Книжная лавка «TARDIS»

      Он заприметил её уже давно: с начала семестра каждую неделю она появлялась на пороге его лавки с ворохом цветных папок и лучезарной улыбкой. Ритм её шагов перекликался со звоном колокольчика на двери, отличимый от всех других звуков. У него было немало постоянных клиентов, но таких как она он никогда не встречал.       Её внимательный вдумчивый взгляд осознанно блуждал по книжным полкам. Первые несколько визитов она вела себя нерешительно, едва прикасалась дрожащими пальцами к потёртым корешкам и беззвучно шевелила губами, читая названия. Маленький рост частенько ставил её в неловкое положение. Он же и положил начало их первому разговору.       — Простите, вы не могли бы мне помочь? — смущённо произнесла она, заглядывая под прилавок, где в это время он раскладывал только что привезённый тираж «Этики пыли».       Даже спустя пару месяцев Доктор корил себя за немногословность и суровость взгляда, которым одарил её в тот момент.       — Мне очень жаль, я не хотела вас отвлекать, — она говорила сбивчиво, с тенью улыбки на губах, — но я не могу дотянуться до Акройда.       Оценивающе, будто в глазах у него по умолчанию была заложена рулетка, он сопоставил высоту стеллажа с её ростом и мысленно подтвердил информацию. Ей и вправду нужен хотя бы небольшой табурет, чтобы добраться до сочинений известного шекспироведа. На губах улыбка возникла сама собой.       — С ним в принципе немногие готовы тягаться, — произнёс он.       Доктор сам не знал, как в его голове родилась эта нелепая шутка, но, к счастью, девушка сделала вид, что вышло смешно. Может, из вежливости?       Ему не составило труда достать нужный том и довольно сухо уточнить предпочитаемое издание, а затем молча выбить товар на кассе.       — Большое спасибо, — сказала девушка, забирая из его рук бумажный пакет. — У вас такая уютная лавка! Непременно загляну к вам снова.       Своё обещание она сдержала. Через неделю ей понадобился «Век Шекспира» Кермоуда, затем эссе Хэзлитта и ещё длиннющий список всяческой научной литературе по ритмике и строфике английского стиха. Каждый раз, сканируя штрихкод на форзаце, Доктор собирался заговорить с ней и в шутку процитировать «Вбирай все мненья, но храни своё». Мысленно он проговаривал десяток вопросов, начиная с того, для каких целей она так упорно штудирует старика Вильяма и всех, кто сотнями лет перемывает ему косточки. Но его язык — коварный предатель — способный ловко раздавать советы каждой второй недоросли с философского факультета или дебатировать с деканом юридического насчёт новой программы лейбористов, отчаянно немел в присутствии прекрасной незнакомки. Совсем как в старом добром куртуазном романе!       От неловкости в общении спасал лишь неуёмный оптимизм его теперь уже постоянной гостьи: она не переставала ему улыбаться и нахваливать обширный ассортимент. Доктор был равнодушен к лести — он сам прекрасно знал, что букинистов, подобных ему, даже в Лондоне можно пересчитать по пальцам. Он умел совмещать массовый продукт с уникальными экземплярами, обладал коммерческой чуйкой, но в то же время хорошо знал цену настоящему искусству. За десятилетия своей работы ему удалось обзавестись незаменимыми контактами, с помощью которых при желании он мог найти практически любую книгу. Это и многое другое ценили в нём все его покупатели. А что же она?       Лёгкая нелюдимость — та черта его характера, что на первый взгляд совершенно не совместима с его ремеслом, обычно предостерегала его от избыточных знакомств. Доктор хорошо сходился с теми людьми, с которыми действительно имел общие интересы, а простых болтунов оставлял за бортом. Но с этой девушкой всё получалось как-то неочевидно: впервые он столкнулся с необходимостью проявить чуть больше инициативы, сопоставимой с уровнем его персональной заинтересованности. Сам собой разговор всё никак не завязывался, и Доктору пришлось поднапрячься.       Долгое время он не мог понять, кто она и откуда: то ли студентка старших курсов, то ли аспирантка, а может, молодая преподавательница. Впрочем, раньше они никогда не встречались и никто из профессоров-завсегдатаев не делился новостями о новой коллеге, что исключало первый и последний варианты. Значит, девушка была из молодых учёных.       Её книжные предпочтения безошибочно выдавали её принадлежность к филфаку — Доктор даже верно предположил, кто мог оказаться её научным руководителем. Профессор Энтони Дэвис, для которого Шекспир был уже членом семьи, охотно подтвердил наличие у него новой ученицы и расщедрился на известные ему подробности её биографии.       — Очень способная девочка, очень, — довольно щебетал он. — Она из Блэкпула, но знает весь шекспировский Лондон так, будто прожила там всю жизнь. Мисс Освальд не перестаёт меня удивлять!       От него Доктор впервые узнал, как её зовут. Клара Освальд. Теперь при её появлении в лавке он раскатывал это имя по нёбу, как засахаренный мёд, и наслаждался его вкусом. Пока она бродила между стеллажей, он рассматривал её запястья и тонкую шею, а также мягкие волосы, рассыпавшиеся по плечам. Ему становилось смешно и неловко от осознания того, что она даже не подозревает о его подпольном расследовании. Да и зачем, собственно, вся эта конспирация? Ведь он мог бы просто спросить у неё самой. Как-нибудь между прочим, не придавая беседе никаких дурных намёков или заигрывающего тона. Что мешало ему узнать имя постоянного клиента? Ему пригодились бы и её контактные данные. Что если ей вдруг понадобится редкое издание или уникальная брошюра?       Несколько дней он набирался смелости завести с ней беседу, продолжительнее обмена любезностями и сообщениями цены товара. У него в голове гнездилось пару десятков расхожих фразочек для начала разговора, но, перебирая их поочерёдно, он тут же находил их пошловатыми или излишне навязчивыми. Заговорить с ней о погоде? Или пойти в ва-банк, намекнув, что уже давно за ней наблюдает и такой очаровательной покупательницы в его лавке не было последние лет сто? Нет, соблазнитель из Доктора получился бы прескверным, да и его план изящных пассажей не успел набрать больше одного пункта. Внутренний голос подсказывал вести себя естественно.       Клара в последнее время зачастила: она заходила за книгами по вторникам или пятницам, будто у неё существовал особый ритуал, без которого погружение в мир шекспировский страстей не представлялось возможным. На стеллажах оставалось всё меньше авторов, до которых ещё не успели дотянуться её проворные ручки, а иной раз девушка покидала лавку ни с чем, рассеяно улыбнувшись ему на прощание. После одного такого визита Доктор поймал себя на бестактной, но вполне очевидной мысли: не испытывает ли девушка финансовый кризис из-за своих участившихся покупок? Деликатность этого вопроса неприятно уколола его. Считать чужие деньги за пределами кассового аппарата он находил недостойным занятием, однако не мог не думать, откуда у вчерашней студентки взялся бы неиссякаемый источник дохода на давно уже недешёвые книжные увлечения.       Щекотливость ситуации не давала ему покоя весь следующий день. Его беспокоило, что в определённый момент Клара может исчезнуть на продолжительное время, а то и навсегда. Кто знает её амбиции! Как человек, в прошлом испытавший тяготы ограничений, Доктор прекрасно знал, что молодым интеллектуалам свойственны две губительные черты: стыд и гордость. Во времена его студенчества, когда книги были драгоценны не только из-за их баснословных цен, но и редкостью печати, поиск редкого или свежего романа становился не меньшей авантюрой, чем его содержание. Многочисленные истории про голодание и ночные подработки на нелегальных складах за ничтожные гроши Доктор знал не понаслышке. В отсутствие же денежных средств он, будучи ещё Джоном Смитом, предпочитал не появляться в любимых им книжных лавках, чтобы не провоцировать приступы благотворительности. Один букинист, мистер Семпер, удерживал для него некоторые экземпляры по нескольку месяцев, пока тот не являлся с возможностью их оплатить. К такой договорённости они пришли после того, как тот несколько раз порывался подарить юному Джону издание Диккенса 1936 года, накопить на которое тот не смог бы, даже заморив себя голодом до смерти. Доктор не мог принять столь дорогой подарок: юношеский максимализм всколыхнул в нём упрямую гордость и отчаянный стыд за свою несостоятельность, заставившие его не появляться в лавке Семпера долгие пять месяцев.       Как только эти воспоминания по касательной промелькнули рядом с образом Клары, он подскочил с места и двинулся в направлении излюбленного ей стеллажа. Нужно было что-то предпринять.       Идея родилась сама собой. Самым первым порывом, исполненным благородства и наилучших побуждений, было отпускать ей книги в подарок или без уплаты на время прочтения. О нём, к сожалению, пришлось быстро забыть: даже не из-за того, что это предприятие стало бы убыточным для лавки, скорее из вопросов этики. Отчего-то он чувствовал, что Клара, как и он много лет назад, не согласиться ничего принимать в дар или неверно истолкует его порыв. Не стоило забывать, что в отличие от него и старика Семпера между Доктором и Кларой не состоялось и сотни слов. По той же причине он не мог предоставить ей большую скидку: в правилах магазина она была предусмотрена не более 15% от стоимости. Доктор, конечно же, делал исключения, но предложить такой вариант без объяснения причин девушке он опасался.       Тогда он решил сократить её траты другим способом. Он удалил все цены с книг, стоящих на тех полках, которые Клара облюбовала за последний месяц, а на других изданиях, которые потенциально могли её заинтересовать, наклеил скидки. Таким образом Доктор рассчитывал, что девушка, прежде чем что-то купить, обратится к нему с вопросом, а он сообщит ей цену, значительно ниже настоящей. Довольный своей придумкой, Доктор вернулся за прилавок.       Во вторник Клара не появилась. День вообще как-то не задался. С утра завалилась шумная толпа студентов, после обеда в лавке не было ни одной живой души, а за десять минут до закрытия пожаловала некая скандальная дамочка, одинаково недовольная отсутствием сборников мотивационных тренингов какой-то известной бизнес-леди и мировой гармонии. Доктор постукивал пальцами по деревянной столешнице, мысленно проклиная того, кто придумал глупейшее правило «клиент всегда прав». Цокот минутных стрелок нагнал на него грустное воспоминание о непришедшей гостье и предстоящей тоскливой дороге домой. Стало быть, нужно дождаться пятницы.       Эти дни Доктор пережил с неохотой. Торговля всё ещё не ладилась: в среду у него купили лишь одного Честертона, а в четверг он не продал ни одной книги. Пятница обещала быть таким же скорбным днём, если бы не обрушившийся на город ливень. Дождь шумел с утра. Волнующая пора поздней осени заливала мрачными красками даже самые оптимистичные дома с геранью на подоконниках. Поток однообразно грустных зонтов всех цветов и размеров составлял непрерывный поток в переулке, создающий полномасштабный ажиотаж. Доктор заметил его дома перед выходом: квартира, в которой он располагался последние пятнадцать лет, была расположена над его лавкой. Для предпринимателя, а впрочем для любого человека, такая локация в Лондоне — вырванный зубами лотерейный билет у судьбы.       Как Доктор и предполагал, дождь расположил покупателей к его делу: в поисках укрытия от беспощадного неба люди забредали в магазин, волей-неволей присматривались к ассортименту и непременно находили для себя что-нибудь интересное. Пробелы на полках едва успевали заполняться. Шутка ли, но за полдня окупилась почти целая неделя простоя. Был ли он теперь обязан такой удачей проведению свыше или стоило просто чаще смотреть прогноз погоды?       Немногочисленные запасы приветливости, которые Доктор старался не разбазаривать попусту, начали пустеть с наступлением темноты. Обслуживание пары дюжин покупателей всегда опустошало его в определённой степени: дежурные улыбки тоже имеют вес, а уж любезное обращение или чудеса стойкости в вопросах литературного консультирования порой выматывают не меньше олимпийского марафона. Вдобавок к физической и моральной усталости изнутри его подтачивало бесплодное ожидание. Чем ниже опускалась стрелка часов, тем призрачнее становилась надежда увидеть сегодня самого долгожданного покупателя.       После восьми вечера магазин, как по мановению волшебной палочки, опустел и Доктор этому даже порадовался. Он уселся в дальний угол под стеллажом, хранившим наиболее полное собрание сочинений Сервантеса, небрежно одной рукой встряхнул очки. Дуги раскрылись, вспорхнув в его рукой крыльями бабочек. Тусклый свет лампочки, давно ожидавшей смены, осветил маленькую брошюрку Эдвина Моргана — не худшего компаньона для дождливого вечера. Доктор придирчиво цеплялся за строчки, хмурясь поверх толстой стеклянной рамы очков. Его пальцы бережно разделяли желтеющие от времени страницы. Другие открыты. Ты широко улыбаешься так же, как выигрываешь ставки Просперо, и молча хоронишь свои книги глубже, чем любой ревизор находящий их здравыми или нездоровыми*.       — Извините, вы ещё не закрыты?       Голос всколыхнул его в одну секунду, так, что бедный Морган едва не свалился на пол. Руками, моментально потерявшими свою ловкость, Доктор подхватил брошюру и соскочившие на кончик носа очки, резко встав на ноги и тут же замерев на месте. В дверях стояла Клара.       — Нет-нет, время ещё есть, — скороговоркой ответил он, а затем добавил. — Проходите, не стесняйтесь.       Сумрачность пыльной лампы позволила ему отчасти скрыть смятение. Клара улыбнулась и потёрла свои плечи. Это движение, угловатое и всё-таки самое естественное из тех, что приходилось ему видеть за сегодняшний день, вдруг заставило Доктора опомниться. Он оглядел девушку с ног до головы: она промокла до нитки. Дрожащие губы уже приобрели синеватый налёт и не попадали друг на друга, отбивая ритм чечётки.       — Я вас не задержу, — негромко ответила она и подозрительно пошатнулась.       Более не потребовалось никаких слов или действий, чтобы оцепенение окончательно покинуло Доктора. Он подскочил к девушке, предусмотрительно поддержав её под локти, и предложил присесть. Её руки были холодными, как ледышки.       — Вы совсем продрогли, — обмолвился Доктор, констатируя этот факт скорее для себя самого. — Оставайтесь здесь, я принесу вам что-нибудь, чтобы согреться.       Оставив свою гостью около прилавка в кресле, где пару минут назад сидел сам, он отправился в подсобку. Там завалялся старый, потрёпанный жизнью плед, чаще служивший укрытием для изданий, капризных к нестабильной лондонской температуре. Выдавая чудеса эквилибристики, Доктор щёлкнул электрическим чайником в другом конце комнаты, затем обернулся к полке, где его всегда ожидала большая увесистая чашка для чая. Кларе нужно было согреться изнутри. В такую погоду ей бы ухитриться не схватить воспаление лёгких! Своевременное горячее питьё пусть и не сможет предотвратить возможных последствий, но уж точно смягчит удар.       Клара приняла плед с благодарностью и широко распахнутыми глазами.       — Не стоило так обо мне беспокоиться, — она укуталась в плед и смущение до кончика носа. — Вы так добры…       — Ерунда, — небрежно отозвался Доктор, присаживаясь на табурет напротив. — Сейчас вскипит чайник. Вам нужно хорошенько отогреться.       Его самого согревала робкая улыбка поздней гостьи. Они обменялись полунелепыми замечаниями о погоде, оба посмеялись над серостью столичных будней и бедолагах, которым не повезло с убежищем так, как Кларе.       — Оказаться там без зонта — рисковое предприятие, — с усмешкой отметил Доктор. — И как вы отважились?       — О, нет, дело совсем не в храбрости, — Клара опустила глаза и, заправив за ухо прядь, стиснула чашку, будто та была совсем не горячей. — Я забыла его кое-где и… мне не хотелось возвращаться.       В оскольчатости фразы нетрудно было уловить драматическую сцену. Вряд ли она намекала на некие счастливые обстоятельства, скорее наоборот. Может, кто-то обидел её? Ссора с родителями или уличение бойфренда в неверности — вариантов предостаточно. Без сомнений, Доктора беспокоили причины, по которым Клара осознанно отказалась вернуться за зонтом, несмотря на очевидную потребность в нём, но он не решился спросить об этом вслух. Кто он такой, чтобы вероломно лезть в её душу? Возможно, Клара почувствовала предстоящую диалоговую яму и поспешила сменить тему.       — Я слышала, вас все называют Доктором, — сказала она, облизывая губы. — Вы где-то преподаёте?       — Уже нет. Теперь это просто имя.       Во рту у него стало горько то ли от осадка чая, то ли от болезненных воспоминаний. Но Клара не восприняла его ответ оконченным.       — Вы сохранили вид успешного профессора, — отметила она. — Вы преподавали в университете королевы Марии? Или в университете искусств?       Ему польстила та высокая оценка его квалификации, которую Клара состряпала из воздуха, неочевидных надежд и, вероятно, хорошего воспитания.       — Холодно, — он улыбнулся уголками губ. — Университет имени святого Луки в Бристоле.       — Ого! Что вели?       — Читал лекции о космосе и поэзии.       Запрещённый приём сочетания двух загадочных и бесконечно волнующих человечество тем всегда производил ошеломляющий эффект на впечатлительных юных барышень. Доктор, как никто другой, знал об этом, потому пользовался им крайне редко. Вообще-то он не коллекционировал фразочки для обольщения, хотя его эго удовлетворялось от произведённых впечатлений на слушательниц, особенно, если те были хорошенькими.       — А я поступила в Лондонский университет на курс английской литературы, — сообщила Клара с лёгкой стыдливостью, будто ей неловко хвастаться. — В аспирантуру.       — Я так и понял, — Доктор кивнул в сторону, — судя по вашему пристрастию к стеллажу S-116, вас тоже интересуют стихи и звёзды.       Они разделили улыбку на двоих. В волосах девушки поблескивал чахлый сгусток света от мигающей лампы. Доктор заметил это, но даже не предпринял попытки подняться что-то сделать. Уютный узел их разговора крепко завязался и он не желал его распускать.       — Кстати, меня зовут Клара, — произнесла она, крепко стиснув чашку в руках.       — Я знаю, — признание так легко слетело с его губ, как будто было вполне уместным.       — Ах! — Клара понимающе покачала головой. — Мне стоило и самой догадаться. Мозолю вам тут глаза целый семестр, да и профессор Дэвис советовал мне обращаться за литературой именно к вам.       На долю мгновения ему показалось, что это и было изначально её хитрым планом. Стандартный приём из каждого второго триллера: шпион якобы попадает в беду, чтобы втереться в доверие загадочному персонажу и узнать то, чем он может поделиться лишь в порыве случайной исповеди. Частенько в главной роли выступала обольстительная красотка, знающая всякие разные манипулятивные штучки. Долгий томный взгляд. Неслучайные случайные прикосновения. Клара могла бы взять на себя подобную роль. Вот только Доктор не хранил секретов на миллион, даже тех, что могли бы мало-мальски заинтересовать спецслужбы.       — Вы правы в том, именно профессор Дэвис подсказал мне ваше имя, — мягко ответил он. — Но совершенно ошибаетесь в другом: ваше появление ни коим образом не мозолит мне глаза. Мой предшественник всегда говорил, что нет ничего прелестнее, чем вид красивой девушки, увлечённо выбирающей хорошую книгу.       Ему вспомнился лукавый вид мистера Семпера, беседующего с молоденькой студенткой. Кроме нечеловеческого обаяния он обладал дивным даром сказочника: рассказы, которые он скармливал юным особам, по фантастичности могли бы сравниться с Станиславом Лемом или Гербертом Уэлсом. Впрочем, девушки всегда покидали лавку исключительно довольными. А сам Семпер пожимал плечами и говорил, что литература продлевает его духовную молодость, позволяя скрывать старческие морщины за изящным, но ни к чему не обязывающим флиртом.       — Вы давно здесь работаете?       — Можно сказать, сколько себя помню, — тяжело вздохнул Доктор и хмыкнул. — Но если без лишних фантазий — больше двадцати лет.       — Тогда наверняка знаете, почему у лавки такое странное название? — Клара обвела любопытным взглядом опустевший зал. — «ТАРДИС — синяя будка». Что-то из фантастики?       В другой раз Доктор непременно бы закатил глаза и недовольно оскалился. Расспросы о названии преследовали его все последние годы. Редки были дни, когда какой-либо пытливый джентльмен или грустный подросток не осведомились бы о том, что общего у книжной лавки и старомодной полицейской будки. Сначала Доктор отвечал воодушевлённо, спустя некоторое время его доброжелательность поубавилась, а затем и вовсе желание растолковывать метафору появлялось реже ясной погоды в сезон дождей. Тогда он стал придумывать небылицы и абсолютно нелепые истории, что одних клиентов веселило, а у других вызывало стойкое недоумение. Впрочем, для Клары сегодня Доктор готов был сделать исключение и раскрыть верные карты.       — Вы в нужном направлении, — он щёлкнул пальцами. — ТАРДИС — аббревиатура, означающая путешествие во времени и пространстве.       Его гостья нахмурилась, утонув на две трети лица в чашке. По округлившимся глазам, готовым взорваться, Доктор понял, что ему удалось её впечатлить.       — С помощью книг побывать на Марсе или увидеть огни Помпеи? — удивлённо сказала она.       — Что-то вроде того.       — Хитро.       Клара одарила его провокационным взглядом. Её впечатление было верным лишь от части: Доктор в своё время помогал с оформлением вывески, пробуя силы в дизайне. На радость профессиональных дизайнеров, это занятие не стало его ремеслом и не вышло за рамки лёгкого увлечения. А тот, кому принадлежала идея оригинального названия, вызывал у Доктора светлую грусть и досадливые колебания в груди.       — Мой предшественник был тем ещё старым плутом.       — А сейчас он где?       — Умер. Десять лет назад.       То, что в его голове звучало приговором много лет, в этот вечер прозвенело легче, чем дверной колокольчик. Как всё-таки убога и победима смерть перед юностью и красотой. Глядя на девушку, у Доктора не возникало ни единой скорбной мысли. Память преобразилась и предлагала лишь светлые моменты.       — Мне жаль, — Клара неловко потупилась, но от того оставалась не менее прекрасной.       — Мне тоже, — кивнул Доктор и взглянул в сторону подсобки.       Воспоминания сами прыгнули к нему на язык. Казалось, вот-вот шторка распахнётся и там появится человек, которому эта лавка обязана своим существованием и особой атмосферой.       — Мистер Семпер был удивительным букинистом. Я впервые пришёл в эту лавку, когда мне было 17: я только переехал в Лондон с большими надеждами и десятью фунтами в кармане. Литература всегда была моей страстью, хотя в университете я отдал предпочтение физике и астрономии. В «ТАРДИС» оказалось так много всего интересного. Мне казалось, здесь можно найти ответы на все загадки Вселенной. Нигде в Лондоне я не бывал так часто.       В голове лентой кинофильма промелькнули самые яркие моменты его юности. Первая встреча с волшебным миром книг и лукавый взгляд старика Семпера из-за прилавка. Тогда он был, конечно, совсем не стар. Высокий худощавый мужчина с ранней сединой встречал посетителей чуть ли не на улице. Только сейчас Доктор понимал, что с годами стал так на него похож. У него был совершенно особенный взгляд — любопытный и полный мудрости. Вельветовый пиджак висел на его плечах, как на вешалке. Семпер имел привычку сутулиться, но изумительным образом был способен дотянуться до любой полки в своём магазине. Словно паук он путешествовал между стеллажей, всегда точно зная, где и что искать.       Появление мальчишки субботним утром 1975 года едва ли представлялось ему новой вехой в истории книжной лавки. Семпер сделал юному гостю комплимент, уличив в глубоких познаниях золотого века английской поэзии, и отвёл к стенду свежих изданий поэтов озёрной школы. Страницы ещё хранили запах типографской краски. Джон не мог знать наверняка, что за его увлечённым лихорадочным чтением с улыбкой наблюдает букинист. Так началась их дружба.       Семпер открыл юному Джону не только дверь в свою книжную лавку и удивительный мир литературы. Он стал ему вторым отцом. Юный Доктор, неоперившийся птенец, едва ступивший в кампус университета и мечтавший стать серьёзным учёным, был совсем не приспособлен к быту. Жажда знаний, облечённая в книги, пожирала его деньги, оставляя без обедов и ужинов. Те скромные суммы, что родители, испытывавшие и без того большие финансовые кризисы, посылали из Глазго, таяли на глазах. Насколько бы стоически Джон не переносил такое положение дел, сколько бы подработок себе не искал, долго бы он не протянул, если бы не добродушный Семпер. Бывало после закрытия он зазывал бедного студента к себе в подсобку, поил сладким чаем, заставлял проглотить печенье или сандвичи — то немногое, что хотя бы немного поддерживало жизнь в щуплом худощавом теле. Букинист спасал его в прямом смысле слова. А спустя полгода протянул уже более крепкую спасительную соломинку.       Сочиняя очередную историю, Семпер пожаловался Джону, что не успевает управляться с заказами из университетов. Мол, учёт новых учебников и монографий совсем лишает его сна. К тому же, как говорил букинист, пора было обзавестись обновлённой картотекой. Такое дело требовало предельной концентрации и дополнительной пары рук. Джон, преисполненный обязательствами перед этим человеком, незамедлительно предложил свою помощь. Разве могло ему тогда прийти в голову, что это был всего лишь хорошо спланированный трюк? Мистер Семпер бросился его благодарить и щебетать о благонадёжности современной молодёжи, сам довольно щурясь от ловкости сработавшего плана.       Добровольная инициатива недолго оставалась безвозмездной. Вскоре Семпер заговорил о том, что Джон очень много работает, даже слишком много, и он не может позволить использовать труд молодого человека просто так. После непродолжительных, но жарких возражений они сошлись на небольшой ставке в 50 фунтов. Доктор остался в лавке помощником, а со временем стал полноценным консультантом вплоть до конца своего обучения. Эти десять лет, безусловно, были самыми счастливыми в его жизни.       — Затем мне предложили место в университете на кафедре, — он неопределённо вскинул руку, раскрыв пальцы веером. — Расставание с ТАРДИС было болезненным. Но старина Семпер уверил меня, что моё место в аудитории живых слушателей, а не среди пыли старых книг. И тогда я поверил, что он прав.       Доктору нравилось преподавать. Дар, который достался ему, кажется, по ошибке, приковывал к нему внимание студентов в ту самую минуту, когда он впервые открывал рот. Гулкое эхо разносило его фразы по воздуху, приправленные образностью и юмором. Его ученики вдыхали знания, с жадностью требуя ещё. У Доктора всегда было, чем с ними поделиться.       Взмахивая полами своего пальто с красной подкладкой, словно фокусник, он доставал из шляпы новую удивительную идею, тайну из космических глубин, откровение чистой материи. Формулы превращались в паутины заклинаний, сплетались в замысловатый узор, из которого рождалась истина.       — Вы скучаете по тем временам? — Клара неловко нахмурилась и наклонила голову вбок.       Пожалуй, ответ был очевидным. Доктор пожал плечами.       — За всё приходится платить.       — А за что вы заплатили уходом из университета?       Она схватывала всё слишком быстро. Всё же была какая-то насмешка в том, что из всех покупательниц, когда-либо бывавших в его лавке, Доктор смог выделить именно её. Будь Клара его студенткой, учить её было бы сплошным удовольствием. Да и вообще, ей бы родиться на пару десятков лет раньше, и может быть…       — Это был взнос за моё упрямство, — он почесал бровь ногтем, пытаясь скрыть нежелание распространяться на эту тему и точившее его все эти годы презрение к событиям давно минувших дней. — Я отдал университету двенадцать лет, чтобы понять, что нужен лишь как фото на стенде и список цитирований. Фильтр информации. Краткое содержание.       Разочарование — одно из самых неприятный ощущений в палитре человеческих эмоций. Боль ослепляет, а разочарование — притупляет вкус к жизни. Если бы Доктору сказали, что дело, приносившее ему столько удовольствия, невозместимого наслаждения, однажды предаст его, он ни за что бы не поверил. И за неверие он был обречён испытать гнуснейшее из возможных чувств.       События цеплялись одно за другое. Однажды он случайно наткнулся на махинации нового руководства в начислении оплаты труда и распределения учебных часов. Авторские курсы, которые Доктор считал самыми необходимыми, собиравшими максимальное количество студентов, безбожно сократили, а затем по-тихому собирались убрать из расписания. Такого откровенного хамства он не стерпел, за что, как водится, впал в немилость у доброй части ректората и едва не поплатился контрактом.       Стерпеть напор с одной стороны Доктор, пожалуй, смог бы, но открылась щель в другой части корабля, трюм затопило и корабль его преподавательской карьеры стремительно шёл ко дну. Ушлый коллега, давно мечтавший перехватить у него максимальную ставку, состряпал липовое исследование и попытался его опубликовать в нескольких научных журналах. Доктора, на тот момент погрязшего в депрессии и бессмысленной бумажной волоките, он принялся обхаживать, уговаривая дать рецензию. Здесь и зародилась буря. Сломленный дух Доктора лишил остроты его интуицию, а приторная лесть коллеги настолько осточертела, что он сдался и наотмашь поставил свою подпись в документах. Позднее, когда плагиат был вычислен и халтура стала широко известной, объяснять истинные причины своего поступка ему даже не пришлось: все видели лишь «факт безответственности со стороны такого уважаемого человека» и ничего более. Бороться не было смысла. Во избежание крупного скандала Доктор опустил меч и залёг на дно.       Его уход был вопросом времени. Куцый учебный план, кастрированные лекции привели к тому, что в глаза студентов всё чаще закрадывалось равнодушие. Зевки с первых парт вызывали у Доктора изжогу. Даже если он силился что-то изменить, всегда находился убийственный противовес.       — Когда я понял, что больше не могу говорить о том, что кажется мне действительно важным, я предпочёл вернуться туда, где должен был быть с самого начала, — Доктор грустно улыбнулся. — Пожалуй, провидение привело меня снова в «ТАРДИС». Семпер давно меня ждал. Он не подал виду, но я знал, что что-то не так.       — Он…?       — Да, он был очень болен. Когда я уезжал, он был крепким мужчиной среднего возраста, почти мой ровесник. Вернувшись, я застал совершенно другого человека: меня встретил семидесятилетний старик, выглядевший ещё старше. Он с трудом передвигался, держась дрожащими руками за книги, заходился жутким кашлем, но стоически отказывался говорить о своём здоровье. Думаю, он знал, что умирает. А я не хотел в это верить.       На Семпера было больно смотреть. Безумный шляпник с тысячей присказок и бессменной улыбкой остался в далёком прошлом. Его старость явилась не в седине волос, не в морщинах или возрастных пятнах на коже. Она отметила уголки его улыбки, ставшие вдруг более сентиментальными и почти скорбящими. Только в глазах ещё теплилось воодушевление. Глядя в них, Доктор на короткое время забывал, сколько прошло лет и как всё изменилось. Но вернуть ничего нельзя. Старый букинист тихо шаркал между стеллажей и за ним по пятам неотступно следовало дыхание скорой смерти.       — С тех пор вы остались? — раздался голосок сквозь сонму его воспоминаний.       Доктор встряхнул головой, сбрасывая образ мертвенно бледного Семпера. Воспоминание о дне смерти букиниста вводило его в немой транс. Лишь несколько мгновений спустя Доктор опознал перед собой Клару. В её глазах поблёскивали слёзы.       — Да, — хрипло подтвердил он и прокашлялся. — Я снова оказался там, где меня всегда ждали, где мне место. Среди пыльных книг и иногда заходящих милых барышень.       Не подсластить пилюлю в такой момент было бы преступлением. Доктор прекрасно понимал, что его скорбь не должна омрачать светлых глаз его милой покупательницы.       — Так грустно, — выдавила Клара вместе с печальной улыбкой.       — Ничто не грустно, пока не закончилось, — философский тоном заметил Доктор. — Потом, конечно, грустно всё.       Формулу подсказало ему само время. Груз прожитых лет выдавил из его сердца сентиментальные сожаления о бесцельно прожитых моментах и неиспользованных возможностях, взвесил их совсем по другой цене. То, что, казалось, будет длиться вечно, обрывалось в одно мгновение. Рвались нити дружеских связей, любовных страстей, иссякало преисполняющее чувство влюблённости. Люди, которых он так нежно любил, которые питали его, наполняли жизнь смыслом, постепенно растворялись в небытии. Устав от потерь, Доктор готов был впасть в отчаяние, если бы не одна обронённая фраза, сказанная одной из его бывших студенток. Марта, её звали Марта Джонс. Рассуждая о несчастной судьбе поэтов, о том, что иной раз они сами себе рождали страдание, чтобы насытиться воспоминаниями, она предположила, что в этом и заключалась суть вдохновения.       — Помните, вы нам сказали, что наше ночное небо — большое космическое кладбище? — сказала Марта. — Свет некоторых звёзд так далёк, что мы видим их тогда, когда они уже мертвы. С людьми ведь то же самое…       Рассказать об этом Кларе Доктор всё-таки не решился. Но девушка сама затронула минорную ноту.       — Боюсь, я тоже близка к финалу, — она тяжело вздохнула, а затем, увидев рождающийся испуг на лице букиниста, поспешно добавила. — Нет-нет, не то, что вы подумали! Я… Просто в обозримом будущем я больше не смогу разорять вашу коллекцию, какой бы заманчивой она ни была.       Стыдливый румянец залил её яблочные щёки. Доктор нахмурился, чуть сгорбился, приняв это известие, как личный вызов.       — Что-то произошло? — деликатно поинтересовался он. — Клара, что бы то ни было, вы можете мне довериться.       Ему хотелось накрыть её руку, лежащую на коленях, своей, проявив тем самым ещё большее участие, но вовремя сдержал свой порыв. Обстоятельства не позволяли проявить излишнюю заботу, чтобы не показаться навязчивым или, не дай Бог, перейти допустимую черту. Доктор решил провоцировать её откровенность лишь правильными формулировками и вопросами. И, кажется, успешно.       — Мне неловко говорить об этом, — Клара решилась на рассказ, пригладив волосы обеими ладонями. — Помимо своей учёбы и во многом для того, чтобы её продолжать, я устроилась няней в одной семье. Они прекрасные люди и их сынишка Карл очень милый мальчик. Но их старший сын… Я давно заметила, что Денни стал уделять мне больше внимания, чем следовало бы, и он, наверное, отличный парень.       Она вытянулась как струна, готовая вот-вот порваться.       — Сколько могла, я деликатно увиливала от его навязчивых ухаживаний и иногда бестактных намёков, — Клара поджала губы, чтобы сдержать просящееся наружу негодование. — В конце концов его родители — мои работодатели, я заинтересована в этой работе. А сегодня… не знаю, что на него нашло. Он был груб, наговорил мне столько гадостей, пытался манипулировать и даже попробовал пойти на шантаж. Так что, к сожалению, мне придётся урезать свои финансы, в том числе и на книги, чтобы не возвращаться туда, где я оставила свой зонт.       Доктор слушал внимательно, хмурился и старался не подскочить с места от возмущения. История была ему известна ещё с первого проблеска гнева в глазах его гостьи при упоминании старшего сына работодателей. Кто-то почувствовал себя хозяином положения и не постеснялся воспользоваться своими мнимыми привилегиями. Старо как мир и, увы, не искоренимо в высокомерных молодых людях, считающих себя отчего-то выше других. Бедная Клара…       — Мне очень жаль, — Доктор тщательно измерял слова, придирчиво контролируя градус своего возбуждения, и старался держаться наставнического тона. — Положение возмутительное! Оставаться там вам, конечно, не следует. И не стоит скрывать от его родителей истинную причину ухода: они должны знать, кого содержат под своей крышей.       — Я не хочу быть причиной разлада…       — Вы ею и не станете. Поверьте, лучше открыть карты первой, чем получить волчий билет и стерпеть дурные рекомендации. Вы ведь, я полагаю, рассчитываете впоследствии преподавать? Зачем вам нужна дурная слава! Таких девушек как вы всегда будут пытаться скомпрометировать.       Клара залилась краской. Пожалуй, последнее замечание всё-таки оказалось избыточным. А впрочем, Доктор чувствовал, как доверие, возраставшее между ними с каждой минутой, несётся галопом вперёд и он уже может быть с ней предельно откровенен. Головокружительная, немыслимая связь родилась среди старых лабиринтов книг — чужих историй, вечно напоминающих о чём-то сокровенном каждому читателю.       — В сложившемся положении я настаиваю, чтобы вы не платили за свои книги.       — Нет, Доктор. Вы очень щедры, но я хочу быть вам обязанной. В денежном вопросе, я имею в виду.       — Тогда давайте заключим сделку на взаимовыгодных условиях.       Она удивлённо посмотрела на него. Интуиция наверняка подсказывала ей, какого рода сделку мог бы предложить ей букинист, но неприятный шлейф от рассказанной истории заронил толику сомнения в разговор.       — Не подумайте, ничего непристойного я вам предлагать не стану, — Доктор мягко улыбнулся, как будто прочитал это опасение в глазах Клары и нисколько не удивился. — Вам нужны книги, но купить их вы не можете себе пока что позволить. Я точно знаю, что большей части моего ассортимента в библиотеках нет, да и вы, наверняка, уже в этом убедились. Мне нужны помощники. Признаюсь, с возрастом стал уже не так ловок в маневрировании между стеллажами.       Сам того не зная, он попал не просто в яблочко, а в самую сердцевину.       — Бросьте, вам рановато жаловаться на возраст, — Клара, разумеется, не могла тут же согласиться. — Вы очень даже…       — Нет, «очень даже» гораздо более уместно по отношению к вам, — для Доктора было удивительным, как быстро он превратился в отражение своего учителя, элегантно флиртующего с молодыми покупательницами и сохраняющего маску джентльмена. — Простите за мою откровенность, но позволю себе заметить, что в лавке, где вращаются студенты всех университетов, которых вокруг пруд пруди, появление очаровательной и начитанной сотрудницы пошло бы только на пользу. Ну, так что скажете?       Только оставшись наедине с собственной совестью он мог бы признать корыстный умысел своего предложения. Только бы его внезапно проснувшаяся храбрость не спугнула её.       Шорох упавшего пледа всколыхнул его изнутри.       — Признаться вам, всегда мечтала работать рядом с книгами, — произнесла Клара с улыбкой.       — Тогда по рукам?       Доктор протянул ей руку, надеясь, что ему всё это не приснилось. Но это была правда. Клара осталась и значительно дольше, чем он мог ожидать.