Лишенный ветра

Казуха просыпается на рассвете. По его груди рассыпаются синевато-серебристые локоны. Перед сном Аято всегда распускает свои волосы, и это добрый знак. Как будто сигнал: больше тебе не будет больно. Можно расслабиться. Мы ложимся спать. Казуха запускает ладонь между прядями, прочесывает их, и Аято обжигает его шею дыханием, сладко зевая. — Доброе утро, куколка, — бормочет он, а затем еле ощутимо прикусывает за загривок. Казуху все равно пробирает дрожь. Ладонь сжимается, он наверняка тянет слишком сильно за пряди волос, и Аято недовольно бьёт его по руке. Не сильно — кажется, он проснулся в хорошем настроении. — Будь аккуратнее, — ворчит Аято и запускает руку между их телами, царапая вдоль позвоночника и ниже. — Иначе я не буду аккуратен. Звучит это почти игриво. И без предупреждения Аято вставляет два пальца, что больно и сухо скользят, срывая корочкой засохшую сперму. Казуха кусает губы и слегка выгибается, но молчит, привычно расслабляя мышцы. Кажется, Аято это удовлетворяет. — Послушная куколка, — он вытаскивает пальцы, вместо этого надавливая на вход большим, чуть оттягивая в сторону, заставляя раскрыться. — Возможно, скоро тебе придется пользоваться плагами. Я не хочу, чтобы ты закрывался после меня. И надавливает чуть сильнее, ноготь упирается в нежную кожу, и Казуха стискивает зубы. А ещё он не понимает. — Пользоваться… чем? Аято усмехается ему в плечо, нежно проводит носом, прикусывает, но скорее лениво, чем больно. — Я покажу тебе. И тебе понравится. Тебе же все нравится, куколка? И снова погружает пальцы. Теперь их явно больше, натяжение становится болезненным, и Казуха тихо всхлипывает, стараясь не дрожать и не сжиматься внутри. Так будет больнее. — Нравится, — тихо говорит Казуха, слегка поворачивая голову — так, чтобы видеть ледяные глаза, в которых не отражается ни одной эмоции. Пустой, мертвый взгляд. — Мне надоело, — пальцы резко выскальзывают, и Казуха вздрагивает, сжимаясь, будто не хочет выпускать их из себя до последнего. — Что, хочется ещё? Обслужи меня, — Аято вжимается в него бедрами, давая ощутить свое возбуждение. — И я подумаю, чем тебя можно заткнуть. Казуха коротко кивает и становится на колени, отбрасывая одеяло и наклоняя голову. Он хорошо знает, что делать. * * * Томо выжимает свои волосы, сильно наклонившись вперёд. Они попали под жуткий холодный дождь и все никак не могут согреться. Сухая пещера и спешно разведённый костер помогают слабо, тем более, что за каменным валом все ещё бушует стихия. Впрочем, возможно, Казуха дрожит не из-за холода. Казуха уже пару минут не может отвести взгляда — от накачанного торса, от свежих бинтов на плече, от распущенных русых волос. Электро Глаз Бога неизменно приколот к поясу и ослепляет. Казуха машинально касается своего, чувствуя успокаивающее гудение ветра. Очень хочется прикоснуться к Томо. Провести по плечам. Коснуться губами шеи. На язык даже не лезет привычно что-нибудь поэтическое — Казуха забывает все слова, глядя на Томо. — Все в порядке, дружище? Казуха резко дёргается, кивнув головой так, что челюсти стукаются друг о друга. Со стороны это наверняка смотрится смешно. — Просто замёрз, — чуть охрипшим голосом говорит он и улыбается, чуть щурясь. Дыхание становится ровным. — Сила дождя и любая буря напоминают мне о том, что, если мы будем прямы и упорны, мы не проиграем. И все битвы в итоге закончатся, и на смену дождям придет яркое голубое небо, — он делает небольшую паузу. — Но мокнуть, конечно, неприятно. Томо тихо смеётся и подсаживается ближе к костру, слегка разводя руки в стороны. — Иди сюда. Вместе будет теплее. Вместе будет, возможно, слишком жарко, но Казуха не хочет отказываться. Он желает прикоснуться. И он утыкается носом в плечо Томо, вдыхая запах травы наку и дождя. Горячая ладонь ложится на спину, Томо начинает что-то еле слышно напевать, не отводя взгляда от костра, и Казуха так и засыпает, до последнего пытаясь удержать себя в сознании. Но в этих руках слишком легко и свободно. Казуха в безопасности.