Воспоминания

Египет, 1606 год. Сидя в беседке сада за столиком с кофе, Фатьма Султан любовалась старшей сестрой и своим трёхлетним сыном Мурадом. Хюмашах, нежно качая малыша, седящего у неё на коленях, негромко напевала ему колыбельную. И, прислушавшись, Фатьма улыбнулась. — Албанский, Хюмашах? Подняв взгляд, Хюмашах ответила сестре мягкой улыбкой. — Отдельные слова, сестрёнка, звучащие под тихий, плавный, убаюкивающий голос матушки в моей памяти. — Да, эти вечера и ночи были волшебными. — Конечно, это же вы просили меня уговаривать маму не отправлять нас спать и посидеть подольше, хотя уже глаза закрывались. — Ну, у тебя это лучше всего получалось. И в результате мы так и засыпали у матушки, а не в своих постелях. — На самом деле не всегда, и когда мы должны были спать, мы спали, но матушка давала мне уже тогда моменты чувствовать себя такой взрослой, ответственной. Серьёзной, у меня же и мамы был уговор. Наш уговор. — Потому что тебе всегда это нравилось. — И сейчас нравится, ничего не изменилось. Сёстры тепло рассмеялись, а затем Хюмашах ласково поцеловала племянника в макушку. — Светловолосый ангел, Мурад очень похож на тебя, сестрёнка. — Спасибо, Хюмашах. Наблюдая, как Мурад, уже прищуривая сонные глазки, тепло улыбается сестре, и какой нежностью наполнен её взгляд на малыша, Фатьма невольно почувствовала грусть. Хюмашах любила детей и их искренность, как и они всегда тянулись к ней, буквально окружали и не отпускали, она помнила это ещё, когда они вместе сопровождали матушку в её вакфе. Дети как никто чувствовали её открытое и безграничное сердце, и Хюмашах была бы замечательной мамой, но судьба порой ужасно несправедлива и безжалостна. — Хюмашах… — тихо окликнула Фатьма. — Мм? — Ты в порядке? Всё хорошо? Хюмашах снова посмотрела на ребёнка. — Почти заснул, отнесу в кроватку и вернусь, не скучай, сестрёнка. Неловко улыбнувшись, Фатьма кивнула. — Всё хорошо, — ответила вернувшаяся Хюмашах, сев и сделав глоток кофе. — Я практически не вижусь с Хасаном, не волнуйся. — Практически? — Было пару неприятных моментов, но я справилась с ними и приняла меры предосторожности. — Хюмашах... — Фатьма покачала головой. — Ты так и остаёшься собой. Хюмашах сжала руку сестре. — Он сейчас мне никак и ничем не угрожает… Он не врывался в мои покои, только шумел у дверей. Я не обманываю тебя, — Хюмашах выдохнула. — Мне просто здесь не нравится. Я устала... — Очень тихо произнесла Хюмашах и тут же перевела тему. — Ты не была на коронации Ахмеда? — Нет, Мурад приболел. — И Михримах тоже нет… — Хюмашах снова выдохнула, увидев в молчании сестры ответ. — Чтобы Мехмед не сделал, но матушка потеряла сына, мне нужно было приехать… Мама была одна. — Мама в порядке, я навестила её по пути к тебе. Как и была у Михримах. — Я знаю, я слежу и получаю все новости. — Сколько это будет продолжаться, Хюмашах? Я понимаю, что произошло, поверь, если бы я видела, что тебе хорошо и прекрасно, я бы молчала и вообще не поднимала эту тему, но вот уже три года, как ты тоскуешь, мучаешь себя, страдаешь… Хюмашах молчала. — И ты можешь это прекратить. Ты же хочешь этого? Хюмашах… — Ты прекрасно знаешь, что, да, — тихо ответила Хюмашах. — Очень хочу. — Так прекрати это. — Мне нужно знать, что матушка меня ждёт. Фатьма вопросительно смотрела на сестру, пока Хюмашах продолжала, опустив голову. — Мы перестали слышать друг друга, сестрёнка, и именно это пугает меня и очень расстраивает, а Египет — горькое следствие этого. Я перестала чувствовать матушку с тех пор, как мы поссорились, и никак не могу это ощущение вернуть и снова обрести, а без этого страх сильнее меня. Мне не хватило одного вечера, я почти вернулась… Я снова поверила, и матушка меня ждала. Потом я не могла вернуться, несмотря на все письма матушки, не могла, а когда теперь я готова, оставила боль в прошлом, простила и хочу ей об этом сказать, она перестала мне писать. — Конечно, ты не отвечаешь, что должна была понять матушка из этого? Что ты не хочешь этого. — Это и называется, что мы не слышим друг друга, сестрёнка. И матушка ведь ничего не просила тебя мне передать? — Нет. — А если бы это случилось, я бы хоть сейчас села на корабль… Мне нужно хоть одно слово от неё. — И Хюмашах смахнула выступившие слёзы с глаз. — Но, Хюмашах, ты же понимаешь, что матушка не была бы уязвимой передо мной. Тем более сейчас Мехмед умер, ты не отвечаешь, матушка закрылась. Все её сожаления, переживания внутри, и ты увидишь их, как только окажешься рядом. Приглашение на коронацию, праздники… С этого можно начать, Хюмашах, главное — начать. — Эти письма формальные. Мы общаемся формально, я делаю, о чём Валиде попросила, она сообщает мне о праздниках, а мне нужны слова матушки, а не Валиде Сафие султан! — Но тебе и матушке нужно поговорить, пройти это, решиться, иначе никак. — Если бы ты убедила матушку написать мне, сестрёнка… Ты же умеешь объединять. — Я… Нет, Хюмашах, прости, но здесь Михримах права, всё это только между тобой и мамой, я не буду вмешиваться в ваши отношения. На некоторое время воцарилась тишина, пока Хюмашах не посмотрела на сестру и нежно не сжала её руку. — Ты и Михримах правы, мои отношения с матушкой — это мои отношения с матушкой, я всё решу, и пока хватит об этом. Расскажи мне лучше, как Фахрие? Она стала совсем взрослой. Михримах? — Да, Фахрие теперь красивая девушка. Ей очень нравится проводить время с Мустафой и Дильрубой, мы даже пообедали все вместе. — Брак расстроил её? — Ты действительно всё знаешь. Да, она была грустной, но Дервиш паша очень деликатен с ней. Наша сестрёнка чувствует себя одинокой, Хюмашах, матушка занята, меня и Михримах — нет, твоё присутствие, я думаю, могло бы ей очень помочь. — Фатьма, не надо так… Не играй на моих чувствах к вам. Я сказала, что решу всё с матушкой. — Да, прости, просто я хочу, как лучше. И чем быстрее ты примешь это решение, тем будет лучше для всех и особенно для тебя, Хюмашах. Оно освободит тебя. Не хочешь поверить себе, сомневаешься ещё в матушке, так поверь мне, я тебя никогда не обманывала. — Я слышу тебя, сестрёнка, но сейчас я больше не хочу говорить об этом. Хорошо? Фатьма кивнула и продолжила. — Тогда снова новости Топкапы. Две фаворитки Повелителя, Махфирузе и Кёсем, подарили ему сыновей — шехзаде Османа и Мехмеда. И у Михримах родился сын, Мехмед. — Сын? А она мне ничего не написала… — Ну, я же доехала бы быстрее письма, Хюмашах. Хюмашах улыбнулась, но от Фатьмы не укрылось, что улыбка вышла грустной. — Вы могли бы приехать вместе, я была бы так рада вам… Я соскучилась по вам, но Михримах не захотела? Смотря в глаза сестры, Фатьма молчала… — Михримах, поехали со мной. Хюмашах очень будет рада тебе, мне, нашим детям… Михримах молчала. — Михримах, каждый мой приезд Хюмашах спрашивает меня о тебе. Хватит этого холода, он несправедлив, ты ведь прекрасно знаешь, что у Хюмашах была причина не приехать… — Конечно, я знаю, и поэтому нет никакого холода, не преувеличивай. — Тогда поехали со мной. Михримах снова молчала. — Значит, вот так всё хорошо, как ты говоришь? Михримах вздохнула. — Всё действительно хорошо, и когда Мехмед подрастет, я обязательно познакомлю его с его замечательной тётей, но сейчас у нас нет причин видеться. — Есть одна и главная причина. Хюмашах любит нас, она наша сестра, и она переживает то, что происходит, я вижу это! — Ух, какой огонь, ты ещё скажи, сестрёнка, что я её не люблю! — Нет, это не так, но я вообще не понимаю, что происходит, и что ты делаешь? — Ладно, хочешь, чтобы я приехала, хочешь доставить радость нашей замечательной старшей сестре, так передай ей, что я обязательно приеду в столицу, как только она поговорит с матушкой, и пусть для неё это станет дополнительной мотивацией сделать это. И мы будем вместе, разве не этого ты хочешь? И разве не это порадует Хюмашах больше всего на свете? Я хочу, как лучше… — Конечно, ты права, Михримах, но… Михримах похлопала сестру по плечу. — Я же говорю тебе, всё хорошо, Фатьма, нет никаких проблем… Хюмашах ласково дотронулась до щеки сестры. — Ты всегда хочешь всё сгладить, сестрёнка, но я знаю и чувствую, Михримах обиделась, она перестала писать мне как раз со своей свадьбы, ничего, кроме поздравлений с праздниками, поэтому будь честной со мной. А Михримах я обязательно поздравлю. Я искренне рада за неё. — Я всегда с тобой честна, Хюмашах, и поэтому ты ошибаешься. Конечно, в настроении Михримах есть что-то такое, что я не могу объяснить даже себе, может, это ещё нотки разочарования, что всё вышло не так, как ей представлялось, я могу только предполагать. Михримах всегда подобное переживала сложно, а тем более речь шла о её свадьбе, так ещё и матушка тогда заболела, а ты же знаешь характер Михримах, ей хочется, чтобы всё было так, как она видит… И Хюмашах в подтверждение улыбнулась. — Сестрёнка, как матушка не терпит ограничений. — Да, думаю, она разочарована, и уверена, это пройдёт, но она не обижена, Хюмашах, не переживай ещё и об этом, она и сама так говорит, и как я могу ей не верить? — Сжав сестре руку, Фатьма наклонилась к ней. — Михримах прекрасно знает, что у тебя была причина не приехать, и никто не сможет убедить её, что ты игнорировала её специально. — Спасибо, — совсем тихо проговорила Хюмашах. — И да, я предлагала ей поехать со мной, а она отказалась, но она просила кое-что передать тебе. Хюмашах нахмурилась. — Она сказала, что обязательно приедет в столицу, как только ты поговоришь с матушкой, и пусть это для тебя будет ещё одной мотивацией сделать это. На несколько минут снова стало тихо, а потом Хюмашах рассмеялась. — Узнаю сестрёнку, — Хюмашах посмотрела на Фатьму. — И, конечно, она права, как и ты, я знаю это, но… — Сделай этот первый шаг, Хюмашах. Ты можешь, я понимаю, может быть, сложно в реальности, учитывая всё, что произошло, но ты напиши письмо, вырази все свои чувства в нём, и, конечно, матушка ответит. — Я сделаю, сестрёнка, я чувствую, что мне нужно ещё время, но, конечно, я сделаю, вы не должны меня в этом уговаривать… — И сколько времени, Хюмашах? — Не знаю, искренне не знаю, но я точно не выдержу ещё одного такого года. Я сделаю этот шаг. Три года спустя сёстры беседовали, идя от покоев Повелителя уже по коридорам дворца Топкапы, когда Фатьма султан выходила замуж за санджакбея Мосула Чухадара Ахмеда пашу, спустя год, как её второй брак был завершён. — Ты счастлива, сестрёнка? — Тебя что-то беспокоит, Хюмашах? — Не знаю, это твой третий брак… — Я — госпожа и давно знаю, что эта сфера жизни не принадлежит мне абсолютно. Но это не равно сразу что-то плохое. К счастью, каждый мой муж был достаточно хорошим человеком, чтобы у нас складывалось взаимоуважение. Посмотрим, что принесёт мне третий, но я спокойна и знаю, что ты и мама всегда рядом. На самом деле мне не особо нравится долго быть в столице, вне её чувствуешь себя свободнее и спокойнее. Тебе нужно это, быть рядом с мамой, эта ответственность, без неё ты начинаешь скучать, а я люблю покой. Хюмашах улыбнулась, слушая сестру. — Конечно, иногда я скучаю по моментам нашего детства, где мы все вместе, я люблю приезжать сюда и хотела бы, чтобы я, Михримах, ты снова собрались вместе, но в остальном нет, жить здесь я бы не хотела, и у меня нет причин грустить. У меня замечательные мама, сёстры, прекрасный Мурад, всё хорошо. — Кстати, где мой чудесный племянник? — Ждёт нас у конюшни, за два последних года визиты к Михримах и Ангел влюбили его в лошадей. — Ангел… — Тихо произнесла Хюмашах. — Мы так и не увиделись снова… — Михримах увезла его сразу после свадьбы, сказала, не оставит в чужих руках. Ахмед так и продолжал за ним ухаживать, как это было здесь. Ангел прожил счастливую лошадиную жизнь. — Мне жаль, что я не смогла ещё раз попрощаться. Но я доверила Ангела Михримах, уезжая, и она была рядом с ним все эти годы, так что моё сердце спокойно. Я бы никогда не хотела, чтобы с Ангелом были чужие, и Михримах сделала то, что я хотела, но сделать не могла. Вы, сестрёнки, никогда не подводите меня. — Хюмашах… — Растроганно прошептала Фатьма. — Как и ты нас никогда не подводила, — сказала Фатьма, оказываясь в объятьях старшей сестры. — Жить бы здесь как прежде с мамой, братьями и сёстрами, — тихо проговорила Хюмашах, вспоминая свои слова, — я сказала так Бюльбюлю, когда только вернулась… Может быть, я не всегда это говорила, но я очень люблю, когда вы здесь, дома, и рядом со мной. Фатьма нахмурилась, осторожно отстраняясь от сестры. — Я знаю, Хюмашах, и ты сейчас дома, это твой город и всегда им был. Хюмашах тепло, но грустно улыбнулась. — Только Михримах снова не здесь. Не похоже, что мы ещё соберёмся вместе. Чтобы ты ни говорила… — Хюмашах выдохнула. — Она не хочет. — Хюмашах, — Фатьма покачала головой, — ты же знаешь, что Повелитель был против. Михримах же писала, что рада за тебя, за матушку. — Конечно, но сейчас она не с тобой. — Сейчас всё не так, как ты думаешь, я почти её привезла, но случилась новость, которую я опять сообщу раньше письма. Хотела сказать позже, у матушки, сделать сюрприз, но ладно. Буквально на днях у Михримах родилась дочь. Она приедет, как только Айлин подрастёт. — Айлин… Как это чудесно! Михримах такая трогательная, искренняя, но совершенно не любит это показывать. — Для этого есть я. Хюмашах рассмеялась и снова улыбнулась. — Очень вас люблю, сестрёнки. — А я очень рада видеть тебя снова такой улыбающейся, Хюмашах, счастливой, — Фатьма любовалась сестрой. — Умиротворённой, какой ты всегда была, кроме волнений последних лет. — Их больше нет, сестрёнка, я сейчас так счастлива, что иногда словно даже боюсь вздохнуть, всё вышло так, как я говорила, хотела и даже больше, матушка рядом со мной, я вижу её каждый день, наш младший братик жив, и у меня теперь есть и место, которое я могу назвать своим, мой дом. — И как же вы познакомились? Любовь с первого взгляда? — Фатьма хитро посмотрела на продолжающую улыбаться Хюмашах. — С первого его взгляда. Я шла по коридору к покоям Повелителя, а он буквально не отводил от меня глаз и был таким трогательно растерянным. И дальше мило терялся передо мной, словно иногда боясь даже смотреть. Потом я ехала к матушке, в башню, и ты знаешь, как мне было страшно, Зюльфикяр тогда был рядом, и я чуть-чуть поделилась с ним своими эмоциями, иначе они разрывали меня, и он поддержал меня, потом я говорила с ним об Искандере, ведь наш брат был его воспитанником… — Так постепенно вы сближались? — Не сразу, сестрёнка, я была осторожна, но постепенно, наши беседы, встречи, да, я поверила, что могу доверять, попробовать открыться и быть уязвимой, меня поддержат, а особенно… Когда Хасан здесь появился, Зюльфикяр мне очень помог. — Не надо возвращаться в это прошлое, Хюмашах, я рада за тебя от всего сердца. — Спасибо, вам обязательно нужно познакомиться… В это время сёстры подошли к конюшне, и Мурад, увидев их, раскинув руки, буквально влетел в бережные объятья Хюмашах. — Тётя! — Мурад! Мой золотоволосый львёнок! Как ты вырос! — Хюмашах поцеловала мальчика в щёку. — Я соскучилась по тебе. — Я тоже, тётя, — ещё раз прижавшись к Хюмашах, Мурад посмотрел на Валиде, которая улыбалась. — Матушка, — и, склонив голову, трепетно поцеловал матери руку. — Ну что, поедем к бабушке? — Хюмашах нежно потрепала племянника по волосам. — Конечно! — ответил мальчик и лучезарно улыбнулся. Старый дворец. — Да, — услышала Хюмашах спокойный и властный голос матери и тихо вошла в покои, но Валиде не обернулась, продолжая задумчиво стоять у окна. Её что-то беспокоило? Расстроило? Бережно обняв мать за талию, Хюмашах чмокнула её в щёку, видя, как на её губах расцветает улыбка, и тихо прошептала: — Матушка. — Хюмашах, моя прекрасная доченька, здравствуй. — Чем вы сегодня занимались? — Утром приходил Искандер… Хюмашах мягко улыбнулась, видя, как взгляд матери только сильнее озаряется радостью. — Мы поговорили, потом я сходила на могилу Фахрие, — тихо закончила Сафие. Ничего не говоря, Хюмашах только сильнее обняла Валиде и прижалась щекой к её щеке. В этой исцеляющей тишине они простояли несколько минут. Раздался тихий скрип открывающихся дверей. — Матушка, я сегодня не одна, — прошептав, расплылась в улыбке Хюмашах и взглядом показала матери в сторону дверей. — Матушка… — Фатьма, — улыбаясь, Сафие протянула дочери руку, которую та сжала и, поцеловав, поднесла ко лбу, а после сразу же оказалась в объятьях матери. — Моя доченька, — сказала Сафие, целуя дочь в макушку, и, не отпуская Фатьму, обняла снова Хюмашах, вдыхая родной запах своих девочек. — Я тоже не одна, матушка, — сказала Фатьма, буквально светясь радостью и смотря на сына. — Госпожа. — Мурад, мой дорогой внук! Склонив голову, Мурад поцеловал Сафие руку и поднёс её ко лбу. — Проходите, садитесь. Подайте сладости! — обратилась Сафие к девушкам, опускаясь на диван. — Мурад, иди сюда… — и Сафие указала на место рядом с собой. — Матушка, Фатьма сказала, вы стали снова бабушкой на днях. Сафие подняла взгляд на Фатьму, тепло улыбаясь. — Да, матушка, это так. У Михримах родилась девочка, Айлин. — Чудесная новость! — обрадовалась Сафие и вернулась к Мураду, пока девушки ставили на столик хрустящую медовую пахлаву с грецким орехом, раскладывали фрукты и наливали горячий чай и кофе. — Расскажи Нам, чем ты занимаешься? — Утром я занимаюсь с учителями, затем занятия верхом… — Ты уже сидишь в седле? — Да, — с гордостью ответил Мурад. — Когда мы с матушкой были у тёти Михримах, Ахмед паша посадил меня и научил держаться в седле, я ехал самостоятельно по кругу, а он держал лошадь при этом на длинном поводу. — Прекрасно, — ответила Сафие. — Потом занятия с оружием. Мне нравится стрелять из лука. У меня хорошо получается, — продолжал с радостью делиться мальчик своими успехами, видя, что его внимательно слушают. — Твой дядя, султан Мехмед, тоже прекрасно стрелял из лука. А ещё владел ремеслом изготовления стрелы. — Я так и говорила, матушка, Мурад напоминает отца и брата, — с улыбкой сказала Фатьма, видя, как и матушка мягко улыбается. — Но сердце у моего племянника твоё, сестрёнка. — Или твоё, Хюмашах, — ответила Фатьма, тепло смотря на сестру. — Хватит смущать моего внука, — сказала Сафие, успев заметить на его щеках вспыхнувший румянец, и ласково взъерошила волосы мальчика, и тот поднял взгляд, тоже улыбнувшись. — Госпожа, а вы знаете, как делают стрелы? — Стрельба из лука воспитывает в человеке самодисциплину… Мурад кивнул. — Так и процедура изготовления, вытачивания стрелы требует терпения. Считается, что нужно старое прямо растущее дерево с плотной и жёсткой древесиной. Осенью, когда в дереве меньше влаги, его рубили и распиливали на заготовки длиной 70–90 см, в зависимости от размеров лука и пропорций тела лучника. Затем их тщательно просушивали в течение двух-трёх месяцев и после раскалывали на заготовки вдоль волокон, а затем каждую долго и тщательно, и очень ровно обстругивали, добиваясь толщины в пределах 1 см. На почти готовую стрелу надевался наконечник, после этого специальным ножевым стругом её нужно отбалансировать под вес наконечника. Также нужно вырезать ушко для тетивы глубиной 4–6 мм. Или же вставить костяную втулку с ушком. После место соединения втулки с древком тщательно обматывается нитками или сухожилиями и оклеивается берестой. После этого на стрелу наклеивали оперение. — Ух ты! Откуда вы знаете? — Я люблю читать, и здесь у Нас много времени на книги и чтение. — Я тоже хотел бы попробовать это ремесло, можно, матушка, когда мы будем дома? — Конечно, сынок, почему нет? Наблюдая за улыбками близких, Хюмашах взяла в руки чашку и сделала глоток кофе, сегодня, сейчас, в этот миг, рядом с родными людьми, видя, как они улыбаются, она сама чувствовала себя абсолютно счастливой. Да, только бы они были счастливы… Хюмашах снова посмотрела на маму, на племянника, который внимательно слушал бабушку, на сестру. «Всемогущий Аллах, благодарю тебя! И прошу, оберегай мою семью, будь им защитой и помощью, избавь их от всякой скорби и нужды. И не дай мне на лицах моих родных увидеть боль и скорбь. Не дай…» — Тётя, тётя, — позвал Хюмашах Мурад. — Хюмашах. Вернувшись из своих мыслей, Хюмашах посмотрела на сестру, и в этот миг Мурад снова позвал её. — Тётя. — Где ты пропадаешь? — с тёплой улыбкой спросила Фатьма. — Простите, я заслушалась вас и задумалась, — ответила Хюмашах и посмотрела на Мурада. — Что, мой дорогой? — Пойдём в сад, я хочу посмотреть сад. — Конечно, — поднимаясь, Хюмашах положила руку на плечо подошедшего к ней Мурада, приобняв его. — Вы не пойдёте, матушка, Фатьма? — Иди, доченька, мы сейчас подойдём. Хюмашах кивнула. — Госпожа, матушка, — поклонился Мурад, направляясь за Хюмашах. — Вы хотите поговорить со мной, матушка? Ничего не говоря, Сафие поднялась, приглашая за собой дочь. — Пойдём тоже погуляем, только не спеша. — Конечно, матушка, буду рада. — А мы можем поиграть в прятки, тётя? — Конечно, только не убегай далеко, Мурад… Идя по дорожкам сада и видя, как сын впереди резвиться с Хюмашах, Фатьма Султан улыбалась. Снова и снова она видела этот удивительный дар, как сестра умела делать так, чтобы рядом с ней было легко, и не было никаких статусов, правил, её Мурад был просто счастливым ребёнком, как и сестра была сейчас просто собой. Они ведь так же играли, да? У Михримах особенно получалось хорошо прятаться и сбегать, а Хюмашах всегда их находила. Но проходит время, и взрослые люди становятся слишком серьёзными, и Хюмашах тоже, особенно после последних лет, но её сердце по-прежнему не потеряло ни непосредственности ребёнка, ни его искренности, ни умения радоваться простым моментам жизни, просто солнцу и хорошему дню, времени с любимыми, с детьми, и сейчас с Мурадом, и она умеет возвращать себе это ощущение детства. А особенно когда она, как сейчас, именно с ними, с семьёй, и при этом остаётся серьёзной старшей сестрой, которая учит собой и через себя, но никогда не нападает, не ставит себя выше, и всегда опора и защита. Это так удивительно переплелось, и то, что Хюмашах чувствует рядом с матушкой, она и Михримах всегда чувствовали рядом с ней и с матушкой… Но просто даже зачем им было ходить к матушке, когда рядом есть сестра? Это была самая простая логика… Раздался детский смех, громкий, искренний, заразительный, и Фатьма увидела, как Хюмашах обняла Мурада и чмокнула его в щёку. Сафие, идущая рядом, тоже наблюдала за дочерью и внуком, и тоже чувствовала счастье, но ей нужно было поговорить с Фатьмой, и хватит это откладывать. — Доченька, — позвала Сафие дочь. — Да, матушка, простите, — сказала Фатьма сквозь улыбку, поворачиваясь к матери, — я задумалась, — но улыбка быстро исчезла, — вас таки что-то беспокоит? — Фатьма, моя доченька, я хочу, чтобы ты знала, Мы не настаиваем на этом браке. Султан Ахмед поставил Нас перед фактом. — Ох, поэтому Мосул, Повелитель очень не хочет моего присутствия в столице или даже этого не хочет Кёсем. — Скорее так и есть, доченька. Султан Ахмед находится полностью под её влиянием. Но Хюмашах его по-прежнему защищает. — Скорее жалеет, матушка. Вы же знаете, как Ахмед боялся Мехмеда. Хюмашах видела его несчастным ребёнком и, конечно, хотела ему помочь. Сейчас этот ребёнок вырос и больше не боится, и это согревает Хюмашах сердце, но она по-прежнему готова помочь этому ребёнку. Мне тоже было приятно увидеть Ахмеда, но… — Мы говорим сейчас о человеке, в руках которого абсолютная власть. И она всё меняет, правда? Настоящая картинка — это уже не прошлое. Фатьма снова посмотрела на своего сына и сестру. — Хюмашах никогда не поверит в это в миг, матушка, Ахмед был невинным ребёнком… Конечно, она будет его защищать, как защищает нас. — Конечно, иначе она бы не вернулась. — Не говорите так, вы слишком безжалостны к себе, матушка. А Хюмашах очень счастлива вернуться. — А твоё решение, доченька? Если ты против, Нас никакой Старый дворец не остановит. — Нет, матушка, не надо. — Ты уверена, доченька? — Я знаю, чего ожидать, я умею договариваться с людьми, и я получу от этого брака то, чего хочу. Я обустроюсь в Мосуле. Не нужно никаких проблем сейчас. И пусть пока Кёсем получит то, чего хочет… — Фатьма усмехнулась. — Раз так нас опасается. — Фатьма, Нас волнует не Кёсем, а ты… — Я знаю, что вы рядом, матушка, не волнуйтесь, всё будет хорошо… В этот миг к ним подбежал Мурад и, взяв Сафие за руку, с детской непосредственностью потянул её в сторону. — Бабушка! Посмотрите! Какие красивые цветы! — Ты не спросишь, о чем мы говорили с матушкой? — спросила Фатьма у подошедшей и улыбающейся Хюмашах. — Зачем? Ты расскажешь, если я должна что-то знать. К тому же это твоё время с мамой, сестрёнка, я говорю с матушкой каждый день. И родные сестры тепло улыбнулись друг другу. — Мурад утомил тебя? — Что ты, сестрёнка? Какое утомление, я только ещё больше счастлива рядом с вами. — Это первые апрельские крокусы. Садовники высадили их осенью, — ласково ответила Сафие внуку. — А эти разноцветные цветы? — указал Мурад на другую клумбу. — Это гладиолусы. Красный может символизировать любовь, белый — чистоту и невинность. Жёлтый — жизнерадостность, а розовый — олицетворяет восхищение и признательность. — Как розы, я заметил, что тётя очень любит их, — Мурад с улыбкой посмотрел на Сафие, и она тоже ему улыбнулась. — Название гладиолус происходит от латинского слова «gladius», что означает меч, указывая на их длинные, похожие на лезвия листья, которые напоминают вооружение древнеримских гладиаторов. Поэтому эти цветы ассоциируются с силой, храбростью и жизнестойкостью. — Я пока учусь владеть только деревянным мечом, госпожа, но тоже хочу быть сильным, храбрым и жизнестойким. Сафие опустилась перед внуком на колено, чтобы их лица были на одной высоте, и мягко сказала: — Давай вернёмся к стрельбе из лука. Что ты чувствуешь в этот момент? Мурад нахмурился. — Китайский философ Мэн-цзы говорил: «Стрельба из лука служит воспитанию добродетели. Ведь поразить цель можно только тогда, когда стрелок выправит свою осанку, приведя в согласие дух и тело». Мурад задумался и ответил. — Правда, бабушка, мой учитель говорит также: распрямите спину, султанзаде, отбросьте все посторонние мысли, соберитесь как будто в единое целое. И когда удаётся поймать этот момент, ты начинаешь его чувствовать и отпускаешь стрелу в этот миг, она летит точно в мишень. Тогда мне кажется, что я владею волшебством. — Но это волшебство создаёшь ты сам, так и с мечом, концентрация, и всегда, когда ты не будешь знать, что и как делать, когда у тебя будут сомнения, и ты будешь искать решение, ответ, задавай себе вопросы, как со стрельбой: «Как это возможно? Как это происходит вообще? И как это возможно именно для меня? Что я могу сделать?» А дальше, как со стрелой и мишенью. Приведи в согласие разум и сердце, и цель станет очевидной. Вот держи, — с этими словами Сафие сняла с шеи кожаный треугольный мешочек на чёрном шнурке и надела его на Мурада. — Это тумар, оберег. Разум… — и Сафие дотронулась до виска внука, а затем положила руку на его грудь. — И сердце. — Спасибо, — тихо ответил мальчик, рассматривая оберег. Всё происходящее казалось ему таким удивительным. И до щемящих слёз стало тепло, приятно, что бабушка — взрослая, такая сильная и госпожа, сейчас говорила с ним вот так, смотря прямо в глаза и доверительно, как тоже со взрослым. И никак с султанзаде, а именно с ним. Мальчик задумался, вспоминая, что тётя тоже всегда опускается к нему, когда он что-то спрашивает, и когда слушает. И это так приятно. И матушка всегда с ним честна, даже если порой запрещает некоторые вещи, но он понимает это, в конце концов, он — султанзаде и должен следовать правилам, но не сейчас и не с тётей, и никогда они одни с мамой. Мурад улыбнулся, ощущение теплоты внутри завораживало, словно растекаясь по всему телу мягкой волной. Мурад попытался что-то сказать, но ком в горле не дал ему этого сделать. Мальчик крепко зажмурился. И потянулся к бабушке, крепко обнимая её. Сафие обняла внука в ответ, принимая его чувства такими, какие они есть, делясь теплом и поддержкой. Тем временем, наблюдая за этой картиной, Хюмашах улыбнулась и обратилась к сестре. — Фатьма, может быть, ты и Мурад останетесь у меня, не в Топкапы? Я буду очень рада. Познакомлю тебя с Зюльфикяром. — И он не будет против? — Что? Почему он должен быть против? Вы — моя семья! О чём ты говоришь?! — Созданная семья — это мир двоих, и не всегда люди любят, когда в него вторгаются. Это просто факты... Хюмашах покачала головой. — Я приглашаю не каких-то посторонних людей, сестрёнка, ты и Мурад — часть меня. Какое вторжение? Вы такая жа моя семья. Зюльфикяр не может этого не понимать… Хотя, возможно, верно, он не привык к этому, но поэтому я и хочу вас познакомить. Сестрёнка… — и Хюмашах тепло посмотрела на Фатьму, заглядывая сестре в глаза и нежно дотрагиваясь до её плеч. — Конечно, Хюмашах, я тоже этого хочу, и я, и Мурад останемся у тебя. И, озарившись улыбкой, Хюмашах изо всех сил прижала сестру к себе, целуя её в висок. Всё это время Мураду не хотелось отпускать бабушку, но он всё же отстранился. На его губах играла лёгкая улыбка, зеркально отражавшая такую же улыбку Сафие. — Я буду носить его, — сказал Мурад, вертя в руке тумар. — И знаете, бабушка, матушка и тётя очень похожи на вас. — Спасибо, мой дорогой внук. Кстати, пошли к ним. Сафие поднялась и протянула внуку руку, которую он сжал. Сидя на подушках за столиком во дворце сестры, Фатьма султан молчала, пытаясь справиться с противоречивыми эмоциями, возникшими у неё после знакомства с её мужем. С одной стороны, она понимала, что сестре в нём нравилось. Зюльфикяр был симпатичным, голубоглазым, высоким, но куда важнее — мужественным, сильным и при этом не выглядел угрожающим, не нёс ощущения опасности, а был скорее мягким, что было особенно важно и ценно для сестры после последних лет. Она действительно чувствовала себя защищённой рядом с ним, оберегаемой, любимой, как и говорила, и выглядела сейчас очень расслабленной. Но что у Фатьмы никак не сочеталось с её рассказом — это взгляд. Да, он был влюблённым, что откликалось в сердце искренней радостью за сестру, но трогательно растерянным, милым, как говорила она… Трепетным, как ожидала Фатьма. Нет. Здесь и сейчас на её сестру смотрел взгляд собственника, убеждённого, что она ему принадлежит. Не наполненный благодарностью, что Хюмашах открыла своё сердце и впустила в него, позволила быть рядом, узнать её, и доверилась… Не уважение, что сестра рядом, потому что это этого захотела, и это её выбор, принятое решение, а ты — моя и принадлежишь мне. Мне и только мне. Как должное. И ничего другого я знать не хочу. Думать так о человеке, которого Хюмашах полюбила, а он не был плохим, она бы никогда такого и не полюбила, и с которым она счастлива, не хотелось, но в этом взгляде есть что-то… «Нет худших тиранов, чем вчерашние рабы», — говорил Платон. Верно, рабское, так рабы смотрят на что-то, что впервые обретают и начинают считать своим. И была бы его воля, то муж сестры выгнал бы её из-за стола, из комнаты… Или из их жизни… Весь вечер Фатьма чувствовала эти недовольные взгляды в свою сторону. Её считали лишней, может быть, как и Мурада, но молчали… Зюльфикяр не решался, во-первых, здесь была Хюмашах, и он не мог выгнать их в её присутствии, а во-вторых, страх перед ней лично, да, страх, ведь она — госпожа. Это как вторая сторона этого человека. И насколько прекрасна первая, любимая сестрой, настолько же отталкивающая эта вторая, тёмная, трусливая, малодушная, которую вот сейчас он старательно скрывает, вольно или даже невольно. — Но ты тоже сейчас скрываешь свои чувства, — прозвучал внутренний голос. — Обманываешь… Фатьма сделала глоток щербета, бросив взгляд на сестру, которая ласково потрепала улыбающегося Мурада, что-то ей рассказывающегося, по волосам и поцеловала племянника в висок. — «Твоя правда, — мысленно ответила Фатьма, — но я делаю это из любви к Хюмашах, она счастлива, и я не хочу и не могу её ранить. Особенно сейчас. Особенно после всего, а он молчит из-за страха за себя»! В этой атмосфере только Хюмашах и продолжала с открытым сердцем тепло и искренне смотреть на каждого из них. Раздался детский смех. Как и её сын. Самые искренние и счастливые люди за этим столом. — Мурад, сынок, иди в покои. — Матушка, простите, но можно мне ещё остаться? — Сынок, я понимаю, ты соскучился по тёте, — Фатьма тепло посмотрела на Хюмашах, — но уже поздно, завтра будет целый день, договоришь о том, о чём рассказывал. — Поднявшись, Фатьма протянула сыну руку, который, зевнув, посмотрел на тётю. — Мама права, пора спать и видеть волшебные сны, — Хюмашах чмокнула племянника в щёку, — иди отдыхать, львёнок, — сказала Хюмашах, поднимаясь с подушек. — Пойдём, я провожу вас… — Это не обязательно, Хюмашах, — сказала Фатьма, бросив взгляд на Зюльфикяра, который тоже поднялся. — Или ты слишком волнуешься, что мы заблудимся? Смотря на сестру, Хюмашах тихо рассмеялась. — Конечно, я волнуюсь, сестрёнка. Вы пропадёте, и что я завтра скажу матушке? Фатьма наклонилась к сыну, заговорщески смотря на него, и хитро на Хюмашах. — Твоя тётя — очень, очень ответственная старшая сестра, — и Фатьма рассмеялась, прижав сына к себе, который тоже не сдерживал смех. — Видите, паша, — обратилась Фатьма к Зюльфикяру, который не очень понимал, что происходит, но, смотря на Хюмашах, как будто даже светившуюся сейчас от радости, настолько счастливую, тоже был готов улыбнуться. — Какая мы — весёлая семья, — но в следующий миг Фатьма стала серьёзной, — не обращайте внимания, это семейные шутки. Продолжая улыбаться, Хюмашах протянула руку Мураду. — Пойдём, я покажу покои. — Госпожа, — поклонился Фатьме Зюльфикяр. — Паша. Поднявшись на второй этаж и проводив Мурада в спальню, Фатьма и Хюмашах пожелали мальчику спокойной ночи, поцеловав, и вышли в коридор. — До последних минут ужина я уже думала, что-то случилось, ты перестала улыбаться, сестрёнка, как оказалась у меня дома. Тебе настолько у меня не понравилось? — Хюмашах внимательно посмотрела на сестру, осторожно взяв её за подбородок, подняв её голову на себя, чтобы видеть взгляд. — Нет, что ты, Хюмашах… — Фатьма сглотнула. — Прекрасный вечер, я искренне рада за тебя и что ты счастлива, — и Фатьма видела, как Хюмашах улыбнулась. — Просто, наверное, я устала к концу дня, да и мысли о завтрашнем… Нужно будет поехать к матушке, выбирать платья, потом вопросы, как пройдёт церемония… Ты спрашивала про брак, пожалуй, вот это действительно то, что уже кажется лишним, пустым и не доставляет удовольствия, и ты понимаешь Михримах, которая не выносит все вот эти и подобные формальности. — Мы лжём, — снова раздался внутренний голос, но к своему стыду Фатьма видела, как Хюмашах расслабилась, отпуская её, ей поверили. — Пока завтра я буду всем этим заниматься, побудешь с Мурадом? — Конечно! — Он будет очень счастлив. — Как и я, — с мягкой улыбкой Хюмашах открыла двери покоев. — Отдыхай, сестрёнка. Завтра утром я разбужу тебя, позавтракаем вместе? — беря сестру за руки, Хюмашах снова смотрела ей в глаза. Фатьма кивнула. — Конечно, прямо как в детстве. — Вот, ты снова улыбаешься, — прижав сестру к себе, Хюмашах поцеловала её в висок. — Спокойной ночи, сестрёнка. Отпустив Фатьму, Хюмашах стала уходить, но остановилась, услышав, как сестра её окликнула. И едва она успела обернуться, то почувствовала, как сестра обняла её, прижав к себе изо всех сил. — Что случилось, сестрёнка? Посмотри на меня… — Ничего, я только хотела сказать, что люблю тебя, чтобы ты знала это, Хюмашах. — Я знаю, я тоже тебя люблю, сестрёнка. Объясни мне, что произошло? Я видела и вижу, что-то не так. Ты хочешь мне что-то сказать? Спросить? — А ложь её не ранит? — «Я тебя никогда не обманывала», — пронеслись в голове Фатьмы её слова. — Ты знаешь, насколько Хюмашах верит нам… — «Может быть, со временем, позже я скажу ей правду, открою свои сомнения, но сейчас я не могу… Я слишком хорошо знаю, она нуждается в этом ощущении защищённости сейчас даже больше, чем в моей правде. И если она нашла это в этом человеке… Да, он пустоват, да, в других обстоятельствах Хюмашах скорее всего стало бы с ним скучно, но сейчас ей это не нужно, не важно. Она видит хорошего человека рядом с собой и верит в лучшее в нём. И пусть он будет исцелением её раны последних нескольких лет». — Мы будем молчать… — «Да, сейчас мы будем молчать», — продолжала мысленно говорить с собой Фатьма и постаралась улыбнуться, смотря на сестру, которая встревоженно смотрела на неё. — Ты не поверишь мне. — Когда я тебе не верила? Ты что? Фатьма задумалась и… — Это очень по-детски. — Я слушаю тебя. — Помнишь… В Эдирне, я вспомнила внезапно, моя первая поездка, я плохо засыпала на новом месте, беспокоилась. Только когда ты была рядом, я успокаивалась. И сейчас… Я… вроде как снова на новом месте. — Ты поэтому беспокоишься? — Нет, я… Не думала об этом специально и не думаю, я знаю и всё, что да, первые ночи я привыкаю, а потом всё нормально. Но сейчас, и чем ближе к ночи, что-то я… Разнервничалась. — Мой дворец — твой дом, сестрёнка, тебе никто здесь не навредит. Хочешь, я посижу с тобой? — Ну нет, не надо, я таки уже не ребёнок. Я лягу спать. Я рассказала, мне уже легче. — Хорошо, но я здесь, рядом. Ладно? Фатьма кивнула. — И ты всегда моя сестрёнка, Фатьма… Сегодня, вчера, завтра, — Хюмашах нежно поцеловала сестру в лоб. — Спокойной ночи. — Счастливого тебе вечера, Хюмашах, — ответила Фатьма с тёплой улыбкой. — Я очень счастлива за тебя. — Спасибо. Ты сделала этот вечер уже чудесным. — И будет только лучше… Хюмашах улыбнулась. — Отдыхай, сестрёнка, и ничего не бойся. — Хюмашах сжала сестре руку. — Я рядом с тобой. Фатьма кивнула, ещё раз обнимая… — Я знаю, — и отпуская сестру. Дождавшись, пока она спустится вниз, Фатьма зашла в покои и опустилась на пол, прислонившись к дверям, закрывая глаза. — «Я тебя никогда не обманывала…» — Ты сказала правду, — раздался голос внутри. — Но ты солгала…