночью явилась ко мне вся в слезах, говорила, какие сны страшные одолели её, как лес её манит, коего та с детства смерть как боится, вдруг волки пожрут. Не поверила я ей, ну что могло быть там такого страшного? Мужики, вон, за дровами туда ходили, мальчишки по весне играть бегут, да матери с ягодами летом помогали. Положила я её у себя спать, укрыла, согрела, и сама легла. Утром уж про Ольгу ни слуху, ни духу. В деревне обыскались все, никак найти не могли, а вот от могилок свежих тропинка босых ножек к лесу увела. Вспомнила я лишь тогда её слова, и поняла всё. Свадьбу, дура, с нечистым сыграла, да душу ему обменяла. Зло взяло её. Вглубь леса как зайти, говорят, песни слышно ее, мужиков заманивает, да в ночь с ветром за ребенком прокрасться может. Мужа кормить ей надо. Мало кто от неё убегал, но рассказывали, как в доме её, в сердце леса, прям на полянке, дым гулял. — Ведьмой стала несчастная! — раздался тихий голосок где-то в стороне. — Да быть не может! — слёзно прошептала девица, прикрывая красные губы ручками. — Может, еще как может! Помню, я молод в те годы был, мы, на ночь глядя, в чащу пошли однажды, видел я эту чертовку в сердце леса. Дом у неё в больших корнях дуба оброс, а вокруг ни души, лишь там где-то, оттуда, жалобный плач разносится… Анна внимала рассказ, открыв рот. Пытаясь утянуть обратно в толпу Якова, чтоб с ним двоим было меньше внимания. Осмелев, старики стали запугивать молодых: кажется, только так сейчас можно было усмирить интерес и жажду своими глазами увидеть ведьму. — Так зачем же она мужиков в тьму забирает, коль у нее муж есть? — Яков сел на землю рядом с старухой, отдернув руку от Ани. — Грешна кровь никогда лишней не будет. Купается она в ней, рассказывают. Молодость так свою бережет, да красоту заговаривает. Всё. Спать вам всем пора, а как проснетесь, так в поле идите коров пасти, да овец. Только в лес ни ногой! — женщина пригрозила пальцем Якову. Расходились все обычно быстро, да и засыпали тоже. Ближе к часам 10, как солнце начинало припекать, трудились в доме. Как погода облегчалась, выходили в поля. То траву косили, то скот гулять вели, порой дети играть убегали подальше, что потом искать трудно становилось. Анна и Яков сидели в тени под березкой, следили, чтоб овец не пропало. Парень всё на девок засматривался, что купаться к реке собирались, да приговаривал: — Вот закончим тут сидеть, да искупаться тоже сходить надо. Жаркий день выдался, грех на берегу не посидеть. — Что ж ты мучаешь себя тогда? Сходи да сплавай, а я тут посижу. — Да как одну-то тебя оставить? Старуха ругаться будет, да и не по-людски это, я ж помочь обещал. — И что? Кто ж узнает, что ты уйдешь купаться? — девушка коснулась тощей рукой юношеского лба. — Иди, горячий вон какой, плохо ж станет. Ещё немного помявшись, Яков согласился и, резво подорвавшись с места, оставил Анну наедине с блеянием стада овец. И правда, день выдался до жути жарким, что и собаке в тени сделалось нехорошо. Даже ветер, коего в тот день было достаточно, лишь немного облегчал работу. На бережку, догнав своих, Яков с разбегу прыгнул в воду, уйдя ко дну с головой. То сильно не понравилось девушкам, что собирались в сторонке, потому парень начал отплывать. — Эх, хорошо! — юноша вынырнул из воды, махнув рукой в сторону деревенских парней, что в два счета оказались рядом с ним. Вода была теплой, и лишь ко дну чуть морозила ноги, от чего делалось особенно хорошо. Казалось, не было ничего лучше купания в чистой реке. Устанут молодые — выйдут. Сядут на берег отдохнуть, да обратно купаться до посинения алых губ, иль пока отец с палкой помогать не погонит. Вечерело уж, когда Яков вспомнил о своей подруге. Обсохнувший, бежал от берега к деревне сломя голову. На поле девушки уж не видно было, да и блеяние овец разносилось в загонах, видно, давно уже домой вернулась. На щеках виднелась сожженная под солнцем кожа, как и плечи, и спина — всё болело тот момент. Яков тяжело отдышался, встав перед обветшалым домом, осмотрелся. Под окнами, на лавке, сидел старший сын крестьянина, выстругивая из дерева игрушку для своего ребенка. Косо посмотрев на пришедшего, лишь шмыгнул носом, оттряхивая руку. От этого взгляда сделалось не по себе. Кивнув, в знак приветствия, парень лишь прошел в дом, громко возразив: — Аня! А я ищу тебя везде… — осмотрелся, заметив, как та в спешке пытается найти что-то. — Извини, что так всё получилось, разморило меня совсем на берегу, позабыл, что ты ждешь. — А я не ждала, — она остановилась, криво улыбнувшись ему. — Я как тебя отпустила, так места себе найти не могла, овец в загон пустила, да к Трофиму пошла. — Зачем же? — Про Ольгу больше расспросить, — Аня подошла к Якову, взяв его за руку. — Кем была она при молодости своей, да как найти её… — Да как… не может и быть такого! Аня!.. — Яков резко потерялся в своих мыслях. Отведя взгляд в сторону, старался убрать от себя её руки. — Да что ж… и в правду что-ли, веришь этим выдумкам? — Верю! Еще как верю! — прижала руки к сарафану. — Они как взаправду говорят. Трофим уж врать точно не станет. По глазам видно, что жаль ему Ольгу… — Аня вновь начала метаться по комнате. — Вот он, нашла! Мамин оберег… — повязала на руку красную ленточку. — Не уж-то в лес вздумала бежать? — Яков схватил подругу за кривые тощие плечи, посмотрел в серые глаза, где отразилось его испуганное лицо. — Не пущу! Да меня Трофим со старухой пожрут, если отпущу! Что если ты не вернешься? Что если заблудишься или пропадёшь? А если убежать от неё не сможешь? — Не велика потеря, — постаралась убрать его крепкие пальцы, от которых делалось больно. — Молодняк смеёт меня, братьям я не нужна, папенька, как умирал, даже в глаза мои смотреть не думал. Что такому уродцу, как я, делать в этом гадком мире? Коль умирать буду, так приму свою смерть достойно… — она опустила голову в пол. — Не получится остановить меня, уж таково мое решение, Яков, — положила руку на его больную щёку, наблюдая, как тот кривится, однако и слова против не смеет сказать, — Попрощаемся же как лучшие друзья… — Попрощаемся… — Яков обнял Аню, тяжело вздохнув, прошептал. — Не вынесу я потери, коль волки пожрут. Разрешишь ли проводить мне тебя? — Нет, Яков, нельзя. Расстанемся мы с тобой тут, а дальше пойду я одна, — отстранившись, девушка взяла в руки большой увесистый кусок мяса, завернутый в тряпки, пропитанные кровью. — А это что? — Тело новорожденного ягнёнка. Думаю, Ольга смилуется, если я дам ей столь скромное подношение, — девушка пошла к дверям. Подсуетившись, Яков помог ей выйти из дома и, оставшись на пороге, смотрел, как спутница всего его детства уходила, скрываясь в алых красках заката и пушистой ели. Неужели они попрощались навсегда? В голове юноши никак не укладывалось, что из-за страха, сковавшего разум, он не смог её остановить. И вот, тёмный, еле различимый, силуэт уже скрылся среди деревьев, проводив последним видным шагом единственный луч света. Деревня погрузилась в ночную темень. Последней мыслью было побежать за Анной и остановить её, вернуться обратно в дом, однако Яков быстро передумал, услышав тихое завывание волка вдали. Решив перед сном помолиться за девушку, тот пошёл к себе в дом. Тихий вой доносился и до уродливой фигуры, пытающейся пройти дальше в лесную чащу. Паутина и ветки лезли в лицо, от чего становилось ещё больше не по себе. То с одной, то с другой стороны слышались шорохи диких зверей. Будь то белка или олень, может лисица — всё как одно пугало бедняжку. Прижимая окровавленные тряпки всё ближе к себе, Аня всматривалась вдаль. Глаза уже привыкли к темноте, ноги уж сами вели ее вперед, но страх сковывал каждое движение. Чем дальше в лес — тем сильнее хотелось свернуть назад, однако желание найти ведьму становилось сильнее. С губ срывалась тихая скомканная молитва, слова которой так и не доносились до Господа. — Молишься, пытаясь в лес нечистый пройти? — по левую сторону раздался приятный женский голос. — Уж как не молиться, когда страшно так становится? — всё прижимая ягненка ближе к себе, Аня пыталась найти взглядом ведьму, говорящую где-то в тени березы. — Уж раз боишься, так зачем в лес пошла? — Ольга выступила перед ней из темноты в лунный свет, сумевший просочиться между верхушек дерева. — Ох, что за уродлива рожа передо мной? — ведьма склонилась перед лицом бедняжки и, взяв ту руками за щеки, бесцеремонно осмотрела. — Как тебя из жалости-то еще не убили? И бесу показать стыдно будет. И кровь твоя совсем безобразна, — сочувствующе заглянула в глаза. — Беги. Беги не оглядывайся, к тропе выйдешь, и не сворачивай с нее. — Нет, не быть этому, — по щеке пролилась слеза. Сделав шаг назад, Анна протянула скромное подношение ведьме. — Прошу, прими это. Недоверчиво окинув несчастную взглядом, незнакомка взяла в руки увесистый сверток, присмотревшись на сарафан, испачканный кровью. Чуть приподняв ткань аккуратными пальчиками, ведьма оказалась приятно удивлена и, растянув улыбку на столь прекрасном румяном лице, провела рукой по влажной шерсти животного. — Ещё теплый… — прошептала, выдержав небольшое молчание, вновь недоверчиво посмотрела на Анну, дерзко заявив. — Ишь, какая смелая объявилась. И чего тебе надо тогда от меня, коль уходить не хочешь? Вижу, гибели своей сама же ищешь! Так я могу её устроить! — Нет-нет, прошу, жизнь мне моя дорога, — пала на колени перед Ольгой, ухватившись руками на сарафан ведьмы, начала слезно молить. — Только не в радость она мне. Братья всё стороной ходят, да друг мой, единственный, всё бросить одну пытается. Не приятна я им совсем. Да и твои слова обидны. Не уж-то я и вправду так неприглядна? Что ж ты молчишь?.. — Больно… Больно мне смотреть на твои слезы, — присев на колени, Ольга аккуратно подняла её подбородок. — Вытри их и не показывай более при мне, — провела большим пальцем по щекам, убирая мокрые дорожки. — Жалко мне тебя, но и подарка щедрого я сделать тебе не смогу. Идем, — прижав тушу ягненка к груди, ведьма схватила Анну за худое запястье, потащив ещё глубже в сердце леса. Шли они долго, не оглядываясь, не перекидываясь более словами. Лишь Ольга время от времени всё сильнее сжимала бедняжке руку, пока та запиналась о корни крепких деревьев, чуть ли не падая, тянув ведьму назад. Отталкивая ветви и убирая паутину со своего пути, обрученная с бесом провела Анну на тропу, ведущую к полянке, где в центре, под объятиями полной луны, красовался большой могущественный дуб. — За все колдовство платить нужно, да как следует. Что же отдать ты готова, взамен на счастье? — Ольга распахнула деревянную дверь, объятую тяжелыми корнями, заходя в хижинку. Дом её был незамысловат: кровать, котёл, в котором еду себе готовила, да много оберегов всяких, костей оставшихся. Пыли были не счесть, да и смысла стряхивать её с старых полок Ольга не видела. Укрывалась она шкурой дикого зверя, сшив пару лисьих шубок. — Любую цену отплачу. Даже самую большую. Неспокойно в ту ночь было в лесу, всё рычания да шорохи в тени раздавались, что страшно делалось. Из дома ведьмы вновь поднимался ароматный дымок, кажется, ягнёнок выдался на славу. Да так спокойно рядом с Ольгой становилось, так завораживающе она читала на неизвестном языке, что и взгляда оторвать было сложно. Лишь Якову тяжело пришлось. Все дурные мысли одолевали его, мешали погрузиться с желанное царство Морфея, да и как уснуть можно было, когда совесть душу грызла. Уже не раз парень вставал на колени перед крестом и молился, однако и это не спасало от осознания, что утром все заметят пропажу Ани. Трофим со старухой и покоя не дадут, а братья, наверно, даже и не схватятся. Ничего не оставалось делать, как самому в лес отправиться, но, вновь услышав громкие завывания, Яков отложил дело до рассвета. Утром, как первый петух в курятнике заявил о себе, парень ринулся к задуманному, прямиком по тропе. Сильно далеко от деревни Яков отходить не спешил, верил, что Анна не нашла ведьмы и уже готова вернуться домой. В противном же случае, нашёл бы оставшийся сарафан, который волки б погрызть не смогли. — Аня! Аня! Аня… Аня… неужели и правда пропала? Неужели мы попрощались навсегда? — Яков упал на колени перед лесной глушью и схватился за голову, — Ай, дурак! Не надо было её отпускать! Что ж мне в деревне скажут? И возвращаться боязно. Ах, да что ж я за человек такой?! И помочь не смог, и как трус себя веду, а ведь… а ведь сам перед костром так смело выступил! Услышав похрустывание веток у себя за спиной, юноша испугался, быстро перекрестившись, ринулся в сторону деревни. Запинаясь, почти падая, тот не видел перед своими глазами ничего. В голове был лишь смутный образ его дорогой подруги, который постепенно терялся. Не выдержав, в момент ноги уронили его на землю, прямо перед подолом старухи. Лишь это могло привести его в чувства. — Что ж ты в ножки мне падаешь, Яков? — подняла взгляд на тропу, с которой тот прибежал, нахмурив брови, — Неужели в лесу был? — Нет, что вы! И в лес ни ногой. Собака моя убежала, а с тех сторон лай раздавался, я за ней. — Правда? Я не твоя ль собака неделю как ноги протянула? — ещё более насупившись, не сумев солгать более, Яков поднялся перед ней, опустив голову, решил сознаться. Щёки краснели от стыда, глазенки пытались убежать от сурового взгляда, однако и это не смогло ему помочь. — Вы плечом к плечу жили с самого детства, Яков, а ты так поступил с ней! Да как можно было позволить уйти ей в лес, безответственный ты ребенок! Уже вроде взрослый парень, жениться пора, а в голове ветер завывает. Не думаешь, что напрасны твои старания? — перекрестившись, положила руку на сердце, тихо забормотала. — Ох, прошу, Господь, упаси несчастную, не дай несчастью случиться. В тот же день сочли, что Анна более не вернется. К ночи на тропе нашли её красную ленту — мамин оберег. В деревне боялись упоминать даже её имя, однако Яков не один день ещё ждал напротив леса, в поле. Сидя в тени хилой березы, парень надеялся однажды увидеть кривой силуэт, однако этого не происходило. День сменялся ночью, ночь неделей, неделя месяцем. Все уже и вовсе позабыли, как выглядела Анна, которую старались избегать. Яков обходил дом покойного крестьянина стороной, думая, что не вынесет более мысли о прожитом несчастье, однако иногда всё же заходил узнать у старшего сына, всё ли посажено в поле и не надо ли помочь чем-то. Так и не сумев отыскать более счастья, парень трудился не покладая рук. К удивлению деревенских и Ольга в то время перестала дарить им горе. Новорожденные дети спокойно спали в своих колыбельках, как и их молодые родители. Кажется, с Анной в лес ушел и страх, нависший когда-то давно над деревушкой. Мужики спокойно ходили за дровами, однако старались не заходить далеко и держаться дальше от поляны. Так минуло два года. Все давно позабыли о несчастье, и лишь однажды весна принесла со своим наступлением одну новость. Капель в ту пору уже позабылась, снег сошел с поля, а в воздухе всё царила холодная сырость. На деревьях начинала появляться молодая листва, трава смело выглядывала из оставшихся сугробов, которые не успели растаять. Яков зашел в курятник, собирая еще теплые яйца. Кажется, в последнее время куры больше трёх-четырёх не несли. Когда парень вышел на улицу, в нос ударился холод. Наверно, это были последние дни перед потеплением. Поежившись и недовольно переступив порог курятника, парень уж было собирался возвращаться в дом, как внезапный знакомый голос раздался в стороне от него. — Яков. И нельзя было спутать того голоса. Насколько родным, насколько желанным он оказался в тот момент, возвращая в былые счастливые дни. Яков боялся обернуться, однако перед глазами уже промелькнула та косая уродливая фигура, и лишь лица было трудно вспомнить. — Ну, повернись же. Я ждать должна? — и вновь голос раздался в его ушах. Не смея более медлить, Яков сделал несколько шагов, встав напротив. Подняв взгляд, сердце его замерло в удивлении. Руки более не могли держать яиц, роняя их на холодную землю. Перед ним стояла незнакомка. То не была Анна, нет, на его памяти подруга и вовсе так никогда не выглядела. Сейчас напротив стояла аккуратная фигуристая девушка, чьи волосы пышной копной стекали на лопатки. Румяные щеки, чуть вздернутый носик, пышные красные губы. Всё в ней было не то, и это по-настоящему пугало, но в то же время завораживало Якова. Лишь глаза были теми самыми, серыми, в которых виднелось его отражение. Наверное, будь перед ним еще десяток похожих пар глаз, он бы смог найти настоящие, ведь в них отражался не только он, но и прожитая печаль, вся обида, которую Анна таила внутри себя столькие годы гонений и боль, грызущая ее сердце. — Анна, неужели это ты?.. — тихо сорвалось с его губ. — Я, Яков, это я, — отвесив короткий поклон, сложив руки на юбке своего сарафана, Анна робко улыбнулась. — Испуган небось? — Мы искали тебя по всему лесу, уж и в мыслях хоронить успели, думали, ведьма тебя забрала или съел кто. — Не ври, Яков, никогда не ври, не получается это у тебя совсем, — хрупкие нежные пальчики прошлись по его красной щеке. — Не ищи своей вины в содеянном. Я, уж, говорила тогда, что и бежать за мной и искать меня не нужно. — Да как не нужно? — Не ищи оправданий, — Резко перебив его, Анна ступила в его крепкие объятия. Тоска по любимому человеку все никак не давала ей покоя. Желая поскорее признаться ему в нежных чувствах, прошептала. — Будешь ли ты любить меня такой? И сердце его вновь замерло. Поняв, что причиной всех бед являлся лишь он сам, парень отстранился: — Все это было лишь ради меня? Но разве стоило ли это того? Я и так любил тебя, правда, не понимал этого. Двух лет хватило мне принять, что любовь моя к тебе была не дружеской. — Так, значит, все это было не зря, — Анна широко улыбнулась, вновь упав в объятия старого друга. Слыша, как сильно бьется его сердце в тот момент, девушке становилось спокойно. Наконец она получила столь желанные слова, которые сумели согреть ее в этот холодный день. — Ты не представляешь как хочется мне кричать… кричать, во весь голос, что ты жива, что с тобой все хорошо! — набрав в легких воздуха, отстранившись от Анны, парень побежал по всей деревне, поднимая сонный народ. — Жива, она жива! Аня, которую мы искали, жива! — раздавалось в окнах каждого ветхого домика. Вокруг девушки стал собираться народ. Не верилось никому, что такое было возможно. Думалось, что сами глаза их обманывали. Лишь старуха, стараясь утихомирить Якова, недовольно влезла в толпу, пытаясь протиснуться к Анне. — Явилась. Только вот зачем ты сюда пришла? — едко возразив, ступила ещё на шаг ближе, смотря точно в глаза. — Проклятием похвастаться? — А может не похвастаться, — Анна уверенно выступила к ней ближе. — Я ради Якова вернулась, на остальных мне плевать совсем. Вы жестоки ко мне были, так чего же сейчас хотите? Да, проклятие на мне, да, красивая, вот только не для вас. — Вот так с Яковом и иди прочь из деревни, не насылай на всех горя, которое нам Ольга дарила. Коль ты вернулась, так и она следом прокрадется. — Что ж вы так накинулись на нее? — Яков хотел заступиться за подругу, однако старуха накинулась и на него. — Уходите! — пригрозила пальцем.— Убирайтесь вдвоем из нашей деревни и никогда не возвращайтесь! Коль завтра на рассвете вы всё еще тут будете, так я сыновьям Трофима прикажу, чтоб дома вас заперли, да сожгли. Яков выдержал паузу, посмотрев на Аню. Подойдя к ней, взяв за руку, словно говоря, что рядом с ним её уж никто не тронет, заявил: — Раз вам так важно, чтоб нас не было, то мы уйдем. Уйдем на этом же рассвете, и более ни Ольга, ни мы, вас не побеспокоим, — пальцы неуверенно сжимали аккуратную худую ручку, да так, что даже сердце девушки как-то боязно забилось. Народ начал медленно расходиться, оставляя Анну с Яковом наедине. Старуха ушла последней, недовольно ворча себе под нос, и поверить не могла, что несчастье пришло к ней от самого неожиданного человека в этой деревушке. Аня освободила свою руку и, тяжело сглатывая, решила молвить: — Зачем же ты так с собой? У тебя и семья тут, и, может, любовь, дети будут. — Не нужно мне ничего без тебя, — парень повернулся к ней, взяв за плечи, посмотрел в глаза, — я тебя лишь люблю. Коль тебя гонят, так я за тобой пойду. И так бок о бок хочу до самого конца. — А дальше… а дальше ты что хочешь? — Аня толкнула его. — Дураком ты остался, Яков. Из деревни нас выгнали, а куда податься нам, даже я не знаю. И в этот момент буря одолела её сердце. Теперь и Яков был изгоем этой деревни, вступившись за проклятую красавицу. Весь вечер они готовили телегу, складывая туда свои вещи, каких оказалось мало. Ночью легли спать у Якова в доме, а уж под утро, услышав вопли первых петухов, отправились в путь. Минул месяц, как проклятая крестьянка и её возлюбленный нашли новый дом. Под крыло их прибрала старуха лет семидесяти. Владелица поместья Рябкиных была слаба на слух и глаз, потому почти не выходила из своих покоев. Всю власть над трёхстами душами по этому осуществляла её любимейшая внучка. Рада Рябкина головой вышла ветреной, сердцем большим, а душой доброй, потому и не сильно беспокоилась о получении знаний и замужестве, на коем настаивала бабушка. Самым важным в жизни девушка считала игры, часто отвлекала от работы своих крестьян, желая занять их другим делом, однажды даже лично сыграла свадьбу Якова и Анны, как узнала об их безграничной любви. Заниматься хозяйством у них было не сложно, потому Анна быстро нашла любимое дело, решив следить за приёмом гостей, каких в то время было много. Помещики разных возрастов, завидные женихи часто заглядывали к Рябкиным отведать чаю и посмотреть на Раду. Личиком девушка вышла миловидным, красивым, вот только несерьёзной казалась всем, так что мужчины быстро отказывались надевать кольцо на тонкий пальчик. Личная жизнь молодой помещицы никак не волновала проклятую, однако смотреть на некоторые представления было и впрямь забавно. То лягушку в чайник посадит, то волосы красиво не уложит, иль в золе измажется, только б жениха отпугнуть. Так, после очередного визита старого мужчины, Рада выбежала из приемной комнаты: — Скучный вы, совсем не понимаете ничего в веселье. — Думаю, показывать свою коллекцию болотных камешков была плохая идея, — Аня прикрыла за гостем дверь. — Но это уже не мое дело… — опустила голову, отвесив поклон. — Мне пора идти. — Да, ты говорила, что хочешь помочь Якову с колкой дров, иди конечно, — Рада улыбнулась, переминаясь на стопе. — Только вечером я жду тебя на чай, уж больно сказки мне твои нравятся, — застенчиво покрутила прядь волос. — Хорошо, — Анна ещё раз отвесила поклон и ушла во двор, пройдя к деревянному сараю. У горы дров стоял Яков, размахивая топором, уже заканчивал колоть их. Вспотевший, уставший, он взмахнул последний раз, выпрямив ноющую спину, посмотрел на приближающуюся к нему фигуру жены. — А я вовремя уж подоспела. И дел мне не оставил, и сам освободился, — улыбнувшись, девушка подарила ему нежный поцелуй. — Раз и работы на сегодня не осталось, так давай же в саду прогуляемся? Иль в поле пойдем, в сене полежим… — обнял Аню, зацеловывая ее щеку. — Да хоть куда пойду. — В саду хочу посидеть, красиво там до безобразия, что только ветреница стоит, — мечтающе вздыхает Аня и, взяв Якова за руку, тянет в сторону сада. Красиво и аккуратно было в тихом королевстве нежных цветов. Только начинали распускаться алые бутоны, уже ярко пахла липа и береза. Спокойно становилось на душе, как только Анна пересекала границы имения, вдыхая сладкий любимый запах. Оставшись под деревом, как и годы назад, старые друзья разговаривали о своей тяжелой судьбе и лишь мысль, что они остались вдвоем успокаивало сердце. — Видишь, Аня, вон те два цветка рядом растут. — Ветреница-то? Вижу, — опустила взгляд на алые мелкие цветы. — Я люблю тебя от одного, до второго. — Этого мало, — тяжело вздыхает, — они слишком близко друг к другу. — Не имеет разницы никакое расстояние. Важно, что между ними целая жизнь. Вот растут они вдвоем, цветут вместе, да умирают, как корень в момент сгнивает. Выслушав его, девушка тяжело вздохнула, вспомнив слова Ведьмы, подарившей красоту. Уж сильно Яков ошибался насчет цветов, да и сравнивать с людьми не имел права. К вечеру Аня вернулась в дом, где её уже ожидала Рада. Сидя за столиком в ночном платье, убрав золотые волосы в косу, та ожидала, когда крестьянка пройдет ближе. Налив крепкий черный чай в узорчатую чашку, пододвинула к ней: — А правда, что вы с Яковом с детства вместе? — Конечно, — подсев напротив нее, девушка взяла чашку, чуть отпив. — Нас воспитывали вместе, и вместе мы решили служить вам, — улыбнулась. — Надо же, я бы хотела также! Чтоб с детства своего милого знать, да чтоб любовь взаимная была! — А вы любили? — И не раз. Но судьбинушка моя сложна, не люба я им была, да с некоторыми дорожки разошлись. Да и торопиться мне не хочется, свободу я люблю. — Да разве брак может убить свободу? — Может, еще как может! Не раз я слышала о таком. Не хочу безвольной птицей в клетке деньки коротать. Рада тяжело вздохнула, подливая себе чай до краёв. Кажется, скоро он уже был готов вылиться на белую скатерть. Анна никак не хотела этого предотвратить. Девушка взрослая, самостоятельная, отставила чайник в сторону и, нагнувшись к своей чашке, начала хлебать. «Ребячество…»  — подумала про себя Анна, допивая чашку, и метнула взгляд на часы: — А не пора ль в постель ложиться? Ночь уж поздняя наступает… — встает с места, начиная готовить кровать. — Завтра вставать рано, да Госпожа Рябкина всё вас к себе требует. Взяв в руки одеяло, Анна дождалась, когда Рада заползет в постель и, укрыв её, решила задуть свечи в комнате, да унести сервиз. Тихо делалось ночью в поместье. Старушка уж давно спала в своей постели, громко посапывая, крестьяне видели десятый сон, иль вовсе не хотели нарушать гробового покоя. Лишь Аня постукивала чашками, споласкивая водой из кувшина. Закончив на сегодня все дела, та возвращалась в деревянный пристрой, однако мрачная тень, сидящая в углу коридора, заставила ее остановиться на мгновение. — Ольга! — прошептала девушка. — Что ж ты тут делаешь? К ногам Ани прибился черный кот и, лбом вбиваясь в ступни, замурчал. Наверно, муж ведьмы бесстыдно обратился в пушистого негодяя, оставляя на старом подоле платья свою шерсть. — Тише, Аня, не шуми так громко, разбудишь всех… — подымаясь с кресла, пошла в сторону дверей, ведущих на улицу. — Не хочется мне тут сидеть, прогуляемся же, — ведьма с улыбкой протянула той руку, уводя за собой на мрачную тропу. Всё уже спало на тот момент: и собаки в будках не смели лаять, и птиц почти не было слышно, лишь сверчки напевали свои веселые песни где-то в траве. — Не думала, что увижу тебя вновь, — Аня улыбнулась ей. — А как я могла тебя бросить? Я всё хотела напомнить тебе, что за красоту плата нужна, как бы печально это ни звучало, — протянула ей в руки пустой сверток бумаги.— Нужно будет тебе кровью своего любовника нарисовать себя, только не забудь об этом. Картина твоя за тебя стареть, да страшной становиться должна, а ты каждый раз, как видишь это, поправляй рисунок. А как забудешь, так в зеркале изображение напомнит, — ведьма по-доброму улыбнулась. — Не желаю я тебе зла, но условия колдовства таковы, — обняла её. Анна промолчала, подавленно опустив взгляд. Ей и повериться не могло, что счастливой замужней жизни мог так быстро подойти конец. Как можно было убить того, кого любишь больше жизни? А как можно было пережить потерю? Понимая, что и впрямь плохого ведьма ей не хотела, девушка согласилась, да и тогда, два года назад, сама обещала ей. Вернувшись в маленькую комнатку, в которую и направлялась, проклятая осмотрелась. Как нагло было отдавать им с Яковом целую комнату, где была лишь кровать и стул. Совесть всегда сгрызала её за это, ведь в доме было ещё немало крестьян, что позавидовали бы такой щедрости. Парень уже спал, видя сны на перьевой подушке, тихо похрапывал. Как мил он становился Анне в такие моменты, как сильно она любила этого человека, но сама судьба настаивала на разведении пути. Ничего не найдя лучше, как сесть на него, накрыв подушкой лицо, она не придумала. В момент почувствовав неладное, Яков проснулся, хотел было спихнуть от себя негодника, посягнувшего на его жизнь, тогда девушка начала слезно вымаливаться: — Прости, прости любовь моя! Как горестно мне говорить об этом, как больно мне делать с тобой такие ужасные вещи, но не могу я иначе! И Ольга вмешалась. Прокравшись из-за спины, всадила острый нож в его грудину, от чего тот тут же затих. — Проще, нужно искать пути проще, милая Аня, — сочувствующе вздохнула ведьма. Проклятая упала лицом на подушку, не сумев сдержать слез, всё продолжала извиняться за ужасный поступок. Руки её, пальцы, полностью были испачканы кровью, платье уж пачкалось ею сильнее, но сделать что-то было поздно. На пожелтевшем листе бумаги был нарисован кровавый силуэт.