Ночь — время мистических существ

      В кресле, в одной из комнат библиотеки, сидел молодой юноша. Само кресло одиноко стояло возле стены. Рядом, по правую сторону, расположился дубовый стеллаж с книгами в разноцветных обложках. По другую же сторону стоял небольшой столик, на котором одиноко стояла газовая лампа, горя, и ваза с изыскаными розами. Складки тёмного чёрного пиджака примялись об спинку кресла. В главной комнате библиотеки, где Осаму провел весь день без сна, потрескивали в камине брёвна, сгорая и даря в комнате тепло и свет, что было для него без надобности. Дазай нуждался в этом для создания необходимой атмосферы.       Изящные, тонкие кисти, облачённые в чёрные перчатки, захлопнули книгу на последней странице. Белые воланы рукавов рубашки, вылядываюшие из-под пиджака, всколыхнулись от довольно резкого движения вампира. Осаму прикрыл глаза, раслабляясь. Только что прочитанная книга его не впечатлила. Описания были слишком сухими и унылым. Отложив книгу на стол, юноша встал со своего любимого места и оглянулся. Сейчас, будучи под землёй, он не мог сказать, сколько на данный момент точно время, но внутренний голос подсказывал, что уже полночь. Он в который раз пропустил сон ради чтения.       Поправив свои тёмные густые волосы, юноша лёгкой поступью вышел из комнаты, выходя в главный зал библиотеки. По полу тут же послышался не громкий стук каблуков. Окинув взглядом комнату, Дахай не заинтересовано проскользил взглядом по мягким голубым кресла, по искусно написанным маслом картинам, по ковру, который ему никогда не нравился. Чуть задержав взгляд на камине, в котором догорали некогда, целые поленья, посмотрел на напольные часы. До этого Осаму не слышал их биения — давно уже привык и абстрагировался от некогда надоедливого цоканья. Но его не интересовали сейчас ни так красиво нанесённый узоры, ни золотой маятник, размеренно качающийся туда-сюда. Ему необходимо было убедиться, что сейчас полночь и как раз время перекусить. А ещё его кое кто ждёт. Тихо хмыкнув, довольствуясь правильности своих внутренних часов, юноша вышел из прохода, направляясь к двум идентичным лестницам. На них были раскатаны лазурные ковры. Взявшись за резные деревянные перила, он неспешно стал подниматься. Если бы не скрип половиц, то было бы и не слышно, что здесь кто-то есть.       Поднявшись наверх и пройдя по небольшому коридору, Дазай чуть притормозил возле зеркала, которое когда-то сюда повесили по его указанию. Пусть он и не видел своего отражения в зеркальной поверхности, это никак не помешало Осаму поправить чёрный атласный галстук, завязаны у него на ярёмной впадине. За всё то время, что он был обращенн, а этот каких-то жалких сто семьдесят четыре года назад, юноша привык не видеть своего отражения. Отойдя от зеркала, он продолжил путь. В коридоре только мелькала тень, отбрасываемая маленькими огонька, танцующими на фитилях свеч.       Тронув ладонью масивную дверь, Дазай совсем не прикладывал усилий, чтобы её отворить. Это только на вид он кажется слабым, ведь во времена своей человеческой жизни только вытянулся вверх, да и не был он привычен к физическому труду, на самом деле обладая просто чудовищной силой. Как и любой из вампиров. Выходя в огромный светлый зал, что освещали тысячи горящих свеч на утончённых, хрустальных люстрах и напольных золотых подсвечников, глухой стук каблуков звучал чуть-ли не набатом. Мраморный пол отражал любой звук, разнося его по всему просторному залу. Осаму продолжал продвигаться к своей цели, осматривая пейзаж за окнами, с которых убрали тяжёлые портьеры, что всегда были закрыты в дневное время.       Остановившись и отворив дубовую дверь, юноша вышел во двор дома. Вокруг поместья раскинулся великолепный сад, опоясывающий весь дом.       Выходя наружу, Дазай прошёл сквозь живую арку, при свете луны будучи гораздо темнее, чем есть на самом деле. Аккуратной поступью проходя по дорожке, мощённой камнями, между щельми которых уже подросла трава, юноша любовался разнообразием цветов и деревьев их сада. Вон в далеке виднеется скамейка, укрытая такой же живой аркой, рядом с которой росли ликорисы. Где-то в другой части сада разместился небольшой и не глубокий пруд, в котором вода всегда была прохладная. Не далеко от него росли аккуратно подстриженные кусты, в человеческий рост. На этот пруд выходят окна банкетного зала. А в самом уголке, прямо в притык к каменной ограде, на которой вился вьюнок, прикрытие от посторонних взглядов масивными деревьями, стояли белый стол с парой белых, почти кремовых кресел. Для удобства оставленные подушки были чуть примяты, видно, кто-то недавно ушёл отсюда. Не сложно даже догадаться кто.       Пройдя сквозь ещё пару арок, Осаму смог выйти к главным воротам дома. К ним примыкали высокие каменные стены, на которых уже успел разрастись плющ. И теперь только кое-где можно было увидеть каменную кладку. Там и стоял, глядя на яркую луну, Чуя. Рыжие волосы были убраны назад и перевязаны в хвост тонкой голубой лентой. — Что-то ты долго, — не оборачиваясь, кидает Накахара, оправляя полы плаща. Точно такой же плащ накинул себе на плечи Дазай, когда выходил из поместья. — Книга захватила всё моё внимание, пусть и не была его достойна, — поравнявшись в юношей, Осаму отвёл за ухо рыжую прядь волос, что спадала волнистым завитком прямо на чужие глаза. — Пошли ужинать, я чертовски голоден.       Чуя ухмыляется ему, и на миг в улыбке было видно заострённый клык. Он полностью разделяет голод и энтузиазм своего полуночного компаньона по охоте. Юноши одновременно сорвались с места, полы плащей хлопнули за спинами. Хруст и скрип пыли, ломающиеся изредка ветки, попадающиеся под ногами, мелькающий лунный свет и вот крыши ближайших домов стали виднее.       Приостановившись у одного из домов, Дазай с Накахарой ушли в тени, стараясь не издавать ни капли шума, крадучись меж домами. От голода обострились чувства, и оба юноши замечательно слышали, как в соседнем дома покачивают колыбельку с маленьким ребёнком, в доме, к стене которого они прислонились, уже всё стихло и слышно разве что храп его владельца. И прекрасно слышно, как из таверны через три дома от их местанахождения кто-то вышел. Вампирам даже переглядываться не было нужды. Они, как никак, знают друг друга много лет и охоту вместе разделяют далеко не в первой.       Двумя тенями скользнув ближе к таверне, юноши остановились когда в поле острого зрения попал человек, которому не повезло стать их сегодняшней трапезой. — Давай ты, у меня нет сегодня настроения разыгрывать спектакль, — наклонившись к чужому уху, жарко выдохнул в него Осаму, успев уложить ладони на мощные плечи. Чуя, в отличии от него, хоть и не выдался ростом, зато был несколько шире и сильнее раза в два.       Накахара фыркнул, но спорить не стал. Всё равно это было бы бесполезно. Если Дазай чего-то не хотел делать, то его не заставит ничто, только упрётся сильнее. Сам же юноша наморщил нос. Нелицеприятный запах пьяного человека доносился до них. Мерзко. — Ои, сэр! — обратился Чуя, выпорхнув из тьмы и, кажется, чуть не доведя бедолагу, что выкрикивал что-то тошнотворно отвратительное, и уже намеревался начать голосить песни. — Не могли бы вы, будучи таким великодушным, помочь мне с одной проблемой?       Чуя — прирождённый актёр, чистый самородок, жаль только, что непризнанный. Это мнение о своём партнёре Дазай составил более века назад и так от него и не отказался. Сам он не любит заманивать жертв, предпочитая наблюдать за тем, как Накахара проигрывает один и тот же сценарий из раза в раз, в зависимости от обстоятельств меняя фразы, подстраиваясь под ситуации, но каждый раз выходило настолько естественно и органично, что Осаму сам готов был поверить в то, что этот молодой привлекательный мужчина, одетый в очевидно дорогие одежды, из-под пиджака которого, — поверх него был накинут осенний плащ, —виднелись оборки белого жабо, по середине украшенного небольшим серебряным украшение, проезжий граф, что попал в небольшую проблему и теперь искренне просит помощи. И как удачно, что в потёмках не видно, что глаза у юноши не карие, а красные, как запёкшаяся кровь. После утоления голода они снова засверкают голубыми сапфирами.       Пьяница совершенно не заметил подвоха, и, пьяно прижмурив один глаз, спросил будет ли ему с этого выгода. Очевидно, почуял даже в таком состоянии, что повернулся удачный случай содрать в богатенького мальчишки побольше деньжат за какую-то плёвую и не пыльную работёнку. — Ну разумеется я отблагодарю за помощь мне, молодой господин, — обворожительно улыбнувшись, Чуя подтвердил чужие ожидания, когда же за углом одного из домов Дазай чуть не приснул в кулак со смеху. Да уж, на «молодого господина» этот человек был похож меньше всего. И только Дазай видел, как напряглись все мышцы Чуи, а кулаки в чёрных перчатках сжались в кулаки, стоило мужчине начать чуть ли не открыто смеяться с Накахары и его, якобы, беспомощности, ведь «маменькин сосунок только губы от молока оттряхнул, вступив во взрослую жизнь мужчины, как тут же вляпался в проблемы». Да уж, и как таких только земля носит? Ну ничего, не долго его она будет носить. Чуя и Осаму об этом постараются.       Накахара неловко оправил рукава пиджака, разворачиваясь и через спину бросая, что пройти тут нужно совсем немного. Мужчина, лишь пожав плечами кивнул и, покачнувшись, двинулся за юношей. Осаму подсобрался. Пьяница прошёл вперёд Чуи, заворачивая за угол, попадая в чёрноту тени между домов, и подпрыгивает от неожиданность, стоило узреть чужой неопознанный силуэт. Протирая свои глаза, он пытается разглядеть не обманывает ли зрение, пока Дазай, усмехнувшись, неторопливо приближается к человеку, поравнявшись с ним друг на против друга. Чуя секундой позже возникает за его спиной.       Накахара закрывает мужчине рот, стоило ему испугаться и почти начать кричать, когда глаза Осаму засверкали алым в темноте. Острые клыки впиваются с двух сторон в толстую шею, а руки перехватываются Дазаем, чтобы их жертва ими не размахивала и не пыталась отбиться. Перепуганные глаза устремляются на пушистую каштановую макушку, любое опьянение отступает на задний план. От мужчины разит не только алкоголем, но и ужасом и какой-то обречённостью. Он ещё не смирился, но уже начинает понимать, что здесь и сейчас умрёт.       Чуя причмокивает, надавливая на плечи мужчины, чуть склоняя к себе, потому что разница в росте является ощутимым минусом и очень неудобной деталью. Кровь опаляет горло, стекая приятными ручейками. Несколько капель попадают мимо, оставаясь на губах и подбородке, капая на белое жабо, но Накахаре сейчас на это очень плевать. Голод, мучавший его столь долго, отходит на задний план, притупляется и в итоге практически отпускает.       Дазай пофыркивает, склоняясь ниже над уже практически мёртвым мужчиной, чуть пошкрёбывая обычными зубами кожу вокруг двух ранок, слизывая выступающие рубиновые капельки. Примешивающийся ко вкусу крови привкус соли от пота портит всё впечатление. Да и кровь у мужчины отвратительно горьковатая. Никакого наслаждения от пищи. — Фу, отвратительный вкус, — морщится Чуя, сплёвывая остатки крови в сторону. — Ненавижу, когда алкоголь есть в крови. Она сразу кислой и горькой становится, пить невозможно.       Осаму хрипло смеётся, отпуская ещё тёплое, но уже лишённое всей крови, тело. Оно упало наземь с глухим стуком. Теперь от него никакого толку, да и нужда отпала. Утром людям, живущих в домах этого переулка, будет милый, но ужасающих подарок. — При этом алкоголь в чистом виде ты любишь, — подойдя по ближе к юноше, Дазай утирает капли крови с чужого лица, проходясь мягкой тканью чуиного жабо по его же подбородку. Всё равно эта белая ткань залита кровью и её уже не спасти. Осаму видит, как некогда алые глаза возвращают себе их естественную голубизну. Первородный голод ушёл. — И что? Алкоголь и кровь вкусны по отдельности, но уж точно не вместе, —очерчивая пальцем чужую линию скулы и подбородка, Накахара ласкает этим прикосновением нежную кожу. Им когда-то повезло быть обращёнными в том возрасте, когда ты выглядишь взрослым, но необходимость в бритье ещё не была известна. Взгляды постепенно скользят вниз от глаз, обласкивая своим пристальным вниманием губы, сосредотачиваясь на них. И просыпается в них голод несколько другого рода. Когда ты сытый, ещё и рядом близкий и любимый человек (вампир, ладно), ты сам начинаешь испытывать счастье и желание близости усиливается.       Осаму склоняется, утягивая юношу в тягучий и медленный поцелуй, слизывая остатки вкуса крови с губ и чужого языка. Чуя усмехается в поцелуй, закидывая руки за шею, притягивая и наклоняя Дазая ближе к себе. И так становится всё равно, что уже скоро рассвет, что через пару часов им необходимо быть дома, скрываясь за плотными портьерами, или что их может заметить в этом проулке какой-то другой пьяница. Мужеложство запрещено церковью, но и вампиром быть, по хорошему, тоже нельзя, но разве счастье с этим молодым юношей так уж плохо? Да и разве может быть им, живущим уже более века вампирам, разница, что там запрещают глупые люди в своих церквях? — Нужно возвращаться в поместье, — шепчет Чуя, стоило им разорвать мокрый поцелуй, но так и не отпускает юношу от себя. Осаму такой, что его хочется вдавить в себя, чтобы всегда был рядом. Такое чувство похоже на сумасшествие, но Накахара ни разу не против быть сумасшедшим, если это позволит им всегда быть рядом. Дазай, если честно, полностью разделяет это желание. — Тогда пошли, — снимая со своей шеи руки, юноша перехватывает одну ладонь, сжимая в своей.       И они срываются со своих мест, развивая недоступную скорость ни для карет, ни, тем более, для человека. Если бы кто сейчас выглянул из окна, ему бы просто в лицо повеял сильный ветер, а глаза не уловил бы движений вампиров, потому что человек существо не идеальное, не совершенное.       Двое же юношей наслаждались развитой скоростью, скрипом пыли, песка под ногами, и теплом ладоней с переплетёнными между собой пальцами.