Воспоминания

Стук копыт по неровной мостовой становился всё громче. И вот из-за поворота медленно и торжественно, будто выплыла чёрная карета, облачённая в золото. В свете факелов резные узоры на дверцах вспыхивали, словно живое пламя. Массивные колёса мягко шуршали по камням, и когда карета, едва покачнувшись, замерла у самого входа в мечеть, Адель показалось, что всё вокруг — и ветер, и сама ночь, голоса птиц — затихло в почтительном трепете. И спустя мгновение слуга, склонив голову, безмолвно открыл дверцу. — Ну же, смелее, — Хюмашах с нежной улыбкой мягко подсадила Адель, заставляя девочку улыбнуться. — Твой экипаж сегодня не превратится в тыкву, обещаю. Малышка ступила на подножку так осторожно, словно боялась, что та растает под её ногами. А оказавшись внутри, она почти утонула в мягких сиденьях, обтянутых тёмным, ласковым на ощупь бархатом. Девочка завороженно огляделась, беря в руки мягкую подушку, что лежала рядом с ней, окна закрывали тяжёлые шёлковые шторы с золотой бахромой, а вокруг благородно поблёскивало тёмное дерево. Адель замерла, боясь даже вздохнуть — вдруг всё это видение рассыплется в прах? Ей стало страшно, и больше всего на свете сейчас хотелось, чтобы Хюмашах, добрая волшебница, вошла внутрь и оказалась рядом, но время шло, а она не заходила. Малышка нахмурилась. — Матушка, — услышала она. И в это мгновение дверь с тихим щелчком закрылась. И Адель стало ещё страшнее. Её поразила тишина. Мир снаружи — со свистом ветра, криками ночных птиц и далеким гулом города — как исчез, мгновенно смолк, отсечённый толстым деревом и слоями дорогой ткани. Ей, маленькой девочке, казалось, что она попала в волшебную шкатулку, где время остановилось, и слышно было только её собственное частое дыхание. А тем временем снаружи мир для Хюмашах остановился. Она уже готова была шагнуть внутрь следом за своей гостьей, когда тихий шёпот её окликнул. Она обернулась, и улыбка исчезла, Хюмашах похолодела. Валиде стояла, прижав руку к груди. Её синие губы были плотно сжаты, а в широко открытых глазах было столько боли. Сафие пошатнулась, и Хюмашах бросилась к ней, едва успевая подхватить мать под локоть, не давая ей упасть на холодные камни мостовой. — Матушка, — прошептала Хюмашах, прижимая Сафие к себе, чувствуя, как она сжала её руку. Дыхание матери было коротким, свистящим. — Где ваше лекарство? Где?! — Тёмный флакон, который она сейчас лихорадочно искала в складках плаща матери, был для неё единственным спасением. — О, всемогущий Аллах… — Прошептала Хюмашах, задыхаясь от собственных слёз. Почему опять, снова, когда она только задышала?! Неужели она должна теперь за каждое мгновение счастья платить болью?! Она разрывалась. Мама падала к ней на руки, ей нужно спасти её! Защитить! А в карете — маленькая девочка, которой наверняка сейчас очень страшно. Ей нужно успокоить её. Хюмашах сильнее прижала Сафие к себе. Она видела, как по виску матери скатилась капля холодного пота. — «О, Аллах, возьми мою жизнь, возьми её, только не матушку. Прошу, умоляю. Защити её! Помоги мне!». Не умирай, мама, мамочка, пожалуйста, не умирай… Прошло бесконечное мгновение. И вдруг Сафие глубоко, со свистом втянула в себя воздух. — Хюмашах… — прошептала она сквозь боль. — Мама, — выдохнула Хюмашах, глубоко дыша, чуть отстраняясь. Рука Сафие медленно, с огромным усилием, опустилась от сердца. Она выпрямилась, расправила плечи, возвращая себе ту сталь в осанке, перед которой трепетала османская империя десятилетиями. Она сделала шаг. — Матушка, — Хюмашах оставалась рядом, готовая в любой момент подхватить Валиде. Ещё шаг. И ещё. Сафие твёрдо поставила ногу на подножку, снова на миг облокотившись на дочь, а затем вошла в карету, будто и не было этих мгновений на краю бездны. Хюмашах вошла следом, и как только дверца снова закрылась, Адель бросилась к ней, как к спасительному маяку. — Госпожа, мне было так страшно! Почему вы так долго? Хюмашах обняла девочку, сглотнув, чувствуя, как её сердце продолжает выскакивать из груди. Она не отрывала взгляда от матери, которая сидела напротив. Она видела, как достав флакон, мама сделала глоток, а потом скрылась в глубокой тени штор, и только прерывистое, тяжелое дыхание выдавало то, что она была ещё здесь. Рядом с ней. «О, Аллах, благодарю тебе!» — Госпожа, вы знаете, я чувствую себя настоящей Золушкой, а вы — моя фея-крёстная… — Сказала Адель с мягкой улыбкой, но Хюмашах так и не отрывала глаз от Сафие. — Матушка… Вы… Вы очень устали? — И мы едем на бал… — Тихо закончила девочка. Она чувствовала изменившуюся атмосферу вокруг неё. — Что-то случилось? — спросила она, посмотрев на Сафие и поднимая глаза на Хюмашах. — Всё в порядке, моя прекрасная доченька, покажи Адель свой любимый город. Ночью он выглядит особенно сказочно. И девочка прильнула к окну, завороженно глядя на ночной Стамбул в свете факелов. — Нет, милая, всё хорошо, — Хюмашах ласково провела рукой по волосам малышки, возвращаясь к ней. — Значит, мы едем на бал? Адель, улыбнувшись и посмотрев на Хюмашах, кивнула. Её слышали. — Тогда маленькой принцессе нужен подходящий наряд? В глазах Адель мелькнул немой вопрос. — И по пути нам нужно заехать в одно чудесное место, — Хюмашах поцеловала девочку в висок, и, приподнявшись, прошептала что-то аге, а затем, повинуясь внутреннему зову, пересекла пространство кареты и опустилась рядом с Сафие, которая всё ещё сидела в тени, прислонившись спиной к расшитой подушке. — Матушка… Я вас очень люблю, вы слышите? — Прошептала и обняла, прижимаясь щекой к холодной щеке, стремясь отдать маме всё своё тепло, всю свою силу. Согреть её. — Не говорите, если у вас нет сил, просто чувствуете меня. Я рядом. — Снова тихий шёпот. — Не волнуйся, Адель, моя матушка замёрзла, мне нужно согреть её. Смотри внимательно, не пропусти, скоро покажутся ворота нашего дворца. — Хюмашах улыбалась, глядя на девочку. Для неё мир был огромным и волшебным, полным чудес, как и для неё самой когда-то. Когда она была маленькой девочкой. А сейчас она прижимала к себе уставшую… Нет. Угасающую матушку. Хюмашах сглотнула, целуя Сафие в висок. — «Нет, нет, нет. Матушка не умирает. Она не умирает. Она поправится. Моя мама поправится!» — Прошептала она про себя сквозь выступившие слёзы, закрывая глаза. Ритмичный стук колес, тепло кареты и объятия дочери действовали на Сафие усыпляюще, но это не был сладкий сон, а та самая тяжелая и изматывающая слабость. Ей нужно отдохнуть, потому что праздник, сказка и этот день должны продолжаться… Карета замедлила ход и мягко остановилась перед домом, окна которого уютно светились желтоватым светом. Здесь, в тихом переулке, шум большого города казался совсем далеким. — Матушка, — прошептала Хюмашах, целуя Сафие в висок и бережно отстраняясь. Она потянулась к шерстяному пледу, лежавшему на соседнем сиденье, и с какой-то отчаянной тщательностью укутала им мать. — Матушка… — голос Хюмашах сорвался до едва слышного шёпота. — Мне нужно сходить с Адель в лавку, — и она улыбнулась замеревшей у окна девочке. — А вы оставайтесь здесь, отдыхайте. Если хотите, поспите. Я опущу все шторы, закрою дверь, внутри будет темно и тепло. Не волнуйтесь, не пытайтесь выходить, я куплю Адель подарок и вернусь… Мы ненадолго. — Сжав холодную руку Сафие, Хюмашах приложила её к своей щеке и губам. Она медлила. Ей казалось, что как только она отпустит руку мамы и уйдёт, то Валиде исчезнет, уйдёт навсегда, и она потеряет её. Нет, она не готова. Не готова. — Я умоляю вас. Когда я вернусь, будьте здесь, мамочка. Не исчезайте, только не исчезайте. Я хочу найти вас! Сафие едва заметно улыбнулась, и она нашла силы поднять свободную руку и коротким, ласковым жестом погладила дочь по щеке, смахивая готовую сорваться слезу. — Иди, моё сокровище, — прошептала Валиде. — Подари нашей маленькой гостье этот вечер уже венецианского волшебства у Розарии. Пусть она запомнит его навсегда. Иди, добрая фея. — Мамочка, — выдохнула Хюмашах с мягкой улыбкой, снова поправляя плед. Нет, её мама всё же была удивительной. Сейчас она переживала такую боль, а говорила о сказке и чуде для чужой девочки. И Хюмашах посмотрела на Адель, продолжая улыбаться той самой светлой «феиной» улыбкой, несмотря на то, что её сердце продолжало сжиматься от страха и ныть. — Ну что, милая? Готова увидеть свой наряд принцессы? — Хюмашах вышла из кареты и протянула руку Адель, и девочка, наступив на подножку, доверчиво вложила в неё свою ладошку. Ночной воздух обдал их свежестью, и Хюмашах быстро подтолкнула малышку к дверям, где висел изящный кованый фонарь, чтобы она не замёрзла и не простудилась. Хюмашах подняла руку, чтобы постучать и… Замерла, снова бросая взгляд на карету, что оставалась за спиной. Ей было невыносимо тяжело. Вздохнув, она облокотилась на дверь. Она посмотрела на Адель. Девочка сияла, её глаза горели в предвкушении чуда, и Хюмашах, сглотнув ком в горле, снова натянула на губы улыбку. — Дай мне несколько минут, дорогая. Сейчас, — прошептала она, едва сдерживая слёзы. — Вы так сильно любите свою маму, госпожа… — тихо произнесла Адель, и её голос звучал по-взрослому серьёзно. — И вы очень боитесь за неё. Она не поправилась? Хюмашах вздрогнула. Она привыкла, что страх и свои слабости нужно скрывать. Их ни в коем случае нельзя показывать. Ведь даже весь ад, что сейчас происходит, случился потому, что единственный раз в своей жизни она отступила от этого правила. Она, поверив, показала и рассказала всё. Но сейчас она не могла играть и притворяться. И медленно отрицательно покачала головой. — Боюсь, Адель… — прошептала она, ещё сильнее облокачиваясь на холодную дверь. — Боюсь так, что иногда словно забываю, как дышать. В сказках герои сражаются с драконами и побеждают, а мой враг — невидимый. И он забирает силы моей мамы каплей за каплей. А я… — Хюмашах снова покачала головой. Она не могла рассказать маленькой девочке, что именно произошло. — Я… Знаешь, милая, иногда мне кажется, что если бы матушке было нужно солнце, я бы нашла способ достать его с неба. Моя жизнь началась в её руках, я помню или как представляю свои первые шаги к ней в руки и своё первое: «Мама». — Хюмашах расцвела улыбкой сквозь слёзы. — И каждая улыбка матушки в моём сердце. Эта любовь — моя самая большая сила и мой самый большой страх. Не в силах больше стоять, Хюмашах опустилась на колено и закрыла лицо руками. Её плечи мелко задрожали. Это не был громкий плач, это был тихий, надрывный всхлип человека, который больше не мог быть сильным. Ничего не говоря, Адель подошла и просто обвила своими маленькими худыми ручками шею Хюмашах, прижимаясь к ней всем телом и пряча лицо в меху её дорогого плаща. Хюмашах замерла, обнимая маленькую девочку в ответ. О, Аллах, конечно, она же сирота. Она уже потеряла маму. А она, сильная, взрослая госпожа, расплакалась перед ней. Но укол гордости был недолгим. Ведь на самом деле здесь и сейчас их две души были равны. И она в своём сердце была той же маленькой девочкой, что теряла маму. А это тепло и этот день были нужны им обеим. — Не бойтесь, — тем временем прошептала Адель. — Ваша мама — королева. И она так тепло обращается к вам: «моя прекрасная доченька», «моё сокровище». Когда госпожа произносит это, у неё даже голос становится другим… Хюмашах поражённо смотрела на малышку перед собой. Эти слова, сказанные со всей детской искренностью, словно дотронулись до её сердца. Одно дело — знать это самой, какой её мама может быть и есть, когда все её видят могущественной госпожой и холоднокровной королевой, и совсем другое — сейчас слышать это от маленькой девочки, которая видит их вместе впервые, что их тайный мир и хрупкая нежность очевидны. — Да, Адель… — прошептала она сквозь слезы. — Матушка меня так называет… И я боюсь того мгновения, когда ответом на мой вопрос и слова будет пустая тишина, а не эти слова, полные нежности. Я не смогу тогда дышать. — Произнесла Хюмашах на одном дыхании. — Вы вернётесь и увидите её. Госпожа не уйдёт сегодня. А когда я вернусь к дедушке, я обязательно помолюсь за вас и вашу маму. Чтобы её мостик был крепким. — Мостик? — Спросила Хюмашах. — Дедушка Исмаил рассказывал мне, что когда мы любим, мы строим мостик к друг другу. От сердца к сердцу. И когда моя мама ушла, она всё равно приходит по этому мостику ко мне, в мои сны. Я чувствую, представляю её по рассказам дедушки. А ваша матушка будет рядом с вами. Вы — волшебница, потому что любовь — это самое сильное волшебство. И пока вы так любите свою маму, её душа не уйдёт в темноту. Хюмашах расцвела улыбкой, чувствуя, как её обволакивает эта простая, наивная, но искренняя поддержка маленькой девочки. Она вытерла слёзы и глубоко вздохнула. — Спасибо тебе, маленький ангел, — прошептала Хюмашах, целуя Адель щёку. — Пойдём, продолжим нашу сказку. Она поднялась, протянула девочке руку, чувствуя, как она сжала её, и постучала. Слуга распахнул перед ними дверь, и… Адель ахнула и непроизвольно прижала руки к губам. Лавка, где было светло как днём, привела её в искренний восторг. Повсюду — на манекенах, на длинных дубовых столах, на резных вешалках — струились реки шёлка, атласа и тяжёлой парчи. Её поразили эти бесчисленные рулоны ткани, россыпь пуговиц на столах. Золотые нити вышивок вспыхивали под огнями сотен свечей, а воздух был пропитан ароматом лаванды, сухого мела и чего-то неуловимо изысканного. — Ой… — только и смогла выдохнуть девочка, осматриваясь по сторонам. Тут из глубины залы, из-за высокой ширмы, расшитой райскими птицами, поспешно вышла полная женщина. На вид ей было около пятидесяти: в простом, но безупречно сшитом платье, с игольницей на запястье и добрыми проницательными глазами. Едва взглянув на вошедших гостей, она замерла. Благородная осанка Хюмашах, её властный и одновременно нежный взгляд, манера держаться — всё выдавало в ней… Дочь Сафие Султан. — Госпожа, добро пожаловать, — выдохнула она, и в её мягком спокойном голосе слышались нотки почти материнского узнавания и венецианского акцента. — Принимать вас — великая честь для моего скромного дома, — женщина почтительно склонила голову. — Столько лет прошло, а ваш взгляд не изменился, такой же светлый. Я помню, как вы стояли на этом самом месте, рядом с нашей Валиде Султан… Вы были не выше этой малютки. Хюмашах слабо улыбнулась. Это воспоминание на секунду согрело её, прогнав прохладу ночной улицы и холод недавних слёз. — Здравствуй, Розария. Искренне приятно видеть тебя спустя столько лет. Моя матушка всегда говорила, что только твои руки могут укротить самый капризный шёлк. Она… — Хюмашах сглотнула, бросив взгляд на тёмное окно. — Немного приболела и осталась в карете. Она ждёт нас, поэтому у нас не очень много времени. Но матушка очень хотела, чтобы вы подарили этой маленькой девочки венецианскую сказку, частичку своего волшебства. Проследив за взглядом Хюмашах, женщина поняла всё без слов и не стала расспрашивать больше. Она перевела взгляд на Адель. Девочка стояла, спрятавшись за добрую волшебницу, всё ещё оцепенев от восторга, и Розария, видя это искреннее детское изумление, невольно улыбнулась — как бабушка внучке. Она присела перед Адель, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Здравствуй, маленькая принцесса, — ласково сказала она. — Чем я могу вам помочь? Адель, смутившись ещё больше, подняла глаза на Хюмашах. — Посмотри вокруг… — Продолжила Розария. — Не бойся. Выбирай сердцем. — И всё, что тебе понравится, — и едва Хюмашах закончила эту фразу, как Адель сделала первый робкий шаг вперёд, а дальше в мгновение её уже не было рядом. Её маленькая рука потянулась к… И замерла, боясь дотронуться. — Это… Госпожа, — прошептала. — Вам нравится? — Главное, чтобы тебе нравилось, милая, — тихо ответила Хюмашах, подходя к манекену и приобнимая Адель. Платье на нём было прекрасным: голубой шёлк переливался, словно сотканный из воды, летящий покрой подчёркивал фигуру, а цветы на лифе и тончайшая вышивка по низу юбки придавали наряду королевский вид. — Тебе нравится? — Оно прелестное, — восхищённо выдохнула Адель. — Я никогда ещё не видела такой красоты! — Ты хочешь его? Адель кивнула, всё ещё не веря, что ей можно выбирать. И это платье будет на ней, когда она увидит дворец, и она будет в нём, как в сказке. — Подготовьте его, — обратилась Хюмашах к Розарии. — Конечно, госпожа. — А мы пока, давай, посмотрим ещё что-нибудь, выбирай всё, что тебе нравится. — Ещё? Я могу выбирать? — Поражённо спросила Адель. — Конечно, ты сегодня маленькая принцесса, — наклонившись, Хюмашах поцеловала Адель в щёку. — Выбирай и ничего не бойся. — Как тебе вот это? — Хюмашах кивнула на приталенное платье из зелёного атласа с золотой вышивкой. — Зелёное тебе очень пойдёт, ты будешь выглядеть в нём очень мило. — Если вы так говорите, я верю вам, госпожа. Но, мне кажется, оно очень большое для меня. — С печалью сказала Адель, осматривая себя. Платье, очевидно, ей тоже очень понравилось. — Не печальтесь, принцесса, — раздался тихий голос Розарии. — Мне нужен час, и я подгоню любое платье по вашей фигуре. Хюмашах кивнула. — Мы возьмём, — уверенно сказала она. — Упакуйте и отправьте в мечеть… — Хюмашах назвала адрес. — Мы как раз успеем ещё во дворец. А когда ты вернёшься домой, тебя будет ждать твой подарок. — Госпожа. Принцесса, я могу предложить вам ещё юбку. Какого цвета? — Розария вытащила с полок рулоны. — Синюю, зелёную, красную? Белую или кремовую? Адель посмотрела на Хюмашах. — Возьми синюю, — посоветовала она, оглядев девочку с ног до головы, — а с ней будет отлично смотреться рубашка тоже из голубого шёлка, Розария. Платье — для особых выходов, праздников, Адель, а этот наряд для повседневности. — Вы правы, госпожа. Прекрасно подойдёт к глазам нашей принцессы. Я могу снять с вас мерки? — Спросила портниха, прикладывая к Адель синий отрезок ткани. Девочка кивнула. — И могу я предложить вам ещё несколько пряжек? Эта или эта, принцесса? Одна была в виде дракона, вторая изображала львицу. Посмотрев на Хюмашах, которая отошла и снова смотрела в окно, Адель улыбнулась и указала на вторую. — Прекрасный выбор, — ответила Розария с мягкой улыбкой. — И так, пойдёмте переодеваться и делать причёску, принцесса? Вы можете полностью довериться мне. Или у вас есть ещё какие-нибудь пожелания? — Я не знаю… — Я вас слушаю, принцесса. — У меня есть два старших братика, они тоже заслужили эту сказку. Может быть, я смогу им что-нибудь подарить? — Конечно. Я покажу вам несколько мужских прекрасных кафтанов. Пойдёмте со мной. Госпожа, — обратилась она к Хюмашах, которая по-прежнему, не отрываясь, смотрела на улицу. — А вы, может быть, хотите кофе? — Да, это было бы прекрасно, Розария, — ответила Хюмашах, всё же оборачиваясь. — Спасибо. И постарайтесь… — Она посмотрела на Адель. — Не задерживаться. Я очень рада быть сейчас здесь, с тобой, в этой сказке. Но меня ждут матушка и сестрёнки, племянница, очень похожая на тебя, милая, племянники. Я не могу их надолго оставлять, особенно когда знаю, что они меня ждут. Я очень люблю их. — Конечно, госпожа, — ответила портниха. И Адель понимающе кивнула. Розария направилась вглубь лавки, увлекая девочку за собой, и в зале воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь треском свечей. Хюмашах взяла предложенную чашку кофе, вдыхая её крепкий аромат и отворачиваясь снова к окну. Она сделала глоток, чувствуя растекающееся внутри тепло. В неровном свете фонарей на улице темнел силуэт кареты. Лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу, выдыхая облачка пара. Сердце отзывалось тревожным стуком. Её тянуло туда. И сопротивляться этому внутреннему зову с каждой прошедшей минутой было всё сложнее — Хюмашах казалось, что невидимая нить, связывающая её с матерью от сердца к сердцу, натянулась до предела и вот-вот сейчас разорвётся. «Ещё немного…» — прошептала она про себя, делая ещё один глоток и прижимая ладонь к стеклу напротив дверцы кареты. — «Ещё чуть-чуть, матушка. Держитесь, умоляю вас, держитесь. Я уже сейчас… И вы увидите, Адель так счастлива.» На мгновение она прикрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от необъяснимого, инстинктивного страха. Ничего не случилось, аги-охранники стояли неподвижно, карета замерла, но сердце рвалось туда, где была матушка, прижать её к себе и слышать каждый её вздох. Сколько так прошло времени? Она не знала. В это мгновение шорох отодвигаемой ширмы заставил её вздрогнуть. Хюмашах быстро обернулась, стараясь спрятать свою тревогу за привычной маской спокойствия. — Вы только посмотрите на неё, госпожа, — прошептала Розария, сияя от гордости за свою работу. — Истинная маленькая султанша. Голубой шёлк платья сидел на девочке идеально и струился при каждом шаге, отражая свет свечей, словно по нему пробегали солнечные блики на поверхности моря. Тонкая вышивка на лифе подчеркивала хрупкость и маленькую фигурку Адель, а львица — маленькая золотая пряжка на поясе — гордо сияла, как знак принадлежности к чему-то великому. На маленьких плечах лежали меха. — Это небольшой подарок от меня, госпожа, на улице — прохладная осень. — Сказала Розария. Волосы девочки были аккуратно уложены, открывая лицо, которое теперь светилось не только восторгом, но и новой, осознанной красотой. Женщина сотворила маленькое чудо: она не просто переодела ребенка, она вытащила наружу ту внутреннюю чистоту и достоинство, которые Хюмашах видела в ней с первой встречи. — Госпожа… — Адель замерла в нескольких шагах, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить свой образ. — Я… Я правда похожа на принцессу? Хюмашах поставила чашку на столик. Она подошла к девочке, опустилась перед ней и взяла её маленькие руки в свои. — Ты прекрасна, Адель, — от всего сердца ответила она с мягкой и нежной улыбкой. Девочка робко улыбнулась и вдруг прижалась лбом к плечу Хюмашах. — Спасибо вам… — прошептала она. — Вы подарили мне настоящую сказку и чудо. Хюмашах закрыла глаза, прижимая девочку к себе. — Не за что, дорогая. Я была рада… — Но едва она договорила, тревога, на мгновение отступившая, снова ударила в виски. Она бросила взгляд на окно. — Нам пора, милая, мне нужно увидеть матушку. — Хюмашах поднялась, оставляя мешочек с золотом на столе. — Розария, всё остальное сложи, упакуй и доставь по адресу, который я тебе назвала. — Конечно, я и мои помощники всё сделаем. Счастливого и доброго пути вам, госпожа! Передайте Сафие Султан мои самые светлые и искренние пожелания! Пусть наша Валиде Султан выздоравливает! Поблагодарив ещё раз женщину за тёплые слова и помощь, Хюмашах подхватила край своего плаща, помогая Адель справиться с длинным подолом нового платья, и вышла на улицу, быстрым шагом направляясь к карете. Слуга распахнул дверцу. Внутри — царила полутьма, снова запах горькой полыни. Валиде сидела в том же положении, в котором она её оставила, прислонившись к подушкам, её глаза были закрыты. — Матушка… — тихо позвала Хюмашах, помогая Адель подняться и пропуская её вперёд. — Мы вернулись. Тишина. Сердце пропустило удар. Холодный липкий страх, что торопил её из лавки, мгновенно сжал горло. Она не видела движения груди. — Матушка… — беззвучно, одними губами произнесла она. Броситься к ней, схватить за руки, позвать, но… Хюмашах замерла. Она напугает этим девочку. А если матушка просто спит… — «Конечно, она просто спит». — Этот сон — её естественное лекарство. Её спасение от боли. И она разрушит этот покой. — «Но мне нужно знать, что она дышит!» Хюмашах, почти не дыша, опустилась на сиденье напротив и заплакала, пряча лицо в ладонях. Адель замерла рядом, чувствуя повисшее в воздухе напряжение. Мгновения растягивались в вечность. Вглядываясь в лицо матери, Хюмашах подалась вперёд и протянула дрожащую руку к лицу Сафие. Слабый, прерывистый, но такой отчётливый в этой повисшей тишине — вдох. А за ним раздался тихий, почти беззвучный выдох. Грудь Сафие под слоями дорогой ткани едва заметно приподнялась и тяжело опустилась. Хюмашах закрыла глаза, и из-под ресниц потекли слёзы. Она прижала ладонь к губам, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Облегчение. Жива. Матушка просто спала — тем глубоким, изнурённым сном, который приходит, когда тело больше не может бороться с болью. — Тихо, милая, тихо, — прошептала она, оборачиваясь к замершей Адель, но успокаивая скорее себя. — Всё хорошо. Матушка очень устала. Мы не будем её будить. Садись, давай, я тебя накрою. — Сказала Хюмашах, укрывая Адель пледом. — С непривычки в этом платье может быть холодно, несмотря на меха. Я знаю, — произнесла Хюмашах, улыбаясь, вспоминая свои ощущения и себя маленькой девочкой. Она помогла, укутав Адель, а сама опустилась на колени и порывисто прижалась щекой к коленям Валиде. Она закрыла глаза, чувствуя, как страх медленно отступает, оставляя после себя дрожь во всем теле. Почти невесомо дотронувшись губами до руки матери, Хюмашах поцеловала её, скрывая навернувшиеся слезы. — О, Аллах, как же вы меня напугали, матушка… — Прошептала она. Карета мягко качнулась и тронулась с места. Они направлялись в Топкапы. И когда впереди выросли массивные мраморные Ворота Повелителя, главные ворота дворца, и Адель увидела стражников с холодным блеском стали в руках, сердце её испуганно затрепетало, как пойманная птица. Она невольно отшатнулась от окна, ища защиты в тени кареты. Ей казалось, что сейчас раздадутся громкие крики, и её сказка закончится здесь, у этого сурового порога. Но криков не последовало. Вместо этого наступила звенящая, почтительная тишина. Грозные воины, не проронив ни слова, синхронно склонили головы, замирая в глубоком поклоне. Карета даже не замедлила ход. Колеса продолжали мерно шуршать, вкатываясь во внутренний двор, словно стража была не преградой, а лишь живыми тенями, охраняющими покой её спутниц. Адель посмотрела на Хюмашах. Добрая волшебница так и сидела на полу, облокотившись спиной на стенку кареты, держа руку на коленях матери. Её глаза были закрыты. Она была напряжена, но это не имело никакого отношения к стражникам у ворот. Фея-крёстная её сказки боялась не их, а того невидимого врага, что подтачивал силы её мамы изнутри. Адель снова прижалась лбом к стеклу, широко открытыми глазами впитывая осенние краски дворцового сада: багряные клёны, золотые платаны, тёмно-зелёные кипарисы. Воздух был прозрачным, с лёгкой горчинкой опавших листьев и ароматом далёких благовоний. Колёса кареты замерли, в последний раз хрустнув гравием, но Хюмашах не открыла глаз. Последние полчаса она как застыла и не шевелилась, не двигалась — напряжённая, замёрзшая, слышащая только тяжёлое дыхание матери. — Мы приехали? — едва слышный шёпот Адель коснулся её сознания. Хюмашах вздрогнула, медленно открыла глаза и устало посмотрела на девочку. Но она смотрела на неё с такой тревогой, что это длилось лишь мгновение. Хюмашах мягко улыбнулась. — Приехали, милая, ты и дедушка Исмаил приняли меня в своём доме, сейчас я покажу и расскажу тебе о своём. — Она взяла себя в руки. Её голос звучал чисто и мелодично, практически без следа той душевной вымотанности, обречённости, что сжигала её душу. — Вы выросли в этом огромном дворце? — завороженно спросила Адель, смотря в окно. — Да, дорогая, практически, — ответила Хюмашах, поднимаясь и опускаясь на сиденье рядом с Сафие. — Я была ещё маленькой девочкой, практически такой, как ты, когда мой отец стал Повелителем, и этот дворец стал нашим домом. Спящая Валиде была сейчас такой беззащитной. И казалась такой хрупкой. Она видела каждую появившуюся морщинку на лице матери, видела синеватые тени, что залегли у её глаз, и всё это истощило её силы быстрее, чем самый опасный яд. Хюмашах, сдерживая слёзы, бережно, едва касаясь, поправила край кашемирового пледа, укутывая им снова Валиде, а затем обняла и коснулась губами её виска — долго, нежно, словно это был невидимый обмен. Ей самой нужны были силы, чтобы выйти на улицу и быть снова неуязвимой госпожой. И она же согревала матушку, отдавая ей своё тепло. — Отдыхайте, матушка. Я скоро вернусь… — Она протянула руку Адель. — Идём, дорогая, — и чувствуя, как неуверенно девочка вложила свою ручку в её ладонь, Хюмашах на мгновение остановилась. — Ничего не бойся, милая. Ты — маленькая принцесса, и здесь все будут кланяться тебе, потому что ты рядом со мной. — Она легонько сжала маленькие пальчики, передавая ей свою силу, которой в ней самой почти уже не осталось. — Идём. Дверца кареты распахнулась с негромким щелчком, и внутренний полумрак салона залил глубокий индиговый свет. Солнце уже село, но темнота ещё не стала абсолютной. Факелы на стенах дворца были зажжены, и их оранжевые отсветы дрожали на хвое высоких кипарисов. В сумерках они казались Хюмашах безмолвными стражами, возвышающимися к тёмному небу. Могла ли она доверить им покой матушки? Хюмашах сделала глубокий вдох, расправляя плечи так, словно надевала невидимые доспехи. И когда она первой шагнула на гравий, принимая на руки Адель, её лицо уже стало непроницаемой маской. Ветер шелестел опавшей листвой платанов, золотом клёнов, и холодный воздух, густой и неподвижный, пах этой предсмертной влажностью осени. Вдали виднелось нежное золотистое сияние. — Что это, фея-крёстная? — Пойдём, покажу, — ответила Хюмашах с нежной улыбкой. Они пошли по дорожке, и гравий сухо хрустел под их ногами, нарушая торжественную тишину Топкапы. — «И ни одного цветка, ни одной розы…» — думала Хюмашах, оглядываясь по сторонам. — «Осень. А как было бы чудесно найти здесь, как в Гюльхане, хоть одну запоздалую розу, увидеть её! И показать её, её красоту Адель». Мы пришли, милая… В глубине сада, в одном из его укромных уголков замер мраморный фонтан «Сельсебиль». И по вечерам он превращался в нечто волшебное. Перед ними выросла высокая мраморная стена, сплошь покрытая тончайшей резьбой. На самой её вершине гордо расправил каменный хвост павлин, но вода не била в небо торжественным фонтаном — она тихими каскадами стекала вниз по двенадцати чашам, похожим на раскрытые лилии. Вода, подсвеченная спрятанными в нишах масляными лампами, перетекала из одного мраморного лепестка в другой, и казалось, что по камню струится не вода, а расплавленное солнце. И в сгущающихся индиговых сумерках представлялось, что павлин плачет золотыми слезами. Это сияющее видение было так прекрасно и так печально, что Адель подумала: сам камень оплакивает уходящий день, превращая печаль в драгоценный свет. Она наклонилась и зачерпнула из чаши пригоршню прозрачной воды, в ладони она была самой обычной, а проливаясь сквозь пальцы, падая обратно в фонтан, снова вспыхивала и искрилась солнечным светом. Хюмашах мягко улыбнулась, смотря на девочку. В сиянии фонтана Адель сама казалась окруженной ореолом, и её лицо будто сияло изнутри красотой её мудрой души. — А у вас на плече такая же лилия, — тихо сказала Адель, улыбаясь. — Эта брошь — подарок моих любимых сестрёнок, — ответила Хюмашах, приближаясь. — Они вас очень любят. — Да, милая, да… — Теплый, сладкий аромат укутал её, словно создавая невидимый кокон вокруг них. Хюмашах вздохнула, закрывая глаза: в воду фонтана добавили розовое масло и мускус. Аромат «Рая». «А матушка сейчас дышит? Открыла ли она глаза? Или…» — Хюмашах резко встряхнула головой, прижимая руку к губам, сдерживая готовый сорваться с них всхлип. Горло сдавило спазмом. Едва сдерживая слёзы, она медленно опустилась на широкий мраморный край фонтана. Эти черные мысли, как вороны, постоянно кружили в её голове, не давая покоя. Её тянуло вернуться к карете с такой силой, что это причиняло почти физическую боль. И она так была уже истощена этим страхом… Этим бесконечным ожиданием удара… И своей беспомощностью хоть что-то сделать… «Мама… Мамочка». — Вам нехорошо, госпожа? — тихо спросила Адель, сделав шаг к ней. — Нет, милая… Но не трогай меня сейчас, пожалуйста, — её голос прозвучал глухо и надтреснуто. Она обхватила себя руками за плечи, стараясь унять нахлынувшую дрожь. — Я просто… Мне нужна матушка. Без неё я становлюсь такой слабой. И сейчас она здесь, слава Аллаху, но… Не рядом со мной… — выдохнула Хюмашах. — Я не могу сказать ей… Она не слышит меня… — Голос Хюмашах дрогнул. — Госпожа, вам, конечно, — добро пожаловать, — раздался вдруг позади холодный голос. — Но хотелось бы всё-таки узнать, кто такая эта девочка рядом с вами и что она здесь делает, во дворце Повелителя мира? Незнакомец ещё что-то говорил, а Адель только видела, как её фея вздрогнула, чувствуя себя застигнутой врасплох внезапным вторжением в её доме, но это длилось лишь мгновение. Хюмашах резко выпрямилась. Слёзы высохли. Госпожа развернула плечи, вскинула голову и шагнула вперёд, закрывая её собой. — Эта девочка со мной. Она — моя гостья. — Раздался ровный бесстрастный голос. — Немедленно оставьте нас, ага! Адель, быстро поднявшаяся и обернувшаяся у фонтана, сейчас испуганно замерла, вцепившись в плащ Хюмашах, глядя, как она и незнакомец, светловолосый, плечистый, с приятными, но холодными чертами лица, замерли друг напротив друга. — Прошу прощения, госпожа. Но вы нарушаете правила. А даже вам это непозволительно. Посторонние не могут находиться в этом дворце. — Простите, это я виновата! — внезапно проговорила Адель, делая шаг вперёд, но замерла, сталкиваясь со взглядом Хюмашах. — Оставайся за мной, Адель, — она вернулась к охраннику, и их взгляды скрестились. — В этом дворце ты говоришь мне о правилах? Ты забываешься, ага. Это мой дворец! Моей Династии! Я — дочь султана Мурада и Валиде Сафие Султан! Я могу приглашать в эти стены, кого я пожелаю! Никто не смеет мне здесь указывать и что-либо запрещать! Но вместо того, чтобы склонить голову, молодой охранник только усмехнулся, продолжая с абсолютной наглостью смотреть Хюмашах в глаза. — Ваше время прошло, госпожа. Говорят, ваша Валиде уже глаза открыть не в силах, а не то что приказывать. Золотой век Сафие Султан закончился. Теперь она — лишь тень, доживающая свои дни в пыли Старого дворца, а вместе с ней в могилу уходит и ваша власть. Правила изменились. Их диктуют другие люди. Теперь здесь важна сила, а не старые сказки о величии! — Не смей так говорить о ней! — Звук пощёчины, короткий, резкий, обжёг тишину сада. Ладонь горела, на бледной щеке охранника мгновенно расплылось багровое пятно. Но он не упал. И не отступил. Лишь медленно повернул голову обратно, и в его глазах вспыхнула опасная, холодная ярость. Он сделал шаг вперёд, нависая над Хюмашах. — Зря вы это, госпожа… Зря. Я по-хорошему просил увести эту девочку. — Его пальцы — грубые, сильные — мёртвой хваткой сомкнулись на её тонком запястье. Он сжал руку так сильно, что кости едва не хрустнули. — Не смей трогать меня! — процедила сквозь зубы Хюмашах. — Без своей матушки вы здесь — никто, госпожа. — И он резко отпустил её, толкая, продолжая наступать, наслаждаясь своей властью. Хюмашах попятилась, загораживая собой испуганную Адель. Сердце колотилось в горле. Она снова была одна. Снова в Египте. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, а слёзы бессилия подступают к глазам. Замах. Внутри неё всё сжалось, но она не подняла руку, не заслонилась, продолжая укрывать маленькую девочку собой. Хюмашах закрыла глаза в ожидании удара… Но его не последовало. Хюмашах почувствовала, как знакомая рука мягко легла ей на плечо. Она открыла глаза. — Матушка… — выдохнула Хюмашах, и её голос сорвался. — «Она же… Я…» Уверенным и властным жестом Валиде, живая, сильная, взяла её за руку и, сделав шаг вперёд, встала перед ней, отводя себе за спину, защищая её от угрозы и опасности. Ага застыл, его поднятая рука замерла в воздухе, словно поражённая невидимой силой. А Хюмашах смотрела на Сафие, не веря собственным глазам. Матушка сжимала запястье занесённой над ней руки так, что наглец застонал и рухнул на колени. — Ты посмел угрожать Нашей дочери?! И маленькой девочке, которая находится под Нашим покровительством! Голос матушки был тихим, но Хюмашах почувствовала, как у неё по спине побежали мурашки от него. Наверное, ещё никогда она не видела Валиде в такой, нет, не огненной, а ледяной ярости. И в этот миг она словно очнулась. — Матушка, нет, не надо, я сама… Он ударит вас, прошу, не надо… Я потеряю вас… — шептала Хюмашах. Дрожа, заключая мать в объятия, она пыталась снова выйти вперёд и завести Сафие за себя. Но она лишь сильнее сжала её ладонь, а затем, обернувшись, нежно, долго поцеловала её в лоб. Её взгляд небесно-голубых глаз — глубокий, ясный, полный бесконечной любви… «Шш, моя прекрасная доченька, я здесь. Я жива. Я с тобой». И эта обволакивающая нежность словно обезоружила Хюмашах, слёзы брызнули из её глаз. И она отступила на полшага за спину матери, но всё ещё отказываясь выпускать её из объятий. Сафие сделала шаг вперёд, буквально вырываясь из них. Взгляд стал холодным, не знающим сожалений и сомнений. Много лет перед ним трепетали и подчинялись все в империи. Ага побледнел. Высокая фигура Сафие в огне факелов казалась ему высеченной из тьмы. — Валиде Султан… — выдохнул он. — Значит, Наше время закончилось? Так скажи Нам это в глаза, Мы слушаем, но никогда не трогай Нашу дочь! В этот момент из темноты выбежал старый офицер стражи. Увидев Сафие, он замер, а затем склонился в глубочайшем поклоне. — Валиде Султан! Простите этого безумца! Он молод и глуп… — Глупость лечится фалакой, а неуважение и угроза Нашей дочери — только смертью, — холодно отчеканила Сафие. — Валиде Султан, простите, — ага упал на землю, касаясь края плаща Сафие, но она резко вырвала его из его рук. — Госпожа, — он поднял глаза на Хюмашах. — Простите меня, я раскаиваюсь.. — Матушка… — Раздался тихий её голос. — Не надо… Я не хочу крови. Сафие медленно обернулась к ней. И её грозный вид на мгновение смягчился. — Убери этого наглеца с Наших глаз, — холодно бросила Сафие старшему аге, указывая на дрожащего у её ног бостанжи. — Брось его в темницу. Двадцать ударов плетью. И пусть султан Осман дальше решает его судьбу, когда вернётся. — Будет исполнено, Валиде Сафие Султан! — старый воин схватил молодого за шиворот и буквально поволок прочь. Тишина снова вернулась в сад, прерываемая лишь журчанием фонтана. Поднявшись с него, Хюмашах медленно, словно во сне, не видя ничего вокруг, сделала шаг к Сафие, потом ещё один и ещё. Подойдя вплотную, она притянула Валиде к себе, обнимая, прижимаясь щекой к её щеке. — Матушка… — трепетно выдохнула она и нежно, одновременно долго коснулась губами виска Сафие. — «Спросить, спросить, как мама себя чувствует? Ей действительно стало легче?» — требовал внутренний голос. Но у неё не было сил ни на что, даже говорить. Только обнять и не отпускать. Обнять и не отпускать. Эти объятия мамы были единственной реальностью в этом мире. — Не бойся, моя прекрасная доченька, — прошептала Сафие, чувствуя, как дочь дрожит. — Нам нужен был отдых, но у Нас есть ещё силы. Мы здесь. С тобой. Закрывая глаза, Хюмашах опустила голову ей на плечо. — Хасан… — вдруг раздался едва слышный, надтреснутый шёпот. — Ребёнок… Девочка. — Слова соскользнули с губ прежде, чем она успела их остановить, но уже в следующее мгновение, чувствуя ужас, Хюмашах, подняла глаза на Валиде. Она слышала? Хюмашах судорожно сглотнула, и ей казалось, что воздух вокруг стал ледяным. — Нет, нет, нет! Не смейте думать об этом. Я запрещаю вам! — Порывисто взяв руки матери в свои, она отчаянно покрывала их поцелуями. — Этого прошлого больше нет. Его давно нет между нами, матушка! Сгорело, обратилось в пепел! Я… — Хюмашах указала сама на себя. — Я, матушка, запрещаю вам его вспоминать! Сафие хотела что-то сказать, её губы дрогнули, но Хюмашах не дала ей заговорить, мысленно вспоминая свои собственные слова: «Обида, гнев, раны прошлого…» — Ничего нет, матушка, ничего нет. У меня никогда никакой ненависти к вам не было. Я обняла вас, помните? Я простила вас, мама. Наша ссора и то, что было в прошлом, — осталось там, в прошлом, всё смыто временем. Оно давно не стоит между нами, — Хюмашах прижала руку матери к своему сердцу, которое билось как сумасшедшее. — Есть только «мы», матушка. Здесь и сейчас. Я вас люблю. Вы слышите? Сафие смотрела на неё долгим, пронзительным взглядом, а затем отвела его. — Матушка… Посмотрите на меня, — сказала Хюмашах, раскрыв руки, показывая, что она полностью открыта и уязвима, — ну что мне сделать, чтобы вы забыли это и никогда больше не вспоминали? Я ведь прошу вас об этом… — и её голос действительно умолял, пока по щекам текли слёзы. — Я не хочу, мама… Я не хочу потерять вас… То, что вы сейчас стоите передо мной, это чудо… — Хюмашах сглотнула, судорожно дыша. — Если… Если этот… Египет, темница, и что вы вспоминаете её и вспоминаете, переживаете, отберёт вас опять и сейчас у меня навсегда… Я… Мама… — Хюмашах уткнулась в плечо матери, заключая её в объятия. Сафие крепко прижала дочь к груди и ласково и успокаивающе погладила её по спине. — Тише, моя прекрасная и любящая Нас доченька… Всё в прошлом. В прошлом… — Голос Сафие был глубоким и ровным. — Больше никогда, никогда, матушка! — Прошептала Хюмашах и отстранилась, смотря матери в глаза. Сафие взяла лицо Хюмашах в ладони и нежно-нежно поцеловала её в лоб, успокаивая и словно смывая своим поцелуем все её страхи, усталость и слёзы. — Никогда, моё сокровище, никогда. И в этот миг, когда их лица были совсем рядом, Хюмашах видела то, что было скрыто от чужих глаз. В глубине маминых глаз промелькнула тень такой запредельной усталости, что она снова чувствовала, как у неё сжалось сердце. Она сжала руку Валиде сильнее. Тем временем Адель, стоящая в нескольких шагах позади, боялась даже вздохнуть. Её сказка перестала быть просто сказкой и доброй историей с волшебством, а стала… Девочка нахмурилась. Истинной. Как говорил дедушка, что в хорошей и глубокой сказке всегда есть свет, всегда есть тьма, а ещё обязательно урок. Что же она усвоит за сегодняшний день? В её сердце навсегда останется тепло, а ещё это мгновение: королева и принцесса… Нет. Мама и дочь, что обнимали сейчас друг друга в свете факелов. Они есть друг у друга, как у неё есть дедушка, тётя Айше, братики и даже мама, приходящая во снах. И ничего неважно, кроме этой магии и волшебства любви, главное — в неё верить и самим оберегать. Дедушка так и говорит всегда. Хюмашах, всё ещё не выпуская руки Сафие, обернулась, и её глаза, влажные от слёз, встретились с детским взглядом. — Ой, милая, прости… Иди ко мне, — тихо позвала Хюмашах, протягивая свободную руку. И Адель, приобняв её, подняла взгляд на Сафие, смотря на неё со всей детской искренностью полными восторга глазами. Королева мягко ей улыбнулась, вызвав ещё больший восторг. — Ты вела себя очень смело, маленькая госпожа. — Правда? Я похожа в этом платье на госпожу? — Адель посмотрела на Хюмашах. — Оно, безусловно, преобразило твою внешность. И Розария совершила своё волшебство. Но не оно делает тебя красивой, как и госпожой, — взгляд Сафие с гордостью посмотрела на Хюмашах, а затем снова на девочку, — а твоё сердце, маленькая принцесса. И ты делаешь это платье великолепным. Адель вспыхнула. Её щеки залил яркий румянец. — Матушка, — нежно сказала Хюмашах, — вам нужно сесть, пойдёмте. Адель, оставайся рядом. — Посадив Валиде на фонтан, Хюмашах опустилась перед ней на колени, снова трепетно целуя её в висок. — Подожди меня, матушка, я сейчас вернусь. Адель, — она поднялась, и девочка робко сжала её руку. Печаль коснулась её детского сердца, пока они возвращались к воротам дворца, сказка, похоже, заканчивалась, как и этот день, и в то же мгновение она улыбнулась, но ведь он был. И сегодня весь вечер она была маленькой принцессой, Золушкой… И да, пришло время возвращаться с бала. Они остановились, и Хюмашах, опустившись на колено, мягко развернула Адель к себе за плечи. — Послушай меня, милая, — голос Хюмашах был полон нежности. — Мои аги отвезут тебя домой и проводят до него. Дедушка Исмаил уже ждёт тебя и твои подарки тоже. Адель понимающе посмотрела на Хюмашах. И всё же в глазах промелькнула тень грусти — она не хотела отпускать руку своей феи и доброй волшебнице. — Вы не поедете со мной? Хюмашах на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как сердце сжимается. — Милая моя, мне бы искренне хотелось увидеть лица твоего дедушки и тёти Айше, когда ты выйдешь из кареты, и они впервые увидят тебя в этом платье, с новой причёской, — и Хюмашах сквозь выступившие слёзы улыбнулась, с нежностью поправляя локон на лице девочки. — Но я не могу, Адель, — прошептала она. — Помнишь, я говорила, что меня ждут сестрёнки. И матушка… — Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. Адель бросила взгляд в сторону, представляя, как у фонтана осталась сидеть королева, и снова посмотрела на Хюмашах. — Я не знаю, где она нашла силы сделать то, что она сделала… В детском, но уже таком мудром взгляде появилось глубокое понимание, и Адель мягко улыбнулась, приобнимая снова Хюмашах. — Королева вас очень любит. — Да, милая, — Хюмашах улыбнулась. — Я тоже её очень люблю. Отстраняясь, Адель серьёзно кивнула. — Вы — её прекрасная доченька, вы — её сокровище. — И я знаю, что матушка очень устала. Я и так потребовала у неё за этот день больше возможного. Сейчас мне нужно быть с ней. Ей нужна моя рука, и я не могу оставить её ни на миг. — Вы должны быть с ней. По-прежнему с улыбкой Хюмашах нежно дотронулась до щёчек Адель. — Даже не так, маленький ангел, я всем сердцем хочу быть с ней. Как в прошлом, настоящем и будущем я хочу быть с ней. — Я понимаю, — ответила Адель, с широкой улыбкой снова обнимая Хюмашах. — Вы расстроены? — Знаешь, милая, в моём доме на самом деле много боли и зла… И так было всегда, в прошлом я только как-то его не замечала. Играла с сестрёнками в этом саду… — сквозь слёзы Хюмашах улыбнулась, вспоминая. — У вас есть мама, — тихо сказала Адель. Хюмашах, смотря на малышку, смахнула слёзы. — Да, милая, ты так права. Матушка — мой щит. Сестрёнки прятались от меня, а я их искала, находила, обнимала и была в восторге от этого места так же, как ты. Я хотела, чтобы ты увидела и испытала это. Прости, что моя реальность… — Хюмашах выдохнула. — Оказалась сильнее чуда и сказки. — Не надо, госпожа, — и Адель снова улыбнулась. — Так сказка окончательно ожила. На добрую волшебницу напал злой дракон, и сильная королева его прогнала и её защитила, как и маленькую принцессу. И тьма рассеялась. Хюмашах порывисто обняла её, крепко прижав к себе. А затем достала мешочек. — Передай это дедушке. Он знает, что это от чистого сердца. И если тебе что-то очень понадобится, ты всегда сможешь найти меня или позвать. Ещё раз крепко обняв и поцеловав её, она помогла Адель забраться в карету. — Пока, маленький ангел, согревший мне сердце. — До свидания, госпожа. Я не хочу говорить «прощайте», ибо сказка, чудо, я ведь стала и ощутила себя маленькой принцессой в этот вечер, и свет, что вы мне подарили, останутся со мной, в моём сердце навсегда. Хюмашах подняла взгляд на агу. — Ты отвечаешь за неё. Обязательно проводи её до дома. Тот склонил голову. — Не волнуйтесь, госпожа. Вернувшись к Адель, Хюмашах нежно провела рукой по её щеке и закрыла дверцу. Карета мягко тронулась, всё больше удаляясь из дворца. Она постояла ещё некоторое время, смотря ей вслед, и направилась обратно. Её ждала матушка… Она возвращалась быстрым шагом, но чем ближе подходила к фонтану, тем сильнее замедлялся её шаг. Сафие сидела на его краю, прислонившись виском к мраморной стене. Её глаза были закрыты, и бледное лицо почти сливалось с белым камнем. Руки бессильно лежали на коленях. В этой неподвижности было то самое страшное, что заставляло сердце Хюмашах сжиматься в невидимых тисках. Снова ускорив шаг, она опустилась на колени у ног матери, бережно беря её холодные руки в свои. — Матушка... — она коснулась губами родных ладоней. — Матушка, посмотрите на меня… Мамочка. Я отправила Адель домой, — продолжала говорить Хюмашах, стараясь себя успокоить. Веки Сафие дрогнули. И, видя это, дочь сразу расцвела улыбкой облегчения. — Мы здесь, моё сокровище, здесь. — Она медленно открыла глаза. И её взгляд сразу упал на запястье Хюмашах. Там, где грубые пальцы наглеца сжали его, уже выступили и отчётливо горели сине-багровые пятна. — Прости, что Мы опоздали и не пришли раньше… — Сафие протянула руку и кончиками пальцев коснулась этих следов. Улыбка Хюмашах исчезла, она сразу же попыталась спрятать руку, потянув рукав плаща вниз. — Ну что вы, матушка, — сказала она со всей нежностью, на которую только была способна. — Это всего лишь… Небольшие синяки, представьте, что я ударилась. Они заживут. Завтра я и не вспомню о них. — А раны на сердце, доченька, заживут? Хюмашах подняла взгляд, смотря матери в глаза. — Они давно зажили и хватит об этом. Вы обижаете меня сейчас. Я говорю и говорю, что всё хорошо, а вы мне не верите? Вы прекрасно знаете, видели своими глазами, как я прекрасно себя чувствовала и жила. Дальше можно сказать бесконечное количество слов, но суть одна — я сама во всём виновата, я не сделала то, что должна была… — Хюмашах скривилась от боли. — Матушка, мама, мамочка… Здесь и сейчас у нас есть наше настоящее. Это самое ценное и важное. Так давайте будем жить его, а не бродить по прошлому? А тем более… «Не станем заглядывать в будущее». — Сглотнув, Хюмашах сжала руки матери, прижав их к своему лицу, целуя. — Я стараюсь сейчас держаться, мама. А иначе я просто рухну и сойду с ума в этом кошмаре. Я знаю… Знаю, мамочка, вам тоже нелегко, я понимаю. Вы устали, вас мучают страшные боли, но вы боретесь для меня и ради меня, и я бесконечно это ценю. Так давайте будем просто жить? Сафие молчала, всматриваясь в лицо дочери, а затем, снова прикрывая глаза, кивнула. — Люблю вас, — прошептала Хюмашах, прижимая руку матери к своим губам. И она мягко-грустно улыбнулась. — За все эти дни я люблю вас даже больше, чем раньше, если это вообще возможно. Куда вы хотите поехать? — Хюмашах бережно поправила мех на плечах матери, осматривая её. — Вы так устали… Вернёмся в Старый дворец? Там ваши лекарства, покои. Вам нужно лечь и отдыхать, матушка. А к сестрёнкам пошлём агу. Они быстро приедут к нам. — Нам не нужны уже эти лекарства, — проговорила Сафие сквозь сон, заставляя дочь насторожиться, а затем резко открыла глаза, вздрогнув. Хюмашах сжала её руку, поднимаясь, но оставаясь глазами на уровне глаз матери. — Тише, матушка, тише. Я здесь, рядом, всё хорошо. — Нет… — Что нет, матушка? — Мы не хотим во дворец боли и скорби, Хюмашах. Мы не хотим умереть там. Ощутив, как её сердце сжалось, Хюмашах сглотнула ком в горле и резко выпрямилась. — Что вы такое говорите?! — Хюмашах… — Опять, матушка… Опять?! Вы хотите мне так помочь, как советуют все эти лекари, Эмир эфенди?! Не нужна мне эта помощь! Я уже говорила вам, не надо со мной говорить о своей смерти! Вы возьмёте мою руку и будете рядом! Я запрещаю вам говорить и думать о смерти! — сглотнув, Хюмашах посмотрела по сторонам, восстанавливая дыхание. — Зачем вы это делаете? Зачем, мама?! Вы хотите уйти прямо здесь и сейчас на моих руках?! Чтобы я и в этом была виновата, что не справилась с собой и накричала на вас? — её голос дрогнул. Она закрыла глаза, выдохнув. — Я всем сердцем стараюсь для вас... Я не хочу кричать на вас. Я люблю вас... — выдохнув, Хюмашах села рядом, обняла Сафие и поцеловала её в висок. — Простите, я сорвалась. Мамочка... — Хюмашах с болью и самыми искренними сожалениями смотрела на Валиде. — Я знаю, что вы хотите как лучше, но не надо. Не со мной, не трогайте эту часть моего сердца, даже если оно полностью в ваших руках. Сафие медленно подняла руку и коснулась волос дочери, мягко поглаживая их, как делала много лет назад в колыбели. Поймав её, Хюмашах поцеловала ладонь и прижала её к своей щеке, как всегда любила. — Ладно, матушка, вы устали за сегодня, я понимаю. Вы победите эту болезнь, мама! — приблизившись, Хюмашах снова изо всех сил прижала Сафие к себе и поцеловала. — Вы поправитесь! — она посмотрела в сторону ворот. — Если не Старый дворец… Но до холмов, где сейчас сестрёнки, далеко… — снова взгляд на маму, которую продолжала сжимать в объятиях. Если матушка не выдержит этой дороги? И её последние силы иссякнут? В Топкапы она тоже сейчас не захочет и не останется здесь. Тогда… — Мой дворец? — её голос дрогнул. — Он здесь, недалеко от Топкапы. Мы доедем за четверть часа. Вы знаете, покои для вас всегда там были готовы. — Хюмашах улыбнулась. — Я предусмотрительна. А для сестрёнок и детей я прикажу Хиджан калфе всё подготовить. Пока они едут, уже всё будет готово. Сафие посмотрела на дочь долгим, проницательным взглядом. — Ты не хотела возвращаться в этот дворец... — тихо сказала она. — И сейчас не хочешь, Мы прекрасно об этом знаем. — Я не хотела туда одна, а теперь со мной будете вы. Это самое главное — вы, — твердо ответила Хюмашах, подавляя внутреннюю дрожь. — Я говорила, вы — мой дом. А дворец — это просто камни. Матушка, ну что вы в самом деле? — спросила она под внимательным взглядом Сафие. — Да, мне неприятно, но я справлюсь с этим и со своими чувствами. Правда, это не что-то серьёзное. Я не разваливаюсь от каждого ветерка, я — ваша дочь, в конце концов. Сафие едва заметно улыбнулась, продолжая смотреть на дочь долго и внимательно. В её голубых глазах отразилась бесконечная нежность, и она медленно покачала головой. — Нет. Фатьма и Михримах, наши внуки ждут Нас. Мы не поедем сейчас в твой дворец. — тихим голосом сказала Сафие, но с той властной ноткой, которая не допускала никаких возражений. Хюмашах как никто умела это чувствовать, но отступить… А если мама всё же не выдержит? Нет, она не могла согласиться на это без борьбы. — Но, матушка, вы так устали… А холмы далеко. Сафие мягко коснулась щеки дочери. — Мы выдержим, моё сокровище. Мы ещё живы и в силах. И Мы хотим увидеть, как Наш город, с которым столько связано, раскинется перед Нами с высоты. На холмах среди бескрайнего неба, рядом с твоими сёстрами, детьми, когда ты сожмёшь Нашу руку, Нам станет ещё лучше. Этот день должен закончиться красотой. А дворцы подождут, Хюмашах, подождут. — Матушка, — изо всех сил она прижала руку матери к своим губам. — Я никогда не отпущу вашу руку! И мы поедем на холмы, где нас ждут мои сестрёнки. Но… Посмотрите на меня, я должна вас просить, вы действительно этого хотите? Увидеть перед собой раскинувшийся Стамбул? Сафие кивнула, уверенно сжав руку Хюмашах. — Хорошо. Если вы этого хотите. Вы подарили мне этот день, тогда я рада подарить вам этот вид, — она улыбнулась. — А затем… — Затем, моё сокровище? — Мы всё же вернёмся в мой дворец. Послушайте меня, я справлюсь. А Старый дворец будет сейчас тяготить вас. В его атмосфере скорби вам будет душно. Это не то, что мне нужно. В своём дворце я позабочусь о вас, я создам для вас самую лучшую и тёплую атмосферу, какая только возможна. — Хюмашах снова улыбнулась. — Любую, какую вы только захотите. Сафие рассмеялась. — Вот видите, у меня уже получается. — Ну как с таким можно спорить, — и Сафие кивнула, поднимаясь. — Пойдёмте, матушка, наше путешествие продолжается, держите мою руку, обопритесь на меня…

***

С террасы открывался прекрасный вид на сумрачный пейзаж Эюпа, и Сафие стояла, опираясь на неё. Перед ней была панорама, от которой захватывало дух. Над вековой рощей, словно призрак из белого тумана, поднималась мечеть Эюпа. Валиде Султан смотрела на печальные холмы, усеянные мрамором надгробий — старое кладбище, настоящий безмолвный город, который не знал суеты. Справа — Золотой Рог искрился огнями каиков, похожих на светлячков. Стамбул, город, ставший ей родным, раскинулся перед ней и лежал как на её ладони в мозаике бесчисленных куполов и минаретов, а вдали, за холмами Перы, города христиан, угадывались очертания ещё нескольких высоких башен. Воздух здесь был словно другим — лёгким, чистым, морским и со следом истории легендарного города. А её легенда закончится здесь? Сафие глубоко вдохнула этот холодный воздух. И он будто лекарство облегчал её физическую боль. Она нахмурилась, возвращаясь в реальность, ощутив, как продолжающая её обнимать Хюмашах дрожит. — Моя прекрасная доченька, ты замёрзла? Хюмашах, погружённая в свои мысли — в ту обволакивающую тишину кареты, где слышался лишь стук копыт по брусчатке и тихий шум засыпающего города, — вздрогнула, только сейчас заметив бьющую её мелкую дрожь. Наверное, запоздалая реакция на пережитое в Топкапы и снова будто ожившее перед ней египетское прошлое. Она усилила объятия, оставляя поцелуй на щеке матери. — Всё хорошо, не волнуйтесь, — Хюмашах поморщилась и потянулась рукой к ноющей пояснице, разминая её, затем перенесла вес с одной ноги на другую. Физическая усталость к концу дня тоже давала о себе знать. — Это пройдёт… — Если ты замёрзла, то поедем во дворец? — Сейчас — всё хорошо, матушка, — прошептала Хюмашах, продолжая массировать спину. — Давайте постоим ещё немного. Здесь так красиво и тихо... — закончила она дрогнувшим голосом, возвращаясь к своим мыслям. Пока они ехали, шли сюда, она наблюдала за мамой и боялась, что дорога окончательно подкосит её силы, но матушка справилась. Её сила воли была невероятной. Она каждый раз поражалась ей. И сейчас, кажется, маме здесь действительно легче дышалось. Её боль отступила, значит, эта поездка стоила всего. И её усталости тоже. Чувствуя облегчение, Хюмашах закрыла глаза и оставила тихий поцелуй на плече матери. Во дворцовом саду, в карете и весь путь сюда она крепко и одновременно нежно сжимала её руку, ощущая, как их пальцы переплетаются. Здесь была её сила. Матушка, её сестрёнки и родные племянники, племянница были рядом. Хвала тебе, Аллах. А тем временем Айлин в окружении Мурада и Мехмеда обратилась к матери. — Матушка. — Да, моя доченька. — Я спросила у бабушки и тёти, где они были, и бабушка рассказала, что тётя хотела подарить сказку одной маленькой девочке, а она ей в этом помогла… — Айлин замолчала и нахмурилась, стараясь сформулировать вопрос и подобрать слова. И Михримах, наблюдая за этим, мягко улыбнулась. — Знаешь, доченька, когда я была маленькой девочкой, — она опустилась перед дочерью на колено, чтобы их глаза были на одном уровне, — и наблюдала с балкона в вакфе матушки, как множество людей внизу словно кружатся вокруг твоей тёти, я задалась тем же вопросом, а как же она? Моя любимая старшая сестра отдаёт и отдаёт им, они берут, а она… Но, во-первых, — и Михримах посмотрела на стоящих рядом сына и племянника, а затем на Фатьму, которая была в отдалении от них. Рядом с Хюмашах и мамой, но не вмешиваясь и не мешая им, — Хюмашах просто обожает это — отдавать и видеть на лицах других людей, как они расцветают улыбками и начинают светиться. Это как будто уже само по себе согревает её. И этого так много в сердце и душе вашей тёти, благодаря тому, что все мы её так любим, что нет, она никогда не расходует себя, не волнуйся, родная моя. А, во-вторых, знаешь, что мне сказала твоя мудрая тётя Фатьма — у этих людей, как и у этой девочки, есть и были только эти несколько часов и эти мгновения, а у тебя, у тебя Мехмед и у тебя Мурад, ваша тётя есть всегда. — И нежно дотронувшись до щёк Айлин, Михримах поцеловала дочь, видя, как она расцветает улыбкой. — И мы все должны это ценить, правда? — Да, матушка, — ответили синхронно и со всей серьёзностью Мехмед и Айлин. — Конечно, тётя. Я полностью согласен с братом и сестрёнкой. — Нам нужно обнять тётю, матушка? Михримах бросила взгляд на мать и сестру и вернулась к дочери. — Конечно и обязательно, доченька, это будет чудесно и замечательно, но не сейчас. Айлин обернулась вслед за Валиде и едва заметно кивнула. — Конечно, матушка, я понимаю. — Я и не сомневалась в твоей мудрости, родная, и что ты всё сделаешь правильно, когда время наступит… — И Михримах поднялась, оставляя дочь сиять улыбкой внутренней гордости.