Воспоминания

Бюльбюль тихо вошёл в спальню покоев Сафие-султан, осторожно неся поднос. Хюмашах-султан, неподвижно сидящая в кресле с закрытыми глазами, привычно не шелохнулась, но ага знал: госпожа не спит. Последние дни она лишь изредка погружалась в тяжёлую дремоту, почти не покидая спальни. Она не отходила от этого кресла и постели матери с той самой минуты, как Сафие-султан потеряла сознание. В абсолютной тишине, при тусклом свете факелов она напряжённо ждала, готовая среагировать на любое, даже малейшее движение со стороны матери. Хюмашах-султан всегда была заботливой дочерью, но то, как она оберегала Сафие-султан сейчас, Бюльбюль не мог выразить словами. Ему казалось: будь это возможно, и госпожа не подпустила бы к матери никого — настолько она боялась потерять, и этот страх заставлял её видеть врага в каждом. Всякий раз, когда приходили лекари, он замечал, с какой силой госпожа сжимает подлокотники кресла, как учащается её дыхание, а взгляд неотрывно следует за каждым движением врачевателей. — Это напряжение… Сколько ещё Хюмашах-султан его выдержит? — спрашивал у себя Бюльбюль. Искренне переживая за обеих госпожей, он молил Всевышнего, чтобы Сафие-султан скорее очнулась, и отвечал себе. — Без сна и отдыха это было за гранью человеческих сил… — Хюмашах-султан отказывалась его слушать, но он снова и снова пытался убедить её пойти отдыхать. Ага поставил поднос на столик, забирая другой, нетронутый. — Госпожа, вы снова ничего не съели… — неуверенно начал он. — У меня нет аппетита. — Хюмашах открыла глаза и потянулась к чашке дымящегося крепкого кофе. Она сделала несколько глотков. — Госпожа… Так нельзя… Вы не спите, не едите, пьёте только кофе и воду… — Уйди и оставь меня. — Вы можете заболеть! А вы нужны Сафие-султан. — Я здорова, Бюльбюль, не стоит за меня волноваться. — Госпожа… — Если я захочу чего-нибудь, я позову тебя! — отрезала она, и её голос дрогнул. — Оставь… Не трогай меня! Опустив голову, Бюльбюль поклонился и вышел из покоев. Оставшись одна, Хюмашах поставила чашку на столик. Подойдя к кровати, она осторожно присела на край постели. — Мама, мамочка, — она нежно сжала руку матери и поцеловала её. Каждый раз, вот так зовя её, она надеялась, что мама вот-вот откроет глаза. Но она оставалась неподвижной, и её надежда снова и снова угасала. Хюмашах вздохнула. — Я соскучилась, матушка… — тихо говорила она. — Сколько дней уже… Я не знаю, я говорю с вами, но не слышу вашего голоса? Вы так близко… И в то же время где-то далеко. Вернитесь ко мне, вы нужны мне! Вы — моя надежда, мои сила и опора. Прошу, не оставляйте меня одну… Вы — всё, что у меня осталось! — Хюмашах сглотнула подступивший к горлу ком и, наклонившись, поцеловала маму в щёку. — Я всё потеряла, матушка. И если, не дай Аллах, потеряю и вас… Я окончательно потеряю себя… Внезапно дыхание прервалось, Сафие начала задыхаться… — Валиде?! — Хюмашах охватила паника. — Лекаря! Быстрее! Сейчас же! — закричала она, изо всех сил сжимая руку матери. — Не смейте, матушка! Не смейте! Я не разрешаю вам умирать! В спальню ворвались Бюльбюль и седовласый лекарь. Последний склонился над Сафие-султан. — Что с ней?! Что?! — Госпожа, прошу вас, выйдите. — Она умирает?! — Госпожа, прошу… — Я никуда не пойду, пока ты мне не ответишь! — Состояние Сафие-султан резко ухудшилось… — Нет! Ты должен её спасти! Слышишь?! Должен! — Госпожа… Я сделаю всё возможное, но прошу вас, выйдете. Хюмашах с трудом, словно боясь, что без её прикосновения сердце матери окончательно остановится, разжала пальцы, отпуская её руку. Она отошла, но не вышла из спальни. — Я не уйду. Никто не заставит меня уйти отсюда! Следующие несколько мгновений она, не отрываясь, следила за каждым движением лекаря, видя, как судорожно вздымается грудь Валиде. — О, Аллах, пожалуйста, спаси её! Умоляю! Не дай мне увидеть смерть матушки! Я не смогу… Не вынесу… Матушка, не оставляйте меня… Прошу… Это какой-то ад, и становится всё хуже и хуже… Искандер… Мама… И я — убийца брата! За что?! У меня нет больше сил! — билось в её голове. Хюмашах дотронулась до висков. Сердце колотилось так отчаянно, что ей казалось, она вот-вот рухнет на пол, но нельзя. Нельзя! Сжав кулаки, она заставила себя стоять и подняла глаза на Валиде. Её дыхание выровнялось. Она посмотрела на лекаря. — Всё хорошо, госпожа, успокойтесь, сейчас Сафие-султан ничего не угрожает. Её пульс стабилен, дыхание стало глубоким и спокойным. Хюмашах закрыла глаза, облегченно выдохнув. Она вновь прильнула к постели и дрожащей рукой погладила маму по волосам. — Благодарю тебя, Аллах… — прошептала она и резко обернулась к лекарю. — Почему матушке стало хуже? Вы что-то сделали?! — Госпожа, помилуйте… — Ваши настои, снадобья не помогают… — сквозь зубы процедила она. Перед глазами всё расплывалось. Перед глазами всё расплывалось, её била дрожь, но она изо всех сил старалась стоять и удерживать взгляд на лекаре. — Состояние Сафие-султан с самого начала было очень тяжёлым, и на него может влиять многое… Возможно то, что она видит и переживает сейчас… Мы не можем этого знать, но уверяю вас, мы делаем всё возможное. — Вы даёте слово, что не вредите ей? — А разве такое возможно? — Возможно всё! Медленный яд по приказу Кёсем-султан?! — Госпожа… Я — лекарь, а не убийца. Я давал клятву… — Клятву? — Хюмашах усмехнулась. — И я должна ей поверить? Что ты не нарушишь её за золото?! За обещания Кёсем… — Госпожа, моё слово — это моя жизнь. Хюмашах закрыла глаза. В висках стучало невыносимо. — Хорошо. Иди. Надеюсь, ты не лжёшь. Иначе… Если я узнаю об этом, я уничтожу вас всех! Уйдите, все. — сказала она из последних сил и, пошатываясь, направилась к креслу, как только осталась одна. — Госпожа, вам плохо? — бросился к ней Бюльбюль, беря за руку. Хюмашах рухнула в кресло и резко вырвала свою дрожащую руку. — Всё нормально, — она прижала ладонь к ноющему сердцу. — Голова закружилась, я перенервничала и устала. Оставь меня с матушкой. Иди, Бюльбюль, иди. Всё со мной нормально. — сказала она, уже не скрывая раздражения. — Я же говорю, я перенервничала и сейчас хочу остаться с матушкой! Когда двери за ним закрылись. Хюмашах на несколько мгновений закрыла глаза, собираясь с силами, унимая бешено бьющееся сердце. Затем она встала, вновь подошла к кровати и села на край постели. Она нежно дотронулась до руки матери и легко улыбнулась, вспоминая их первую встречу здесь, в этом дворце после темницы. — Вы были наконец-то без цепей. Как всегда красивы… Вы улыбнулись мне, а я смотрела на вас и была так счастлива. Я подошла и поцеловала вашу руку. Один из самых счастливых наших вечеров, если не самый, по которым я так скучала… И не было тогда никого, кто мог бы нам помешать. Матушка… — её сердце продолжало болезненно ныть, но она не обращала на это внимания. — У нас должно быть ещё много таких вечеров. Я не могу, я не готова отпустить вас… Это не должно было быть вот так… Что же я наделала? — она опустила голову, сдерживая слёзы. — Я так виновата… Но ещё совершенно не время, матушка. Пожалуйста, прошу, не уходите… Я всегда чувствовала вас за своей спиной и не представляю ничего другого. Я так испугалась сегодня! Не пугайте меня так больше! Я не выдержу! Вы ведь справитесь? Я знаю, что справитесь… — Она продолжала сжимать материнскую руку, желая как отдать ей даже тот минимум сил, который у неё остался, и её взгляд упал на кольцо на пальце мамы. Она знала, что в нём был яд. Ей никогда не нравилось, что матушка носила его… Стала носить после смерти отца, и уговорить её снять его оказалось невозможным. Ей оставалось только смириться, пообещав себе сделать всё, чтобы эта страшная вещь маме никогда не понадобилась. Хюмашах сняла кольцо и дрожащей рукой открыла его. Оно было пустым. Сердце сжалось от боли. Она знала, что матушка хотела уйти, но у неё до последнего оставалась надежда, что она ошиблась. Но нет, мама действительно хотела сделать это… Яд был в чашке, только она его не выпила ради неё. — Не сделала, она вернулась… — ответил ей внутренний голос. Она посмотрела на мать и прошептала. — Спасибо… Это кольцо… Оно не должно было вам понадобиться, я должна была сделать для этого всё… Простите, мне не хватит сил, мама… — Хюмашах смахнула слёзы и крепко сжала кольцо в кулаке. — Я выброшу его… Не хочу больше видеть его на вашей руке. Мне и так слишком тяжело и страшно потерять вас… Мамочка… Дыхание матери было вновь спокойным, и это успокаивало её. Хюмашах осторожно легла и беззащитно прижалась к Сафие, закрывая глаза. — Люблю вас, матушка… Очень люблю. И жду. Что же вы там видите, что… — прошептала она, проваливаясь в тяжёлый сон. Усталость и моральная измотанность всё-таки давали о себе знать…