Лишенный ветра

Казуха захлёбывается ужасом, он пробирает его до костей и парализует. На глазах сами собой наворачиваются слезы, и голос — будто отдельно от сознания выдает: — Не надо… пожалуйста. Теряя остатки гордости, Казуха подползает на коленях к господину, сбивая кожу, и падает, складывая руки впереди перед собой. — Пожалуйста, пожалуйста, — заходится он в судороге, не смея поднимать глаза. — Я так не могу, я… — Тихо, — мягко говорит господин. К волосам Казухи прикасается рука, и тот резко вскидывает голову, прижимается губами к ладони, опуская ресницы. Слезы текут из глаз уже бесконтрольно, он тихо всхлипывает и пытается дышать. Не получается — в груди будто ком. — Иди сюда, ко мне, — зовёт господин, и Казуха сначала не понимает, лишь прижимается щекой к его колену — а затем его тянут наверх под руки, заставляя неловко примостится на коленях. Даже так господин смотрит сверху вниз, но он не зол — лишь улыбается. — Я помогу тебе, — шепчет он, перебирая волосы Казухи, второй рукой крепко держа его за поясницу. — Если ты будешь достаточно расслаблен. Дыши. Казуха вдыхает полной грудью — и задерживает воздух в лёгких, пытаясь хотя бы перестать дрожать. Мягкие прикосновения и отсутствие видимой опасности делают свое дело — это удается, он лишь неловко впивается в плечи господина, пачкая их маслом, и, будто заворожённый, не может перестать смотреть в ледяные глаза. — Молодец, — мягко шепчет господин — и прикладывает пальцы к его губам. Это понятно и знакомо — и Казуха почти что бросается облизывать их, уходя мыслями от страшного, неприятного и странного. Он так старается, что господин тихо смеётся, почти силой убирая руку от его рта, а затем влажно проводит между ног Казухи, и тот снова начинает дрожать. — Расслабься, — сурово выдает господин, лишь надавливая. Это безумно стыдно — Казуха краснеет весь, до корней волос, и кусает себе губы, чтобы снова не всхлипывать. Он не понимает, как можно расслабиться в такой ситуации, но пытается — и в него как-то слишком просто проскальзывает один палец. Казуха вскрикивает — скорее от удивления, чем от боли — и замирает, не двигаясь. Значит, так происходит секс между мужчинами. Значит, Томо мог бы… Из горла вырывается тихий звук. — Я ещё ничего не делаю, не стони так жалобно, — резковато бросает господин, вытаскивает палец — и вставляет по ощущениям уже больше, уже тяжелее расслабиться, но… пока что это не больно, и Казуха терпит, лишь сильнее впиваясь пальцами в плечи господина. — Выгни спину… вот так, да, — пальцы толкаются внутрь, и это все ещё неправильно, но уже не так страшно. А господин вдруг хмыкает. — Представь, какой сейчас у них, — он кивает в сторону охранников, — вид? Казуха замирает в ужасе и сжимается на пальцах так, что уже становится больно, а господин давится смешком, он широко улыбается — и так явно, так сильно наслаждается реакцией Казухи, что проще закрыть глаза, чем перенести это. Пальцы внутри разводят, преодолевая сопротивление мышц, и Казуха стонет уже от боли, пытаясь снова расслабиться. У него получается. — Вот так, ага, — несколько толчков внутрь — и пальцы выскальзывают, даруя временное облегчение. — А теперь мои слуги подготовят тебя для меня. Казуха дёргается — и снова начинает мотать головой, только его, увы, не слушают. — Слезь, — его легонько толкают в грудь. — Можешь держаться за меня, так будет легче. Казуха медленно, как можно дольше растягивая каждое движение, спускается вниз, становясь на колени. Его дёргают за волосы — так, что он почти утыкается лицом в живот господина, чувствует щекой его возбуждённый, его слишком большой член, и невольно выставляет задницу. — Смажьте его кто-нибудь, — нетерпеливо бросает господин безымянной страже. — И наслаждайтесь. Сзади кто-то подходит, масло течет между ягодиц, его грубо размазывают пальцами — а Казуха снова начинает дрожать, поскуливая. — Перестань драматизировать, — господин дёргает его за волосы, заставляя поднять лицо. Смотрит — холодно, вскидывая брови. — В жизни самурая наверняка встречались и более страшные вещи. Казуха гулко сглатывает — и кивает, закрывая глаза. Пытается расслабиться, как может. Ему это не помогает. Член внутри ощущается как что-то огромное, болезненно распирающее, такое неправильное, что и представить нельзя. В него входят до конца одним резким толчком, и Казуха пытается сдержать крик, кусая губы. Получается плохо. — Аккуратнее, он всё-таки нетронутый, — хмыкает господин, продолжая гладить его по волосам, в извращённой, ужасной ласке. — Не торопись. И не смей в него кончать. Казуха понимает, что обращаются ни к чему, и позволяет себе раствориться — в собственных тихих стонах от боли при каждом толчке, в мягких руках, что трогают его волосы, в своем позоре и унижении. Не думать оказывается удивительно просто. Охранник двигается медленно, явно помня наставления господина, и лучше бы он ускорился — тогда Казуха не ощущал бы все это так полно, тогда все это бы закончилось быстрее. В какой-то момент его тело будто пронзает судорога боли пополам со странным, извращённым удовольствием, от которого только хуже, и Казуха сглатывает слюну, пытаясь и это тоже игнорировать. Не получается. Боль становится странной. Руки начинают массировать чувствительные места за ушами, и это хорошо, почти приятно, на фоне всего происходящего. Казуха вздыхает, невольно проходясь щекой по члену господина, и вздрагивает в ужасе — но никакой негативной реакции не следует. Слышны только хлюпающие толчки, от которых становится ещё более стыдно, охранник ускоряется — но это уже почти не больно, просто неприятно. Охранник что-то шипит сквозь зубы и вытаскивает из него член, резко до тупой боли, и Казуха снова всхлипывает — а затем чувствует, как на его спину попадает горячее и влажное, растекается быстрыми каплями, и выдыхает, надеясь, что пытка закончена. От себя и своего тела просто мерзко, он вонзил бы нож себе в живот, останься при нем хоть какое-то оружие. А господин гладит его по щеке — и удовлетворённо, мурчаще говорит: — Следующий.