Письма в Ирак

Зейн зарекается красть тогда: когда бегом домой, поднимая песчаную пыль, когда видит вскрытую коробку с трофеями на кровати, когда трогает оставленный подарок на кухне от отца. И когда слышит от соседки, что отца забрал капитан взвода. Зейн рефлекторно хочет повторить слова отца — они проиграли, всё закончилось — но только западающе дышит, сглатывает. А потом тишина. На три недели. Взвод атаковал команду противника, был совершён подрыв местности. Через день силы США оцепляют местность и больше никаких известий. Иногда у Зейна проскакивала мысль на краю сознания, что отец может не вернуться. Но это иногда. Он сидит у кровати, перечитывает бездумно строки из письма о поступлении в Хайгейтский университет Великобритании. Переворачивает, вгрызается взглядом в родную арабицу. “Я очень горжусь тобой, Зейн. Покажи там класс. С любовью, папа”. Мама ушла, потому что خائن. Отец уходит, потому что упаковочная шуршащая бумага на дебильной книге, потому что арабицой на просвет через английский официоз, потому что американцы не экономят пули и белый фосфор. Зейн представляет то улыбающееся лицо отца с фотографии в гостиной. С простреленной головой. Душит толстый ком в горле и сбивчивым шёпотом — вспоминает строки салят, мнёт в дрожащих пальцах бумагу, сгибается в беззвучном рыдании, бездумно бьётся лбом об пол, не помня правил. — ذابِـه، إِنْ كانَ مُحْـسِناً فَزِدْ في حَسَـناتِه، وَإِنْ كانَ مُسـيئاً فَتَـجاوَزْ عَنْـه. Зейн верит в науку, но когда бы она говорила, что отцы возвращаются с войн. Только сухой статистикой об обратном. На исходе второй недели дорогу их деревни заволакивает пылью, спокойную тишину — рокотом военных грузовиков, чванливо-звучным американским, раскатистым, победившим. Соседка сплёвывает, зашторивает окна, чтобы не видеть вражеских солдат. Зейн смотрит из окна кухни, не отводит чёрно-злых глаз, пробует вдробить в память их лица, как трактаты историков. Один из шумной компании солдат отделяется, шаркает сапогами по пыли, поправляет кепку, натягивая на лоб. Мнёт, выругиваясь, в пальцах клочок бумаги и шагает в их двор. Отец говорил Зейну давно, ещё в детстве, когда ушла мать, что война — она больше внутри человека. Когда неспокойно внутри, разум не даёт подавить сражение, оно выхлёстывает наружу настоящей войной и жаждой чужой крови. Но если познать мир внутри, то осядет буря рядом, сможешь увидеть настоящий ход вещей. Но это было до того, как отец сам взял винтовку в руки. И до того, как американский солдат идёт к двери их дома, как к себе домой. Зейн распахивает двери на опережение стука, врастает в порог худой фигурой всклоченного подростка с остекленелыми глазами. — Ох, блядь, напугал… — отшатывается в рефлексе солдат, обнажает идеально ровные белые зубы в улыбке. — Это… Надо полагать, ты Зейн?.. Зейн Осман?.. — اخرج الغازي. Солдат переваривает секунду. Вздрагивает краем губ в нервной улыбке, посмеивается. — Прости, парень, я не говорю на вашем. Давай по-английски. — كيف تجرؤ ان ترشدني في بيتي?! Солдат прищуривается, поднимает подбородок, прицениваясь. Цокает языком — каждый его звук нарочито громкий, раздражающий — обводит взглядом опустелый двор из-под козырька, покачивает неброско загорелыми локтями с росписью татуировок. — Я от Салима. Собирай шмотки, парень, докинем тебя до МВД чаелюбов за визой. Зейн меняется в лице, открыто подаётся вперёд: — От отца?.. Солдат ухмыляется, возвращает по-хорошему смеющийся взгляд: — Смотри-ка, заговорил. Все бы так! Солдат представляется Джейсоном Колчеком. У Джейсона кепка с «Remember 9/11», развязно-свободный говор, уверенная развалистая походка и по-странному тёплый прищур тёмных глаз для американца. Он говорит только по делу, не тратит время на эмоциональные объяснения, доказательства, а бегло суёт Зейну письмо знакомой арабицей, и, пока тот жадно читает, ходит по гостиной, смотрит на фотку уже без стекла в рамке, заглядывает в кухню, ищет опознавательные метки чужой жизни. На вал вопросов, который обрушивается после прочтения письма, он с уродливым акцентом говорит “садик”, нервно-неловко облизывает языком ровный ряд зубов. Зейн не верит, с сомнением опускает глаза на письмо. Тогда он впервые спрашивает ещё не слишком понятного Джейсона Колчека, откуда он знает его отца и почему делает это для него. Для… врага. Джейсон по-военному простреливает взглядом за занавеску, отводит её двумя пальцами, смотрит на своих, свободно идущих рядом с грохочущими грузовиками, и говорит, что это долгая история. Повторяет ещё раз своё ужасное “садик”, говорит, что у него и так могут быть проблемы, поторапливает. На все попытки Зейна затребовать увидеть отца живым и здоровым, повторяет командирским “увидишь, увидишь, шустрее давай, время поджимает”. Зейн уезжает в одном из американских военных грузовиков с тощей сумкой наперевес, ни с кем не попрощавшись. Покачивается на кочках дороги до Баакубы в кузове среди гогочущих американцев, поглядывает искоса на молчащего Джейсона в самом углу. Джейсон натягивает козырёк по нос и делает вид, что спит, но Зейн видит, как он всю дорогу не мигая смотрит в одну точку. В Баакубе он валко сваливается вслед за другими из кузова, его за плечо выдёргивает Джейсон из толпы, и они садятся уже в закрытый внедорожник. Едут до Багдада в молчании. Перед министерством внутренних дел Великобритании Зейн оборачивается на хлопнувшего дверью Колчека, в зыбком непонимании происходящего слушает его чёткие указания: идти в строго указанный кабинет, там сразу дадут визу на его имя, потом в другой кабинет, потом к тётке на ночёвку и следующим же рейсом из Багдада в Лондон. — Кто вы? — задаёт Зейн правильный и неправильный одновременно вопрос, и Джейсон кривит губы. — Лейтенант разведки, — совершенно безликий чин за коротким выдохом. — Иди, парень, тебя ждут. Салим… Твой отец тебе позвонит, окей? Херни в голове не накручивай. Я “садик”, “садик”. Вбивает глупое слово как прикладом в затылок. Зейн путается в мыслях, языках, событиях и проговаривает уже напоследок: — وعد والدك بالبقاء على قيد الحياة... Джейсон оглядывает его сосредоточенно-тяжело. И будто понимает по одной интонации: — Я за Салима головой ручаюсь, парень. Semper fi. “Садик”, “9/11”, “Semper fi” — Джейсон Колчек создан из каких-то обрывков образов, случайных фактов, нелепых стереотипов. Едва он исчезает, Зейн забывает его лицо, хотя пробовал вдробить себе в память. Он потерянно и как-то виновато таскается с хлопающей сумкой на плече, получает визу, едет на автобусе по памяти до дома своей тётки. Та встречает его удивлённо и встревоженно, долго вполголоса причитает на кухне, потом глухо плачет у себя в спальне, чтобы Зейн не слышал. Но Зейн слышит. Ночью раздаётся звонок. Зейн подскакивает с дивана, наваливается всем телом на стену с телефоном, хватается за трубку, как за последнюю соломинку. — Зейн?.. Ты в порядке? Ты нормально доехал, ел?.. Голос отца — кажется, что он прорывается с того света — взволнованный, тёплый, родной. Зейн всегда думал, что он умный: отличник по точным наукам, лучше отца знает английский, разбирается в истории. Перед ним открыты все дороги, он с лёгкостью покоряет вершины, жизнь ему позволяет всё, если не больше. Но он сморщивает лицо до красноты, сжимает вспотевшей ладонью трубку и бестолково бормочет на родном: — Прости, пап… Я больше не буду воровать, прости… Будто если сейчас покается, то всё можно будет исправить. Можно будет отмотать на три недели назад, можно будет встретить день рождения дома с отцом, которого не заберёт война и его взвод. Можно будет вернуть. Как украденные медали владельцам, как потерянные минуты. Но тесный коридор квартиры тётки по-прежнему укрыт темнотой, в ладони влажная от пота трубка, а на том конце провода Салим выдыхает. — Знаю, Зейн, знаю. Успокойся, всё хорошо. Тогда Зейн зарекается на всю жизнь красть. И тогда же понимает — его отец попал в плен к американцам. Только спустя время он поймёт, что его отец был странным военнопленным, будто скрученный наскоро для галочки в чужих протоколах: к его сыну приезжает американский солдат, передаёт подробно написанное письмо, лично доставляет до министерства Великобритании в Багдаде, ему самому позволяют позвонить и поговорить. Зейн нервно слушает отзвуки голоса отца, угукает в трубку на расспросы. — Какая группа тебя подвозила?.. Всё было в порядке?.. Зейн наспех крутит в своей памяти уже забытое лицо того солдата, его имя, его звание… — Девять-одиннадцать, — первое, что вспоминает. — Девять-оди… О, Джейсон. Да, это Джейсон. Хорошо, что он взялся, я боялся, что… Всё хорошо, Зейн, он хороший человек, — Салим сглатывает на короткое мгновение, — он друг. “Садик”. При произношении ключевого слова Джейсон Колчек восстаёт из глубин памяти: в кепке, с забитой татуировкой рукой, с долгим взглядом из-под козырька в стену грузовика, с нервной улыбкой белыми зубами. Зейн цепляет его образ, укрепляет в себе. Если так говорит отец, он точно верит. — Что с тобой будет?.. — сбивчиво тараторит Зейн. — Они тебя освободят?.. Они… Они тебя пытают?.. Откуда виза?.. Салим обрубает большинство вопросов тяжёлым выдохом. — Всё сложно, Зейн, — секунду думает, подбирает правильные слова, но слышит, как сын снова открывает рот, и находит уверенность быстрее: — Со мной всё в порядке, меня не пытают. Но мне нужно некоторое время пробыть здесь и… Зейн, я не смогу сейчас приехать, прости меня. Я так хочу тебя увидеть, но… Всё будет хорошо, обещаю тебе. Скоро всё точно закончится, но до этого — до этого, пожалуйста — лучше тебе уехать. Обо мне не беспокойся, я напишу тебе сразу же, как смогу. Улетай, хорошо?.. Если не получится, то позвони по номеру, который сейчас скажу. Есть куда записать?.. Запиши на всякий случай. Зейн торопливо отлипает головой от стены, дёргано оглядывает коридор. Видит, как проснувшаяся тётка в конце выглядывает из-за дверей, сплёскивает руками и убегает подать бумагу с карандашом. Она подоспевает, Зейн угукает, перехватывает во влажных пальцах карандаш. — Записал?.. Хорошо. Если не получится улететь, то позвони по нему, позови Джейсона Колчека. Если его не будет, то говори с Рейчел Кинг. Запиши, не забудь! Джей-сон Кол-чек. Да, вот так, хорошо, Зейн. Они мои друзья, они помогут. Зейн записывает рядом с номером имена американских солдат. Повторяет для себя одними губами. Отец следом начинает говорить про деньги, про своё жалование, накопления, про то, что у тёти есть доступ к его счёту, чтобы они сняли деньги завтра же и Зейн мог бы перевести их в Лондоне в фунты. Запинается, начинает говорить про курс, но резко прерывается: — Мне пора, Зейн. Я тебя люблю. Я напишу тебе сразу же, как смогу. Обещаю. — Пап!.. Гудки. Зейн хочет сказать, что тоже его любит. Повторить, что он больше не будет воровать, что он обязательно станет лучшим на потоке, чтобы не потратить лишнего динара из его накоплений. Но трубка молчит. Молчит тётя в углу коридора, сжимающая нервно край ночнушки. Зейн держит трубку ещё минуту в руке, осознаёт, кто он, где находится и что происходит. А затем, подавив дрожь в ладони, — вешает трубку на телефон. Утром он улетает первым рейсом в Лондон. После пыльных самумов Ирака спустя долгое моргание у иллюминатора его встречает промозглый влажный воздух, холодный ветер и вытянутые бледные лица иностранцев. Зейн передвигается, говорит, изучает путанную линию метрополитена как оглушённый — по инерции. Он пробует проснуться от этого плохого сна в кабинете приёмной комиссии Хайгейтского университета, пробует проморгаться и понять обстановку в выделенной комнате в общежитии, пробует осознанно прочесть брошюру на английском про помощь беженцам и не понимает слово “беженец” десять раз. А потом, выстояв очередь в отделении банка, назвав нужные реквизиты, сумму для обмена валютой, замороженно поднимает голову на телевизор с новостями в приёмной. “Позавчера 22 июля в перестрелке с солдатами в Мосуле погибли сыновья Саддама Хусейна — Удей и Кусей”. Зейн понимает — война не кончилась. Он беженец из Ирака, прикрытый цивилизованным поступлением в университет. Но его отец — военнопленный США. Его деньги — жалкие гроши на первое время. Кажется, ещё вчера он верил — что весь мир открыл перед ним все дороги, ему позволено всё, даже брать чужое, а сейчас — мир сжимается до одной точки с военными на экране. Зейн дёргается, когда под стеклом в ящике ему придвигают купюры, и не слышит вопроса. Влага заполняет сухие глаза. Он плачет.

***

В декабре 2003 по всем новостным каналам накатывает штормом — был арестован Саддам Хусейн. К тому моменту Зейн переживает первичный шок. С натяжкой пробует жить дальше, следить за движениями рук в настоящем, не обращаясь в недалёкое прошлое: раскладывает немногочисленные вещи по полкам, сидит в бедно-минималистичной обстановке, крутит ладони на коленях, затем — книги. Начинается семестр, порастает окающим британским — не американским — и Зейн перестаёт понимать язык, на который ставил при поступлении. Он выбирает всегда дальние места в аудитории, не фильтрует разговоры молодых ребят с потока, пробует сконцентрироваться на лекциях, но эхо голосов профессоров разбивается внутри о каменную стену непонимания. Иногда Зейн повторяет для себя записи. Читает вслух. Призрачно-знакомые слова, фразы, смысловые конструкции — они дробятся на череду бессвязных звуков, по-совиному ухают внутри неестественным, со скрежетом поддаются осмыслению. Это не язык, это просто звуки, пустые междометия. Затем на одной из лекций самого громкого парня потока о чём-то спрашивают, тот отвечает какой-то непонятной шуткой, и лектор иронично напоминает, что юмор — хороший ответ, но не тогда, когда хочешь идти дальше в науку. Сжавшийся и похудевший от стресса и очевидной бедности Зейн скручивается на задах аудитории — он помнит, каковы условия его нахождения здесь. Он должен хорошо учиться. Должен сдавать всё без запинки, без панического арабского акцента, прорезавшегося от эмоций. Он должен считать динары на счету и не знать, что делать с теми купюрами, на которых до сих пор изображён портрет Хусейна. Нужно найти работу, чтобы не трогать отцовские деньги. Нужно зазубривать по десять раз лекции, которые, словно вода, льются через его мозг, не оставляя в памяти и капли. Зейну нужно сосредоточиться, но он не может. Он вечерами мнёт сначала письмо о вступлении, на обороте которого есть росчерки отца, потом, когда оно становится похоже на туалетную бумагу, более трепетно разглаживает потрёпанные уголки у последнего письма отца, от которого тянет песком и армейским потом Колчека. Когда темнеет и невзрачный пейзаж кампусов заволакивает косой ливень, он робко достаёт скомканную бумажку с номером телефона в Ираке. Вероятно, этот номер никогда уже не будет доступен. Вероятно, ему просто никто не ответит или гаркнет громким, звучным, как тот Джейсон “эй, парень”. Отец так и не пишет ему. Зейн сгибается в бубнящих строках салят у себя в комнате, апатично радуясь, что к нему никого не подселили из-за малого числа поступивших в этот год. Когда объявляют о первых семестровых экзаменах, Зейн решается. Близится Рождество, коротко стриженная трава перед кампусом покрыта тонким слоем девственного снега, в соседних окнах перемигиваются цветные гирлянды. Зейн кутается в купленную в секонд-хенде толстовку, прячет тёмные руки в безразмерном кармане с бумажкой, неотрывно смотрит на мыски поношенных кроссовок и перебежкой семенит к главному корпусу, где можно позвонить. Если его звонок в Ирак обойдётся ему в отчисление или огромный счёт, он уверен — это того стоит. В выходные в корпусах перед праздниками совсем никого — только эхо смешков из комнат на верхних этажах, редкие звуки шагов. Зейн сглатывает, воровато оглядывается, мажет чернющим взглядом над не менее чёрными кругами под глазами и протягивает руку к телефону. — Эм… Зейн?.. Девичий голос. Зейн вздрагивает, резко отнимает руку и оглядывается на бесшумно подошедшую девушку. Блондинка с по-рыбьи огромными глазами. В одиноком коридоре чудится, что она призрак. — مفزوع… — шепчет он, поджав губы, передёргивает нервно плечами. — آسف ، لم أرغب في ذلك. Зейн замирает. Ему кажется, что он проваливается на полгода в бесконечный поток незнакомых звуков, непонятных слов, и вдруг родные созвучия заставляют его сфокусированно сузить зрачки. Девушка. Говорит с ним на арабском. Её забавит его потерянность, она давит скромную улыбку на губах и неловко переходит обратно на английский: — Извини, наверное… Звучит ужасно? Я только учусь, — нервно посмеивается. — Не с кем особо попрактиковаться… Вроде изучаем историю, но всегда упускаем из внимания язык. Вот навёрстываю как могу... Зейн промаргивается, прогоняет отстранённость. — Нет, нет… Звучит нормально, — бегло полосует по ней взглядом, замечает, как она неловко покачивается на одном месте, соблюдая дистанцию. — А мы?.. — О, это. Мы сидим вместе на лекциях по истории. По истории Месопотамии я на соседнем ряду, — видит в его глазах откровенное непонимание и, сглотнув неловкость, по-деловому протягивает маленькую ладонь: — Я Люси. — Зейн. Зейн не особо знает, о чём говорить с остальными студентами — он и не вслушивается в их разговоры, старается держаться в стороне. Его практика в английском: прослушивание бесконечных новостей об Ираке, попытки бегло записывать лекции и не задавать никому лишних вопросов. Люси хихикает. — Я знаю, — она по-прежнему неловко и смущённо отнимает ладонь, замечает, что чужие руки заняты медитативным комканьем бумажки. — Ты… хотел позвонить, да? Извини, что отвлекла. Просто… Давно хотела с тобой как-то поговорить. Не сочти навязчивой или… Ну, сплетницей. Все говорят, что ты странный, а я как-то по жизни… Ну, я люблю, когда странное и недоступное. Звучит плохо, да?.. Извини, всё так сумбурно… — Да нет, нет, — понимая, что он поспевает умом за её беглым окающим произношением, с запозданием кивает Зейн. Прячет нервно бумажку с номером обратно в карман, отводит глаза. — Всё нормально. И… Нет, если тебе нужен телефон, можешь звонить. Я пойду. — П-погоди!.. — она делает пару шагов вслед, едва заметив, как он отворачивается. — Я слышала… Слышала, твой отец остался в Ираке. Мне… Как он?.. Как ты сам?.. Зейн замирает. Он не знает, как его отец — уже полгода после того звонка он не получает от него никаких известий. Он звонил один раз тётке с разрешения деканата, но и та особо ничего не могла рассказать, кроме как о том, что собираются партизаны, весь Багдад оцеплен и среди людей неспокойно. В ноябре по новостям говорят о террористических актах в Аль-Анбар, Зейн хочет позвонить, но неожиданно — боится это сделать. Боится, что она не снимет трубку. Как сам Зейн… Зейн не знает. Зейн не знает уже полгода, как он. Знает только одно — он ждёт письма. Хотя бы короткой закорючки, хотя бы обрывка голоса. На арабском. Зейн оглядывается на Люси, и её незаконченная ломанная поза с протянутой рукой будто говорит о нём самом больше, чем о ней. И она вычитывает это в его блестяще чёрных глазах. Зейн не звонит на потёртый номер на бумажке под Рождество. Так случается, что в одиноком коридоре кампуса лондонского университета с ним заговаривает девушка на ломаном арабском и в нём надламывается весь ужас, что копится полгода. Люси оказывается хорошим человеком. Она зовёт его к себе на чай, они сидят всю ночь, и Зейн впервые с кем-то разговаривает, кроме как с Аллахом строками салят. Она первая, кто узнаёт, что он не знает, как его отец и что он в плену у США. Она первая, кто осторожно и сдержанно гладит его по лопаткам, чутко слушает, живо интересуется, лишь бы их разговор не оборвался. Она качает головой, жалостливо-понимающе изламывает светлые брови, блестит рыбьими глазами как-то странно по-матерински, нежно. Зейн вспоминает, что у его матери никогда не было таких светлых и открытых для него глаз, виновато опускает взгляд, но всё равно тянется посмотреть в них. Люси говорит, что он молодец и он невероятно сильный, что до сих пор держится. Она верит, что скоро, совсем-совсем скоро, его отец ему напишет, и не нужно звонить американцам — они так много врут, заливаются в своей лжи и лицемерии, им не нужно доверять. Зейн ничего на это не отвечает, только на сухом рефлексе вспоминает солдата в кепке 9/11 и его ещё более ломаное “садик”. Отец всегда говорил ему, что война уляжется, как только перестанет бушевать война внутри. И он оказывается прав. После рождества, когда Люси отчаянно-активно помогает Зейну подготовиться к экзаменам, повторяет с ним пройденный материал, среди тысячи поздравительных открыток и серых новостей по телевизору, что временная коалиционная администрация готовится к предстоящим выборам, приходит одно заветное. На арабском. Зейн дрожащими руками держит конверт с кучей марок, его со стороны воодушевлённо и разделяюще обнимает Люси. Отец пишет, что после поимки Саддама его выпустили. Теперь он будет служить в иракской армии и способствовать всеми силами армии США в восстановлении мира на их неспокойной родине. “Зейн, как ты? Всё ли хорошо? Тебе хватило тех денег?” — Салим осыпает вопросами через арабскую вязь, Зейн утирает запястьем влагу в уголках глаз. — “Нас призывают в Багдад, я постараюсь позвонить, как смогу. Напиши мне”. Люси со стороны уже надиктовывает номер телефона их кампуса. Радуется, будто за них двоих. Зейн шмыгает носом, укладывает особенно важно и аккуратно развёрнутое письмо перед собой на стол и начинает писать ответ.

***

Буря успокаивается внутри, как и война в Ираке. В январе две тысячи четвёртого Зейн начинает активную переписку с отцом. Он отправляет свой скомканно-развёрнутый ответ в тот же вечер, лепит в почтовом отделении нескончаемое количество марок на уголок конверта. Перестаёт слушать невыразительный бубнёж СМИ по телевизору об активности суннитского сопротивления в Фаллудже. Он надеется, что отец скоро ему позвонит. Скоро. В начале февраля приходит ответ. Не звонок. Салим говорит, что сейчас обстановка напряжена и на гражданское поле их не отпускают. Пишет, что нужно переждать напряжённое предвыборное время, разногласия с шиитской оппозицией. Потом, выделив всего короткий абзац на объяснение обстановки, обрывается. Начинает расспрашивать про то, как Зейну в университете, как предмет, как Англия, появились ли у него друзья. Люси медленно читает из-за плеча вместе с Зейном ответ, иногда тыкает хрупким пальцем в строчку и спрашивает что-то про перевод. А потом заключает: — У тебя хороший отец, — её губы украшает ласковая улыбка, — пишет только про тебя. Хотела бы и я себе такого. Зейн замечает это только после её вкрадчивого голоса — и вправду, отец совсем не говорит про войну. Зейн думает, что он ничего не хочет знать: ни про Фаллудж, ни про шиитов, ни про политически-религиозные разногласия. В Ираке его отец, его тётка. Всё, что он хочет знать, что они живы и здоровы. Он запальчиво садится сразу же писать ответ, откладывая конспекты, и совсем не хочет врать, но немного приукрашивает, чтобы отец не расстраивался: в Лондоне ему понравилось, но погода — ужасная; учёба идёт хорошо, лекции очень интересные, особенно про Древнюю Месопотамию; у него появился здесь очень хороший друг — Люси, она учит арабский и скрашивает его вечера. Зейн замалчивает, что кроме Люси он особо ни с кем и не сблизился — на потоке действительно на него косо смотрят, кто-то презирает, думая, что Великобритания оплачивает ему место в университете только из-за того, что он бедный беженец из Ирака. Сам факультет — неплохой, но всё же предметы даются сложно: Зейн только недавно начал выписывать в словарик непонятные для себя слова, подучивать язык, который, как казалось раньше, хорошо знает. У него есть дополнительный барьер в понимании и пока что он усердно с ним справляется благодаря Люси. В Лондоне до сих пор болит голова от их непривычного климата. Зейн про это не скажет. Как и не скажет, что все сбережения практически обесценены — он проводит целый день в банке после лекций, чтобы разобраться вместе с работниками, как поступить с утратившими силу купюрами с Хусейном. Зейн хочет найти подработку, но пока что Люси уговаривает его немного подождать и влиться полностью в учебный процесс. Когда уже он будет свободнее понимать лекторов, она будет его прикрывать. Зейн останавливается на пересказе своей не особо интересной жизни и на мгновение замирает, не зная, что спросить в ответ. Он не хочет спрашивать про иракскую армию, про военное положение. Война… Война скоро кончится. Всё будет хорошо. Люси замечает, как он в нерешительности останавливается над письмом, прекращая вычерчивать бегло вязь. Просматривает написанное. — Не спрашивай его про шиитов и суннитов, — подтверждает она его внутренние размышления. — Этого и так хватает, продохнуть уже нельзя… Зейн кивает ей, оглянувшись, и уверенно продолжает. Он спрашивает отца, как он сам, как тётя. Просит передать свои извинения, что ей не позвонил, надеется, что у неё всё хорошо. Потом Зейн немного думает и дописывает. “Пап, знаю, наверное, сейчас это некстати, но я хочу спросить: как ты познакомился с Джейсоном Колчеком? Он же… Тебя же брала разведка США в плен? Он… Кто он?” Когда он дописывает, сбоку наваливается на плечо Люси и, боднув его головой в щёку, говорит улыбнуться. Вспышка полароида ослепляет, как световая граната. Зейн растерянно промаргивается, а когда начинает ясно видеть — разглядывает, как Люси аккуратно достаёт фотографию, суетливо машет ей для проявки. — Вложи в письмо, — протягивает она ему их совместную фотку, где Зейн удивлённо округляет глаза, а она показывает викторию. — Думаю, отец рад будет посмотреть, какой ты сейчас. Зейн моргает, затем — улыбается. Дописывает последнюю строчку. “Это я с Люси. Делаем задание по истории. Если вдруг у тебя тоже есть фотография, пришли, пап”. Вкладывает письмо в конверт, фотографию. Аккуратно залепливает край, переключается на разговор с Люси и договаривается с ней отправить завтра. Завтра у них общая лекция, завтра по прогнозу сильный снегопад. Завтра февраль, завтра Зейн почувствует, что сможет всё, если будет сильно стараться. А тридцать первого марта по всем телеканалам Великобритании покажут, как тела четырёх американцев сожгли и подвесили обугленные останки над рекой Евфрат. Ревёт разгневанная толпа, покачиваются чёрные тени на голубом небе. Зейн замрёт, попросит прибавить в кафе громкость на телевизоре. Война не окончена.

***

Пятого апреля морская пехота США штурмовала Фаллуджу. Примерно тогда же Зейн получает ответ от отца, нервно рвёт конверт и бегло разворачивает сложенную бумагу. “Становится только хуже” — первое, что он читает. Зейн осаживается на кровать, прикрывает на мгновение глаза. Иракская армия сейчас управляется временной коалиционной администрацией, поэтому Зейн боится, что отца тоже перебросят на фронт сражения, столкнут своих со своими в бессмысленно жестокой борьбе за мир из нефтяного сырья, религиозно-политических властей. Но с отцом всё в порядке. Всё в порядке. “Я хотел тебе написать, что всё закончилось, но не могу. Единственная моя радость, Зейн, что ты в безопасности. Народ рвёт и мечет, в Фаллудже…” Зейн пробегает взглядом строки с тем, какая обстановка сейчас в стране. Он знает об этом, ловит себя на повторах — новости въедаются ему в голову, он может уже повторять без акцента за ведущими BBC. Люси каждый раз оставляет тёплое касание своей ладони у него на спине, когда они смотрят новости. Чёрный взгляд Зейна пляшет по экрану, захватывает кадры, бегущую строку внизу. “Джейсон назначен капитаном в одном из отрядов морской пехоты. Он будет штурмовать Эль-Фаллудж”. Эль-Фаллудж. — Это же… — когда Зейн перечитывает при Люси письмо, она нахмуривается. — Это же про то, о чём говорили недавно, да?.. Господи… В памяти воскресает потёртый облик Колчека: с татуировкой, кепкой, белыми ровными зубами как у всех американцев. С убранной за спину винтовкой, уверенно-тяжёлым шагом и движениями накаченных рук. Зейн опускает глаза обратно на письмо. “Джейсон, он… — зачёркнута начатая линия письма одной полосой. — Он хороший человек, Зейн. Я не смогу рассказать тебе в письме, боюсь, это займёт слишком много времени. Просто знай, что он — мой хороший друг. Он спас мне жизнь и, как бы ни выглядела ситуация со стороны, я хотел бы, чтобы ты знал только одно — Джейсон друг. И то, что его назначили командовать отрядом при вторжении в Фаллудж, для меня неприятная новость. Честно, я хотел бы тебе так много рассказать, но сейчас я переживаю, чтобы Джейсон выбрался оттуда живым. Мы прошли с ним через многое, он честный и смелый человек. То видео… Мне передавали, что его показали по всему миру. Вся эта война — бесконечна и ужасна. Хорошо, что тебя нет здесь и ты не видишь всего этого своими глазами. Благодарю Аллаха, что, несмотря на все эти события, он позволил тебе уйти от этого ужаса. Я молюсь за тебя и за Джейсона”. — Это тот американский солдат, который помог тебе получить визу? — уточняет вполголоса Люси. — Так… Странно. Американцы не должны… — Люси, — тяжело обрывает он. — Если отец говорит, что Джейсон ему друг, то я верю ему. Зейн поднимает на неё глаза. Люси скованно обхватывает себя за плечи, садясь на край стола, отводит взгляд. — Прости, я не хотела, — выдыхает. — Просто моя мама… Она всегда говорила, что американцы лезут туда, куда не следует, везде суют свой нос и рушат то, что веками существовало без них... — Твоя мама — археолог, — заговаривает он мягче, подаётся вперёд, чтобы уловить её взгляд. — Но… Это война, Люси. США состоит во временной коалиционной администрации, они тоже, я уверен, хотят мира. — Хотят выгрызть кусок побольше, где есть нефть, и контролировать, — тише сплёвывает она не своими словами, затем выдыхает тяжелее, промаргивается и качает головой. — Я знаю, Зейн, прости. В конечном счёте, войска Великобритании тоже там. Я надеюсь, что скоро это всё закончится: для тебя и твоего отца особенно. Зейн аккуратно перехватывает её ладонь, Люси поднимает на него глаза. Он знает, что она просто переживает за него, иногда говорит запальчиво и глупо, но она тоже хороший человек. Наверняка такой же, как и Джейсон Колчек. Отец всегда ценил в людях хорошее, доброе. Он видел сквозь грудную клетку, что там внутри — бьётся такое же горячее живое сердце. Он знает, как находить вокруг настоящих людей. Зейн вспоминает об этой родной черте отца, крепче сжимает в своей ладони пальцы Люси. Улыбается теплее. Отец передал ему эту веру в лучшее. Он знает, верит — всё обязательно будет хорошо. Если отец доверился Джейсону Колчеку и переживает за него, значит Джейсон Колчек стоит каждого выписанного слова на бумаге. Ведь Джейсон приехал тогда к нему лично. Люси отвечает на улыбку Зейну неуверенно, но доверительно. Сжимает руку в ответ. Вечером Зейн молится — уже осмысленно, по канонам — сгибается в поклонах, касается пола лбом. Он молится за мир на своей родине, за отца и за странного американца с белозубой улыбкой и кепкой “Remember 9/11”.

***

Апрель проходит напряжённо: начинается новый и последний семестр в учебном году, по телевизору — сообщения о восстании шиитов Армии Махди, о том, что штурм Фаллуджи повлёк за собой отключение электричества, водопровода, у жителей города нет возможности получить своевременную медицинскую помощь. Премьер-министр Великобритании лично просит Буша остановить штурм Фаллуджи. Тогда же американский канал «CBS» показывает сюжет о пытках над иракскими заключёнными в тюрьме Абу-Грейб: фотографии улыбающихся американских военных на фоне изувеченных людей, жуткие снимки издевательских пыток с проводами, подключённых к половым органам, свидетельства об изнасилованиях. Люси, не сдерживаясь, цыкает в сторону, когда они смотрят новости вместо перечитывания лекций. Зейн рядом добела поджимает губы, с промедлением отводит взгляд. Двадцать восьмого апреля американское командование заключило со старейшинами Фаллуджи договор. Тридцатого — войска США начали отход из города. Зейн на лекции прокручивает ручку в пальцах, вполуха слушает уже полностью понятную речь лектора. Переглядывается с Люси. Он ждёт ответа от отца. Всё, что до него доходит из новостей об Ираке — безумие. Он не хочет понимать новости вместо лекций в университете. — Слышал, что американцам упал приказ сверху их насиловать и пытать, — переговаривается кто-то на лекции рядом ниже. — Больные животные! — Американцы… Ручка замирает в пальцах, Люси напряжённо вглядывается в замороженное лицо Зейна. И сама опускает глаза. Вечером, молясь, Зейн снова просит мира для своей страны, для отца. Делает паузу, слепо смотрит в батарею под окном. С запинкой просит и для Джейсона Колчека. — Ты уверен, что этот его друг… — Люси, хватит. Он был на штурме Фаллуджи, он не имеет к этому никакого отношения. — Я знаю, но я переживаю, что… Переживает, как переживают люди по всем странам, увидя этот репортаж. Зейн впервые ссорится с Люси, но так до конца и не понимает из-за чего. Он не знает Джейсона Колчека. Не знает, что он за человек и что делает на этой войне. Но просто хочет думать, что отец доверяет правильному человеку. Молится не за ублюдка-захватчика. Наступает май, и из новостей — Эн-Наджаф, по учёбе — исследование, на подработке в кафе — склочный мужик, грохающий стаканом по столу при просмотре новостей. Зейну кажется, что время пьёт из него кровь. Будто вампир. — Думаю, многие знают историю нашего университета, — бубнит лектор, пока Зейн смыкает глаза рядом с Люси, а та терпеливо ждёт, когда нужно начать записывать. — В шестидесятых были слухи о связи нашего учреждения и истории с тем выдуманным призраком-вампиром, появившемся на кладби… Зейн забывается нервно-отрывистым сном, и ему кажется, что из темноты сознания потрескивает животный звук. Трещит, вибрирует, как эхо-локация. Затем пелена черноты подёргивается, плавно выпускает угловато-исполинскую фигуру чего-то… — Зейн!.. — он открывает глаза, вздрогнув, заспанно оглядывает собирающихся студентов в аудитории. Фокусирует взгляд на Люси. — Пойдём, лекция закончилась. Они выходят в непривычно тёплый май с зелёной стриженной травой газонов кампуса университета, со спокойно сидящими студентами, смеющимися и раскладывающими вокруг себя конспекты. Зейн по привычке проверяет почту при входе в своё крыло и нащупывает заветный конверт. Письмо из Ирака. Отец пишет, что его перекинули в Мадинат-эс-Садр, где они ведут противостояние против Армии Махди. Пишет, что смотрит в лица своих же соплеменников и не хочет воевать. “Это ужасно. Я не хочу стрелять по своим же, по землякам. Кто-то должен остановиться рано или поздно, но, я боюсь, это произойдёт действительно слишком поздно. Зейн, я хотел бы, чтобы ты вернулся на родину, в Ирак, где всё спокойно. Хотел бы, чтобы ты мог, не боясь, привезти сюда погостить свою подругу Люси. Ты бы мог показать ей Тигр, сводить к руинам Вавилона. Ты писал, что ей интересна история Аккад…” Следующая строка жирно зачёркнута. “Я верю, что скоро мы и Армия Махди сложим оружие. Вместе. Пока что я смотрю на твою фотографию, которую ты прислал, и знаю, почему до сих пор держу в руках оружие. Я прошу о прощении Аллаха каждый день за дела свои, но совсем недавно я понял, что мир сложнее. Не знаю уже, хватит ли мне его прощения. Единственное, на что надеюсь, что ты не будешь считать меня предателем. Люблю и скучаю, папа”. Зейн прикрывает глаза на этой строчке, давит на глазах подступающую влагу. Никогда и ни за что его отец не станет خائن. Это звание бесчестно отобрала его мать. Чтобы ни сделал отец, Зейн готов это принять — он верит ему, в него. Зейн приоткрывает глаза, шмыгает носом. Утирает тыльной стороной ладони вместе с конвертом глаза. Из раскрытого зёва конверта на пол выпадает фотография. Зейн присаживается, подбирает её. Переворачивает. Отец в иракской форме, улыбается, щурит глаза в беззвучном мягком смехе. Рядом — обнимая за плечи и поднимая расслабленно руку с татуировкой орла на глобусе, белозубо обнажает улыбку Джейсон. Та же кепка, тот же по-тёплому странный прищуренный взгляд. Обнимает отца крепко, сам наклоняется в его сторону. Судя по дате в углу, фото сделано в феврале две тысячи четвёртого. Ещё не поднялось сопротивление в Фаллудже, не активизировалась Армия Махди. Не было опубликовано репортажа о пытках в тюрьме. Зейн поджимает губы в дрожащей улыбке — кажется, он не видит отца вечность. Но он буквально через фотографию слышит, как он тихо-мягко и коротко посмеивается, прикрывает глаза. А рядом громко, раскатисто — смеётся забытым, но акающим американским Джейсон, что-то говорит. Зейн возвращает взгляд на письмо, переворачивает, заметив приписку на другой стороне. “Пришлось постараться, чтобы найти более-менее свежее фото. Немного разграбил вещи Джейсона, чтобы изъять для тебя материал. Кажется, я тоже от тебя чему-то учусь, сынок”. Зейн невольно булькает прорвавшимся смешком, потом, не скрываясь, смеётся в голос. У его отца остаётся чувство юмора даже в такой ситуации. “Постскриптум: не переживай, он не расстроится. Хотя мне придётся выслушать его недовольные охи-вздохи, когда он вернётся из Фаллуджи”. Вернётся. Джейсон Колчек должен был вернуться в Багдад уже на момент мая. А отец… Как давно он писал это письмо?.. Зейн аккуратно откладывает письмо себе на рабочий стол, поросший учебниками, книгами и конспектами, достаёт кнопки, чтобы прикрепить над кроватью фотографию рядом с полароидным снимком себя и Люси. Фотография военных выделяется контрастом на фоне их — обстановка кафетерия при университете. Но когда Зейн отступает на шаг, он не может подавить улыбки. Люси, зашедшая к нему чуть позже, оглядывает фото, плюхается свободно на кровать и вблизи рассматривает детально. — Это тот Колчек? — она постукивает пальцем по его улыбающемуся лицу. Зейн, не отрываясь от написания ответа, глухо угукает. Люси отворачивается, никак его не комментирует. — Ты очень похож на отца. 28 июня Временная коалиционная администрация передаёт свои полномочия Переходному правительству Ирака. Войска международной коалиции остаются в стране по просьбе нового правительства.