Письма в Ирак

Июль 2004 наступает грозой — тяжёлой, ухающей, объявшей небо ватной чернотой, сквозь чьи рельефы просвечивает вспышки. Ректор закрывает жалюзи на окне за своим столом, размеренно и неторопливо присаживается обратно в своё кресло, со скупым довольством оглядывает Зейна. Ему продлевают что стипендию, что общежитие за высокую успеваемость. Вкрадчиво-сухо, как присуще англичанам, отмечают его успехи в непростой как семейной, так и политической ситуации. Зейн кивает головой, благодарит без режущего акцента. У ректора вздрагивают тонкие губы в чахлой улыбке. — Насколько мне известно, вы также подрабатываете помимо учёбы, — подбивая ребром ладони подписанные бумаги, походя протягивает он. — Нам бы не хотелось, чтобы это помешало вашему дальнейшему обучению. Однако мы со всем пониманием относимся к сложившейся ситуации, поэтому хотели бы помочь вам, Зейн. На кафедре древнего востока ваше трудолюбие было бы… Зейн соглашается, не раздумывая. Уже потом в коридоре университета он вполголоса спорит с Люси, пробует объяснить, что сможет потянуть и должность младшего научного сотрудника при кафедре, и подработку в кафе, и учёбу. У Зейна слишком мало денег, но слишком много времени, чтобы засорять голову переживаниями. — Ты так долго не протянешь, — остаётся она при своём, хлопает сумкой, резко разворачиваясь, и уходит в другом направлении. Зейн долго-тяжело наблюдает за её покачивающимся светлым хвостиком, ненарочно ловит насмешливый взгляд знакомых парней с потока. — Что, уже и подружка кинула, да?.. — доносится рассеянным эхом. Не обращает внимания, отводит глаза и уходит под чужие глухие смешки. Письмо от отца приходит в середине июля. “Я так рад, что учёба тебе даётся легко, Зейн! Ты всегда был невероятно способным и умным. Горжусь тобой!” Зейн скромно улыбается, сминая уголок письма. В своём предыдущем ответе он рассказывает, что отлично сдаёт экзамены. Он молчит о бессонных ночах, поросшей заметками стене в своей комнате, о том, как попадает в медпункт, потеряв сознание на две секунды. Всего две секунды в блаженной темноте, а затем два часа взволнованного говора Люси, её крепко сжавшейся ладони на его локте и спиртового запаха под монотонное начитывание медсестры “кушать надо больше, мальчик, кушать и побольше спать”. Зейн не может позволить себе больше спать, есть. Сон отнимает время от учёбы и подработки, еда — не лезет в рот, злит заплесневевшим хлебом на подоконнике и потраченным лишним фунтом на него. Иногда в свободные от учёбы и работы вечера Зейн смотрит подолгу на фотографию отца и Джейсона на стене. Перечитывает бережно сложенные в стопку письма, изучает изображения на марках, аккуратно-трепетно расправляет смятые в нервах уголки скрепками. Зейн ненавидит такие вечера. Они напоминают ему о том, о чём преследующим шёпотом доносится со всех сторон. “Мы вернулись в Багдад, Армия Махди сложила оружие. Джейсон… Сидит напротив меня прямо сейчас. Он передаёт тебе привет и говорит, что так просто он ситуацию с фотографией не оставит. Заверяет меня, что теперь ему придётся компенсировать такую потерю. Поэтому, думаю, скоро я смогу выслать тебе ещё немного “ворованной контрабанды”. О, ты бы видел его, Зейн — он оброс хуже меня! Помнишь, как ты испугался в детстве, когда впервые увидел меня с бородой? Ты совсем не узнал меня”. Зейн тепло улыбается, выпутывается из тянущей силы реальности, погружается в тёплые воспоминания. Отец с бородой был похож на страшного незнакомца, его мягкая улыбка полностью скрывалась за кучеряво-жёсткими волосами. Зейн боялся, что он заберёт его с собой и он больше никогда не увидит папу. Мужчина с точно такой же бородой, но с совсем незнакомыми чужими глазами помахивает рукой из-за стола, подзывает рассчитать его. Зейн заторможенно-сонно моргает, подходит. На телевизоре под потолком сообщают, что пятого августа Армия Махди напала ночью на иракский полицейский участок. Временное перемирие и спокойствие длится недолго: неизвестные приводят в действие взрывное устройство в автомобиле, припаркованном поблизости от отделения полиции в Эн-Наджафе, и коалиционные силы окружают дом имама. После ожесточённой перестрелки ас-Садру, лидеру Армии Махди, удаётся скрыться. Попытка захватить имама воспринята его сторонниками как нарушение перемирия и повод к новому восстанию. Зейн устало падает спиной на стену здания кафе, скатывается по ней, прикрывая глаза. У него нет сил бороться, он смертельно устал. Едва кажется, что можно выдохнуть, расслабиться в плечах, как снова — выпадает чашка из рук, разлетается с грохотом об пол, разлетается взрывом кузов машины, разлетается ворох бумаг по кабинету кафедры. Разлетается земля и песок, очередью стреляют. Август горит: тяжело дребезжит бронетехника в историческом центре Эн-Наджаф, поднимает гул голосов и выстрелов в Басре, премьер-министр призывает протестующих сложить оружие, а в ответ — выстрелы в Багдаде, Эль-Амаре, Эль-Куфе. По новостям обсуждают, насколько целесообразно коалиционной армии штурмовать городское кладбище Вади-Салам, примыкающем к мавзолею имама Али — главной шиитской святыне. — Ты как?.. — спрашивает Люси, поймав устало-расфокусированный взгляд Зейна, когда он закрывает кафедру на ключ. Зейн не думает, как он, он думает — где сейчас может быть его отец. В вооружённых столкновениях в Багдаде?.. В осаде Вади-Салам? В снова взбунтовавшемся Мадинат-эс-Садр? Он перечитывает строки из последнего его письма, но воспоминания о детстве уже не вызывает улыбки. Совсем недавно отец сидел напротив Джейсона Колчека, перешучивался с ним из-за взятой фотографии для Зейна. Может, улыбался, может, качал головой и говорил ему побриться. В путанности и бессвязности мыслей Зейн размышляет — а что говорит его отцу Джейсон? Поддерживает, хлопает по плечу, как его самого Люси? Тоже улыбается, смеётся? Перед тем, как заснуть, Зейн переводит взгляд с лица отца на фотографии на лицо Джейсона. Почему-то надеется, что он рядом с его отцом. Хотя бы сейчас. Но Джейсон не ответит — он улыбается, прищурив один глаз, и притягивает к себе за плечи Салима, обнажает на поднятом предплечье орла. Двадцать шестого августа Али аль-Систани, великий аятолла, прибывает в Эн-Наджаф с проповедью и заявлением — вывести из мавзолея имама Али боевиков Армии Махди, разоружиться и передать контроль над святыми местами в руки властей. И с опускаемыми руками аятолла, за которыми жадно и благоговейно следят тысячи, опускается сентябрь с шуршанием жёлтой листвы, свистом промозглого ветра. — Похоже, у иракцев это в почёте, — нарочито громко разговаривает неудачный шутник перед первой лекцией в семестре. — Этот старик… Он же из Лондона летел, да? Как удобно он свалил из страны, пока его же убивали… — Чарльз, остынь, — его же приятель понижает голос, полосует взглядом по Зейну на задних рядах с Люси. — Его вроде бы как обстреливали зимой этого, и сюда лечиться он ездил. Да и какая разница, он же умудрился уговорить их сложить оружие?.. — Я к тому говорю, — тяжелеет голос, укрепляется насмешкой, — что незачем разбегаться из своего муравейника. Где родился, там и пригодился, зачем выползать сюда?.. Сами же друг другу глотки режут, жгут своих, а как к ним приходят другие — разбегаются в панике… Тц, тоже мне… Зейн тяжело хлопает тетрадью по столу. Рядом вздрагивает Люси. — За словами следи, — устало-спокойно, но достаточно громко, чтобы Чарльз обернулся и перекинул локоть через спинку, расплылся в довольной ухмылке. — О, так ты по нашему умеешь?.. “Смотри-ка, заговорил. Все бы так!” — эхом хрипловатого голоса из памяти. Зейн смотрит на Чарльза несколько секунд — долго, по возможности сосредоточенно для своей бессонницы. Опускает глаза и садится на своё место. У него нет лишних сил, чтобы тратить их на споры с идиотским мнением. Люси стреляет зло-презрительным взглядом в Чарльза, ободряюще касается ладонью плеча Зейна. Чарльз ждёт ещё немного ответ на свою провокацию, демонстративно громко фыркает и отворачивается обратно. — Он идиот, у него на лбу написано, — садясь рядом за обедом, Люси пристраивается ближе, чтобы не мёрзнуть. — Но я слышала, что у него вроде бы брат погиб от рук боевиков… В общем, не обращай внимания. Наверное, он настолько зол и туп, что во всех видит угрозу. Так что ему самому хреново, вот и… Война — она про то, что внутри человека. Зейн понимает, что любое злое брошенное слово — всего лишь слово, выковоренное бессильной яростью. Для упрощения задачи оно сразу летит в группу людей, а не в конкретную боль. Слово прикрывает собственную слабость, непонимание, обиду, горечь. Как неверное слово может быть сброшено ненужной картой на стол, так самое верное и правильное — отставать, трястись в перелётах, смазываться о конверт чернилами. “В Багдаде снова поднялись волнения, — пишет размашисто отец в письме. — Полагаю, до тебя уже дошли новости про Наджаф. Такой древний и величественный город… Когда до тебя дойдёт это письмо, он уже будет в руинах. Возведённый ещё во времена Христа, тайна в сто лет о захоронении Али ибн Абу Талиб. Представляешь, Зейн, ему уже около двух тысяч лет!.. Хотя, наверное, не мне тебе рассказывать. Ты всегда любил историю, декларировал мне интересные факты. История… Думаю, у тебя уже начался новый семестр. Как тебе твои новые лекции?” Отец молчит, не говорит ничего конкретного — будто старается не подтверждать то количество жертв и смертей, о которых говорят по новостям. Но Зейну это и нужно. Нужно, чтобы он просто писал, что жив, что в порядке, что помнит его дурацкие детские замечания к месту и нет. Детство такое мимолётное. Как пуля, просвистывающая рядом с головой. “Все разговоры сейчас про Наджаф и наступающие выборы для переходного правительства. Ты спрашиваешь, что происходит у меня, да и рассказать толком нечего кроме постоянных обсуждений, теорий, слухов о подготовке боевиков тут, там… У всех мысли перекручены. Но, если признаться честно, то по сравнению с…” Зачёркнута строка. Начинается новая и опять — жирными чертами поверх. “Да в общем-то, Зейн, каждый из нас живёт будто бы не здесь, а где-то там: у кого жёны, у кого дети, у кого матч по футболу любимой команды, а наши антенны не ловят канал. Недавно после дежурства я виделся с Джейсоном, выпили немного. Я пообещал ему, что как только будет хотя бы свободный день мы съездим до моего дома и он утонет в развалах подушек. Представляешь, человек уже больше года мечтает, как разлечься в нашей с тобой гостиной и спать там целые сутки! Боюсь, я не смог ему объяснить, что он может спать не на полу, он твёрдо стоит на своём”. Иллюзия, что всё хорошо. Зейн прищуривается, даёт улыбке дрогнуть уголками его губ, но сразу же устало прикрывает глаза. Он точно такой же, как и его отец: не рассказывает о насущных проблемах, откладывает в долгий ящик, считает, что есть вещи лучше, и именно ими стоит делиться. Он уже не ребёнок, он не может просто делать то, что хочет, перекидывать ответственность на родные плечи. Двадцать четвёртое сентября какой-то американский чиновник сообщает, что Абу Мусаба аз-Заркави, лидер Аль-Каиды в Ираке, находится в Фаллуджи и его поимка является «наивысшим приоритетом». Аль-Каида, Армия Махди, суннитское сопротивление, временное правительство, Армии США, Великобритании, других стран — все смешиваются, спутываются, кажется, что так много людей просто исчезают под безликими обобщениями. И эти обобщения бесконечные, сменяющие друг друга, вырастающие из-за спин как тени. Зейн пробует написать тоже что-то хорошее в ответ, как-то неудачно шутит, но когда кладёт конверт в ящик, то надолго подвисает в полусонном состоянии. Потом, раздражаясь на самого себя, хлопает ладонью по ящику, пробует проснуться. Октябрь бесцветно мелькает перед глазами лекциями, неаккуратными записями, отрывистыми строками в книгах, солнечным окном в кабинете кафедры, прилипшей жвачкой на полу в кафе. Зейн по инерции бредёт по коридору, не замечает никого вокруг. В плечо прилетает толчок чужим плечом. — Эй, Алладин, держись подальше, — рявкает за спиной Чарльз, очевидно специально останавливаясь и демонстративно показывая, с кем он столкнулся. — Чо, на мужиков потянуло?.. Теперь кофту стирать, чёрт тебя!.. — Объединённые силы армии США и Ирака окружают Эль-Фаллудж контрольно-пропускными пунктами, — бубнит бесстрастно ведущая новостей по телевизору в кафе. — Цель этой миссии — предотвратить бегство повстанцев и боевиков из города, однако, по заверению командования, гражданские лица будут преду… — Ты никуда не идёшь, — перегораживает проход Люси, когда Зейн грузно поднимается с кровати, услышав, что вслед ей несётся скабрёзная шутка от компании Чарльза. — Мы договорились с тобой сегодня провести вечер вместе. Хорошо?.. Не слушай их, мне всё равно. Наземная операция по второму штурму Фаллуджи начинается в ночь на седьмое ноября с началом действий спецназа ВМС и разведчиков-снайперов морской пехоты. Девятого ноября — боевики сбивают американский вертолёт. — Отец тебе ничего не писал?.. — встревоженно в одно ухо шепчет Люси. — Мистер Осман, подготовьте, пожалуйста, презентацию… — где-то глухо со стороны. — Эй, парень, подойди сюда! Да, мне тыквенный… — О, гляди, опять как вурдалак из склепа наш Алибаба выполз!.. — Американское командование подтвердило гибель восемнадцати солдат, однако большую часть города удаётся взять под… — В древнем ассирийском обществе Альманах заклинаний содержал молитвы, восхваляющие равенство любви между… — Вот тебе и арабская ночь на ковре из тротила!.. — Мистер Осман, вы слышите?.. — Заявлено об окончании операции… — Зейн!.. Темнота. Сплошная, всеобъемлющая без капли пролитого света в развалах. Она блаженно-спокойно молчит, пожирает пустые звуки голосов, новостей. Стрёкот. Едва слышимый перестук когтей по камням. Хлопанье крыльев. Зейн с трудом разлепляет глаза, мутно оглядывает тёплый свет лампы на столе в своей комнате, контрастную тень перед собой на её фоне. Спросонья он пробует испуганно дёрнуться, но тело налито свинцом усталости. — Ты как?.. — проясняется в глазах Люси, склонившаяся к кровати. — Я зашла проверить тебя, в последнее время ты выглядел совсем плохо… Зейн выдыхает, падает головой обратно на подушку. Конец ноября. Падает в свете фонарей порошком снег, но даже он не отстирывает с души черноту застарелого страха. После письма в сентябре отец не пишет. Зейн пробует молиться, как год назад, но он засыпает на полу. Иногда он просыпается, смотрит в ножку кровати и ненавидит себя за слабость — он херово молится, херово живёт, он не достоин просить у Аллаха даже крошки хлеба за свою никчёмность. А иногда… А иногда он думает, что во сне, работе, учёбе быстрее проходят дни. Они проскальзывают, сменяют друг друга, прекращают висеть на его плечах бесконечной тревогой и неуверенностью. Так легче жить до следующего письма отца. Так быстрее. Но ответа нет. Белая прослойка снега растворяется под подошвой ботинок, размокает, сливается с грязью под медленным шагом. Люси встречает Зейна после смены в кафе, они бредут в уже ставшем привычном молчании по улице, останавливаются у витрины магазина с техникой. В позолоченно-тёплом свете мерцают раскладушки мотороллы. Они долго стоят у витрины, разглядывают, окатывают дыханием стекло. — У моего отца… — вдруг заговаривает Зейн. — У него день рождения двадцать третьего декабря. Люси переводит на него взгляд, блики света залегают в её глазах тепло и плаксиво. Не хуже рождественских гирлянд. — Правда?.. Ты раньше не говорил. Зейн о многом не говорит Люси: о том, что у него день рождения в конце июня, но за это он уже получил от неё по шее вместе с обещанием подготовить в следующий год хороший подарок, а не запоздалый; о том, что воровал у себя на родине, хотя вроде начиналось с безобидного в детстве, он просто захотел у какой-то маминой подруги взять красивую заколку для волос. Он так долго и так много не рассказывает, что и не знает, стоит ли вообще об этом говорить. Но дни пройдут, за ними месяцы, года. И вероятно то, что нужно сказать сейчас, останется навсегда похороненным в памяти. Если не похороненным с телом. Он выдавливает из себя неожиданно какие-то случайные факты. Это не похоже на разговор, на монолог, это просто поток усталого сознания. Люси слушает, ничего не говорит, не перебивает. Прямо как листок чистой бумаги до касания карандаша. Зейн не замечает, как сама по себе неожиданная речь приходит к тому, что он рассказывает про свои последние дни в Ираке: про то, как он разграбил одного мужчину, пустившего его с другом в дом, как он прятал у себя дома чужие медали, как специально не приходил домой, зная, что его отца там нет, а если придёт и узнает — будет скандал. Про то, как если бы он был хотя бы чуточку умнее и ответственнее, он бы был тогда дома. У отца не было бы причин злиться, и они бы наверняка куда-то ушли провести время вдвоём впервые за несколько месяцев. Но Зейна не было дома. А отец пришёл, и его забрал капитан взвода. — Ты… Наказываешь так себя?.. — говорит она тихо, и Зейн вздрагивает, смаргивая снежинки с ресниц. Наказывает?.. Если бы он мог себя наказать за всё то, что он сделал — он бы не оставил себя в живых. Но у него есть отец, который всю жизнь его беззаветно любит. Зейн тоже его любит, но ему кажется, что его любовь не стоит и гроша того, что делал и делает для него отец. И пока его отец… — Зейн, посмотри на меня, — Люси обхватывает его за плечи, разворачивает к себе. — Ты же знаешь, что ты не виноват, что твой отец там, верно? Ты понимаешь, что ничего бы не изменилось?.. Какой Зейн должен был сделать выбор, чтобы всё изменилось? Какая деталь, какой ответ на давние вопросы он должен был дать в прошлом? — Зейн, послушай… — Всё в порядке, Люси, — неуверенно вздрагивает уголками губ в улыбке, смотрит в блеск её глаз. — Я просто устал и хочу домой. Снег кружится на фоне витрины, мерцает в тёплом свету и оседает в грязь под ботинками. Как когда-то пески с песчаных барханов золотятся под палящим солнцем и свеиваются ветрами в неразличимую пыль под сапогами военных.

***

В начале декабря идут споры о том, насколько Америка преуменьшает потери людей в штурме Фаллуджи, замалчивает о продолжающихся столкновениях с изолированным сопротивлением повстанцев и использовании белого фосфора. Люси врывается в кафе с конвертом, заставляя обернуться сонно протирающего стол Зейна. “Нас направили помогать морской пехоте при вторжении в Фаллудж”. Счастье, блеснувшее на мгновение в глазах Зейна, расколачивается в крошку. — Речь не о двадцати двух павших бойцах, — жарко на заднем фоне дискутирует кто-то по телевизору, — речь о четырёхсот убитых американцах и более ста иракских солдат!.. Люси взвинченно из плеча выглядывает, пробует прочитать сама, повторяет “что там”, “что там”. Зейн крепче стискивает в пальцах лист с арабской вязью, слепо смотрит поверх строк. — Вы понимаете?! Более двухсот человек взяты в плен! Морская пехота, Иракская армия, Британские военные… “Думаю, это было делом времени, поскольку близятся выборы и по всей стране неспокойно. Эн-Наджаф был лишь одним из многих городов, где сейчас идут столкновения. Так совпало, что… Ты, наверное, удивишься, Зейн, поскольку ты сам меня всегда поправлял, но меня взяли переводчиком. Забавно, правда? Но ты точно не удивишься, к кому в команду я попал. Джейсон буквально зубами выгрызал меня из остальных, уходил говорить к командованию, что мы уже работали вместе и понимаем друг друга с полуслова. С полуслова… Странно, никогда не думал, что всё обернётся вот так: меня, который ещё с твоей матерью говорил на ломанном, теперь считает своим американец. Хотя я не могу с ним не согласиться — мы с Джейсоном и вправду прошли многое. Честно говоря, мне самому на душе спокойнее, если на операцию я пойду под его командованием и с его огневой поддержкой. Он действительно отличный солдат и командующий, проверено на опыте. Люди лучше всего раскрываются в стрессовой ситуации, и Джейсон… Он не подведёт. Никогда”. Зейн нахмуривается, смаргивает тяжело, перечитывает строчки. Когда его отец мог воевать вместе с Джейсоном? Он пробует припомнить обрывки из прошлых писем, сложить фрагменты воедино. После освобождения из плена отец нигде не участвовал в одной военной операции с Колчеком. Отец был в Багдаде, он — в Фаллуджи; отец был в Мадинат-эс-Садр, он — в Багдаде. Судя по записям, они недавно пересекаются по возвращению отца в Багдад. До взятия в плен и во время… Невозможно. Но отец доверял ему ещё до освобождения из плена. Почему? К т о т а к о й э т о т Д ж е й с о н К о л ч е к? “Надеюсь, до тебя быстро дойдёт это письмо. Я хотел успеть написать до отбытия из Багдада, потому что в этот раз… Думаю, в этот раз сопротивление будет более сильным”. — Известны имена погибших при операции “Фаджр” при вторжении в Фаллудж, — Зейн поднимает стеклянный взгляд на телевизор, вслушивается в липком ужасе. — Из солдат британской армии… الفجر‎. Как много теней больше не растянутся по песку от восходящего солнца, утопнув в крови и развалах зданий? Люси мечется, вглядывается в лицо Зейна, пытаясь понять его медлительность, и наконец с опозданием тоже оборачивается на телевизор. В британском канале телевещание не будет произнесено ни единого имени погибшего иракского солдата. Тени тянутся по пыльным дорогам, метут песком по оружию, телам, пробитым одиноким каскам. — وَلَقَدْ زَيَّنَّا ٱلسَّمَآءَ ٱلدُّنْيَا بِمَصَـٰبِيحَ… — одними губами проговаривает Зейн, не отрывая глаз от экрана. Свет озаряет город, разгоняет тени. Но чьи именно протянутся по песку, а чьи — больше не встанут, преграждая солнце. Чьи?..

***

Декабрь пуст, как пуст ящик для писем. Зейн молча смотрит в окно на снегопад. Думает, как связано рождение и смерть человека, бывают ли совпадения дат. Из-за одной стены в общежитии доносится речитатив и ритмичное аканье — долбит реперский хит. По телевизору в кафе — блондинка в голубой униформе бортпроводницы стреляет глазами и ползает в алмазной крошке на белом фоне. Никому не нужна война в сочельник. Люси прячет под курткой короткий топик, скромно вручает свой подарок на рождество и ещё раз пробует позвать Зейна на вечеринку у себя дома, но Зейн знает, где его место. Его место возле пустого ящика. Наверное, это знак, но Зейн не хочет его считывать. — Пожалуйста, позвони мне, — она втискивает в карман телефон, подаренный матерью, неуверенно и боязливо оглядывает Зейна. — Обещай, ладно?.. Я буду ждать. Если ты не позвонишь через неделю, я приеду!.. У Люси сладкие трупные духи, смущение за свой непривычно-оголённый модный вид и спрятанную в сумке мини-юбку. У Зейна внутри — как в декабре и как в ящике — пусто. Он недавно перерывает сводку в компьютерном классе, ищет по-безумному имена погибших в Фаллуджи, но находит только могильный ров неизвестного — СМИ показывают ещё красивую картинку, не ту страшную неизвестность реальных потерь и поражений. Но для людей всё стихает под скрипом шагов по снегу — Ирак перестаёт интересовать и притягивать утомившиеся взгляды. На Рождество Зейн звонит тёте. Не от желания её услышать, но вхолостую зацепиться за хоть какую-то надежду говорит с ней, слушает апатично про смуту в Багдаде, про разрушение улиц. — А папа… — едва заговаривает он, и его голос тонет в суетливо-беглой речи тёти. Никаких вестей. Ещё в октябре начинается какая-то активная подготовка, он пропадает и уезжает в последствии под Фаллудж. Зейн замолкает и весь дальнейший разговор мычит изредка, смотрит слепо в угол. Январь глухо молчит вслед за декабрём, постепенно порастает суетой, заезжающими обратно студентами в общежитие, постукивающими колёсиками чемоданов. Усталости уже нет — мир живёт сам по себе, на расстоянии вытянутой руки, не касается ничего внутри. Проплывает перед глазами как перед немыми зеркалами, отражается только объективным и незначимым. — О, арабчёнок! — когда Зейн проходит по двору к своему кампусу, разалевший и раздавшийся в щеках Чарльз жадно выхватывает его фигуру взглядом. — Чего без своей подружки?.. Похоже, я не в бровь, а в глаз — узнала, что ты пидор, да?.. Смех сменяется бубнежом программы новостей, новости — лекцией, лекция — обсуждением на кафедре подготовки к семинару. — Зейн, он напишет, — уверенно-твёрдо говорит Люси, но Зейн слушает её вполуха, записывает как машина лекции. — Просто… Просто нужно подождать. Зейн знает, он ждёт. Только уже не уверен, чего именно ждёт. Тридцатого января в Ираке проходят первые за полвека многопартийные парламентские выборы. Угрозы боевиков, убийства членов избиркома, подача в отставку комиссии в Мосуле, бойкотирование участков, усиление мер безопасности. Это обычные факты, насечки событий на линии времени — история. Всё это такое же, как история Аккад, Древней Месопотамии. — Эй, Чарльз, ты глянь! — Чего?.. — он склоняется к своему другу, изучающему Šumma ālu и фотографии глиняных табличек. — Эт чо, гомики?.. — Ага, они самые. Помнишь, лектор рассказывал, что если тебя долбят в жопу, то ты лидер среди своих?.. — Эй, Зейн!.. — кажется, Чарльз впервые вспоминает его имя. — Смотри, твои древние родственнички были такие же, как и ты!.. Так что не стесняйся, арабчик, в нашем мире можно — если хочешь мне отсосать, то я подумаю, сколько ты мне должен за это заплатить! — Чарльз, не гони, ты бы ему серьёзно дал на клык?.. — У тебя не рот, а помойка, — гадливо шикает Люси, проходя мимо и садясь рядом с Зейном. Зейн не слышит — он перечитывает задание про себя, медленно сползает большим пальцем со строчки на строчку. В конечном счёте, что вообще имеет смысл? Голоса, люди, события — всё обратится в строки на разных языках, а, может, просто пропадут в безвременьи. Люди рождаются, празднуют дни рождения, умирают. “Были покорены крупный город Мари, страна Ярмути и страна Эбла” — про себя повторяет на английском. “تم احتلال مدينة ماري الكبيرة وبلد اليرموتي وبلد إيبلا” — далёкое эхо собственного голоса на арабском. Всё так зацикленно и бесчувственно, пусто. В феврале Зейн рефлекторно залезает рукой в ящик, проверяет содержимое без надежд. Под пальцами прощупывается толстая бумага конверта, рельеф налепленных марок. Замирает. Люси оглядывает его, понимает по одному движению. — Пришло?.. Зейн смотрит в стену, каменеет ладонью. Может, это извещение о смерти?.. Он не хочет это читать, нет. Нет, это пустой ящик, к которому он привык, пустая зима и пустые разговоры вокруг, это всё. Над его кроватью — фотография отца и его безымянного боевого товарища. Кажется, он знает их лица, да, знает, как знает лица историков, профессоров с кафедры, известных личностей, как… — Зейн?.. Он моргает, переводит взгляд на Люси. И видит отражение в её светлых глазах — свой испуг, страх, ломаные черты замёрзшей мимики, замороженной на несколько месяцев. Зейн подхватывает ледяными пальцами конверт. Достаёт, стараясь не смотреть на надпись на нём, на отправителя. Через долгую секунду смещает взгляд. Салим Осман. Внутри прорывается наконец — чувством, эмоцией, ледяным ужасом от того, что всё это время он пробовал насильно внутри своей головы похоронить отца, чтобы потом не умереть от сердечного приступа и ужаса, если придёт извещение о смерти. Зейн смаргивает ещё раз, по-тупому безэмоционально смотрит на письмо. И лишь когда Люси радостно-облегчённо его обнимает, пробует вдолбить себе в голову последний и самый точный факт — его отец жив и будет жить. “Зейн, моим лучшим подарком в этой жизни к любому моему дню рождению — это то, что ты мой сын”. Зейну, вероятно, нужно плакать, но он держит дрожащими пальцами письмо и пробует рефлекторно запомнить каждую строчку, как строчку учебника. Лишь спустя две недели до него доходит и он резко, внезапно посреди кафедры сгибается пополам и начинает смеяться. Смеётся, как безумный, едва промаргивается от нечаянных слёз, фокусирует взгляд на портрете на стене и снова заливается хохотом. Их выводят из Фаллуджи точно двадцать третьего декабря — в его день рождения. “Хотел бы тебе соврать, что я цел, но ничего не обходится без крови сейчас. Не переживай, ничего серьёзного — ранение навылет, могло быть и хуже. Благодарю Аллаха, что сберёг мою жизнь, а также Джейсона. Джейсон… Иногда я повторяю себе, что если бы не он, я бы вообще…” — зачёркнуто. — “Ладно, не будем о грустном. Только что этот герой, что вытащил твоего отца из-под пуль, пришёл и рассказал мне совершенно отвратительный анекдот. Знаешь, я так боялся тебе написать про ранение, но я подумал, что если уж можно рассказывать такую чушь, то о более серьёзном точно нужно говорить”. Значит, его спасает Джейсон, шутит неловко, рассказывает анекдоты. “Пока я с перебинтованным животом, мне удалось выкроить несколько дней. Думаю, что зайду к тёте, проведаю как она, а потом уеду на пару дней к нам в Диялу. Получается, что я уже около года не был дома… Но я не скучаю, Зейн, ведь знаю, что ты далеко, в Великобритании, и сейчас меня там ждёт лишь вероятно оборванная телефонная сеть, проблемы с электричеством и, надеюсь, нет проблем с водопроводом. Джейсон усиленно строчит отчёты, хочет поехать со мной тоже. Похоже, нам всё же предстоит пожертвовать несколькими подушками из гостиной: у Джейсона в планах лежать там всё время, пить холодное пиво (я не уверен, что отключил холодильник в прошлый раз, но надеюсь, он работает и не вытек) и рассказывать мне про паровозик, который смог. Не спрашивай меня, что это за паровоз, поскольку я знаю не больше твоего”. Зейн молится и наконец не засыпает на полу от бессилия. Он благодарит Аллаха за то, что уберегает его отца от смерти, что позволяет пройти ему это испытание и обещает больше никогда не сомневаться в благодетели Аллаха, в его милости. Бог ли, жизнь ли, хитпарады музыки по телевизору, модные телефоны, закрывающиеся со хлопком — всё выстраивается обратно по кусочку в целую картину мира, спасает само по себе своим существованием. Новости приглушаются, отчётливее и ярче начинает скрести карандаш по бумаге. На кафедре одобрительно отзываются о его успехах, говорят, что с такой светлой и рациональной головой у Зейна большие шансы отстоять себе место. Ведь он успевает учиться, работать, помогать профессорам и уже в марте неожиданно предлагает тему для одного исследования. Долгий застой эмоций и чувств выхлёстывает в мир: поразительной гиперактивностью, неуместной смешливостью над шутками Люси, будто открывшимся источником новых сил писать научные работы, делать, жить. “Прости, что не говорил раньше, пап, но я нашёл себе подработку. Знаю, ты бы хотел, чтобы я сконцентрировался на учёбе, но я поставил себе цель — заработать на мобильный телефон. Знаю, у тебя его нет и вряд ли дадут брать на службу, но если я смогу, я куплю тебе. Сможем созваниваться. Сейчас я помогаю на кафедре древнего востока, а ещё работаю в кафе на…” Зейн моет руки в туалете, когда Чарльз заходит, хлопает дверью. Тот теряется на мгновение и снова нарочито-уверенно оскаливается: — Меня ждал, Алладин?.. Это ты зря, я ведь и голову могу пробить, если хоть покосишься на мой писсуар. Зейн не комментирует, что у Чарльза может быть в туалете в университете свой личный писсуар, молча домывает руки и, так и не найдя взглядом ещё человека в туалете, выходит. Люси поначалу неуверенно, а затем осчастливлено тыкает пальчиком в женский журнал, показывая, какую кофточку хочет купить. Зейна не смущает её откровенность, слишком много полуобнажённых девушек в университете и по городу так ходят. Ей нравится, значит, всё хорошо. — А тебе как?.. — робко переспрашивает она и отсаживается на кровати для расстояния оценивания взглядом. — Вот если… Поясницу будет видно, ничего ведь?.. — Ничего, — пожимает плечами Зейн. — Ты красивая, тебе всё пойдёт. Чужие взгляды их проблема, не твоя. Но скажи мне, если снова придурки Чарльза станут лезть. Люси поджимает губы, суетливо отворачивается. Прячет зарумяненные щёки за учебниками, конспектами, переводчиком с арабского. Зейн понимает, что она аккуратно пробует понять его отношение к европейской культуре и моде, будто боится, что он насильно покроет ей голову, но Зейн помнит, как отец относился к его матери. “Ох, твоя мама… Я рад, что ты решил про неё поговорить, Зейн. Боялся, что ты навсегда будешь считать её предательницей”, — пишет отец в следующем письме к затронутой теме про девушек. Мать была метиской из США: вольная, гордая, ветреная и уверенная в себе. Зейн никогда не знал, чем зацепил её так отец будучи в отпуске в Англии, где она была по работе, но мама буквально за неделю собрала вещи и уехала вместе с ним. Вышла за него, родила Зейна и пыталась тщетные десять лет быть семейной женщиной, вести себя как указано статусу, но регулярно улетала из Ирака по работе, затем и насовсем. “Она пыталась, Зейн, — Зейн вчитывается в строки, наконец понимая отца больше, чем в свои десять и шестнадцать. — Но она была другой, ей не нужно было уезжать со мной в Ирак. Я тоже по-молодости был глупым, влюблённым: сиял, был так горд, что такая умная и великолепная женщина будет моей, как неограннённый алмаз в сундуке. Но, знаешь, как говорят, ум приходит с возрастом — любовь не присваивает тебе человека, как бы ты ни хотел. Его нельзя переиначить, сделать частью своей культуры и страны, если он того не хочет. Она пыталась, так долго мучалась здесь… Я думал, что не могу её отпустить, потому что у нас есть ты и это позор, бесчестие, но в конечном итоге я понял, что так будет лучше и ей, и мне. Я отпустил её, потому что всё, что было у неё в Ираке — это страдание и слёзы. Но я на всю жизнь благодарен ей за то, что она подарила мне тебя”. Зейн задумчиво и внимательно изучает фотографии у Люси в альбоме, улыбается, когда она тыкает на маленькую себя, рассказывает истории из детства. Переводит взгляд на её молодую мать на раскопках где-то в пустыне. “Я хорошо понимаю тебя, мне ведь тоже… Ох, если бы ты знал меня в мои двадцать!.. Меня так тянуло ко всему западному, помню, как по словарику учил английский. Меня тогда завораживало то, насколько люди могут быть открытыми, громкими, такими… Как же ужасно я говорил на английском, не представляю, как я смог уболтать твою мать вообще! Помню только, что я был так поражён её познаниями, что не мог никак от неё отцепиться, говорил отрывками фраз и случайными словами, говорил-говорил… Джейсон мне не верит, что я был таким. Когда мы ездили с ним к нам домой, он весь вечер лежал в подушках, пил пиво и заставлял меня доказывать это. Наверное, у нас это в крови с тобой — нам нравятся сильные и уверенные люди, что даже не говорят на нашем языке”. На секунду взгляд цепляется за “нравится”, но потом так же бегло курсирует дальше. Джейсон Колчек чем-то производит впечатление на отца, он симпатизирует ему, доверяет, может пригласить в дом и пойти с ним на штурм. Вероятно, Джейсон чем-то напоминает отцу о его собственной молодости — той, о которой он не любит рассказывать, слишком это неправильно, но иногда, выпив лишнего, он обмолвится парой слов и там совсем не окажется криминала. Зейн ловит себя на том, что он никогда в жизни так подробно и бесстрашно не говорил с отцом. Думал, что он не поймёт, не разделит его точку зрения. Когда-то ещё в четырнадцать-пятнадцать он осмелился считать своего отца слабым, слишком… позволяющим многое другим. Зейн хотел быть жёстче, принципиальнее, лучше. Винил сначала мать, затем и его. А сейчас читает личные, искренние слова отца и понимает — да он с ним как две капли воды, как по одному трафарету выписан. И то, что раньше казалось ему мягким, открывается новым, осеняющим — его отец достаточно мудр и имеет в себе столько прощения, смирения, сколько нет ни у кого. “Расскажи про Джейсона, — пишет Зейн в своём предыдущем ответе, чуть задержав карандаш над бумагой. — Мне интересно, что он за человек. И… Передавай ему привет от меня и от Люси”. Люси не передаёт привет и никогда бы не стала. Но Зейн хочет даже мелким враньём отблагодарить Колчека за спасение своего отца. “Сложно рассказать про Джейсона в паре строк, — арабская вязь тяжелеет, насыщаяется, становится сжатой и контрастной с остальным свободно-беглым письмом. — Он характерный. Знаешь, когда люди… Когда люди пробуют показаться не теми, кто они есть на самом деле. В первое наше более тесное знакомство он шутил про Алибабу и сорок разбойников, а сейчас, представляешь, когда я ему напомнил об этом в шутку, он стыдливо отводит глаза, морщится, хмурится… Он очень смешной. Правда, конечно, анекдоты у него не очень смешные, но я так думаю, здесь есть проблема и с моей стороны: я могу не понимать какого-то американского юмора, всех тонкостей в речи. Но он хороший человек. Он не любит это признавать и говорить об этом, будто стыдится или я оскорбляю его этим, но он хороший. Он из Джорджии, у него есть младшая сестра, которая сейчас учится, как и ты, в университете. Я даже предлагал ему вас познакомить в будущем, вдруг что-то да выйдет… Прости меня, наверное, это есть у всех отцов. Но, насколько я понял, его сестра…” Зачёркнуто аккуратно. Следующее начало — грязнее и толще. “У неё есть человек. Про родителей Джейсон не очень охотно говорил, да и, думаю, это слишком личное, чтобы я мог тебе так об этом рассказывать. Он не любит футбол, хочет закончить татуировки, сделать как рукав. Неплохо рисует. Он мне по пьяни пробовал нарисовать на руке мехенди маркерами, которые он нашёл у тебя на столе. Зейн, я ещё никогда так не хохотал: он тестировал маркеры языком, проверяя, спиртовые ли они и смогу ли я их отмыть, пробовал доказать мне, что мехенди это сугубо мужское украшение, а когда я смог ему рассказать про более привычных нам бедуинов и что украшения с такой росписью делают девушки в Индии на свадьбу, он расстроился, смутился и отказался мне рисовать мехенди. Он невероятно смешной. Конечно, большую часть времени он себя так не ведёт, не подумай, что я выбрал в друзья себе идиота. Обычно он ответственный и достаточно серьёзный. Ещё он пунктуальный. Я уверен, он тебе понравится, когда вы познакомитесь ближе”. Ближе. Ближе, чем океан, чужие страны, километры невыносимого расстояния от мира до войны. — Он и вправду идиот, — когда Зейн пересказывает эту историю Люси, комментирует она. — Как он… Боже, он рисовал ему индийскую менди? Да там же совершенно разные… Он спрашивает про Джейсона, чтобы хотя бы представить, понять, как их сводит жизнь вместе. Отец не даёт ответов, но после пережитого внутри искуственного извещения о смерти Зейн хочет узнать отца ближе, стать не призрачным сыном с проблемами, а его поддержкой, опорой через километры. Тем, кто является сейчас для него Джейсон Колчек — нелепо шутящий, спасающий, смеющий заявиться на порог с банкой пива, зная, что его не прогонят за наглость. Джейсон Колчек не просто друг и товарищ. Сейчас он ближайший человек к его отцу. Отец не позволил бы так много случайному человеку, сослуживцу. Зейн глушит внутреннюю вину, что он не этот человек, хотя и самый близкий родственник. Глушит, когда считает каждый фунт, пробует не трогать накопления, припоминает в своих руках полученные от кражи деньги за продажу чужого. Отец тепло рассказывает про Джейсона, Зейн улыбается, читая, но затем накатывает нечто иное. Непроизвольное, глубокое, то, что когда-то вырвалось из него в подростковом возрасте запретом приводить кого-либо в их семью, осуждением за то, что из всех женщин мира он выбирает самую خاطئ. Что-то, что заставляет внутри сгорать от ненависти и ярости. Тот, кто был ближе всего к отцу, его непременно предаст, бросит, оставит. Это что-то задевает в Зейне, произвольно тянет то за вину, то за скопившуюся агрессию за долгие месяцы, то за отчаяние. Беспредельное счастье от переписки смывает с лица в мае. Зейн неожиданно понимает, что не знает, откуда растут ноги у его сложных эмоций. Последний год выдаётся тяжёлым, кажется, что бесконечным. А теперь, зная, что его отец жив, в порядке и может себе позволить выпить со своим товарищем, странные вопросы сыпятся из его головы, остаются на губах несказанным, будто параноидальным. Почему отец доверяет Джейсону Колчеку историю про его мать, хотя впервые с Зейном заговорил только сейчас? Почему он позволяет Джейсону Колчеку рисовать на руке предбрачные узоры других наций? Почему смеётся, а не ужасается чужому невежеству? П о ч е м у Джейсон Колчек? — Ты ревнуешь, — предполагает Люси, когда он оговаривается про то, что ощущает внутри непонятный ком противоречий из ярости. — Ты впервые настолько честно поговорил с ним, но постоянно видишь, что Колчек уже про это знает и будто совсем не ценит своего положения. — Ревновать своего отца к его другу?.. — кривится Зейн, скептично хмыкнув. — Мне же не тринадцать… — Ну, знаешь, — Люси укладывается на бок на его кровати, подпирает голову ладонью, — после того, как ушёл отец, я не позволяла маме никого искать. Думала, её отберут, не хотела никого признавать… Может, что-то похожее? — Он его друг, — отсекает. Вечером Зейн вглядывается в размытых тенях в фотографию на стене. Садится строго напротив, вглядывается в счастливое лицо Джейсона. Странная злость, недоверие, отвержение поднимаются внутри лавой. Почему сейчас Зейн начинает это испытывать? Почему именно тогда, когда он стал ближе с отцом, обсудил такие важные для него и для себя темы? Но что-то натягивается тетивой, метит заострённым наконечником стрелы в по-больному страшное. Зейн не понимает что это, прикрывает устало глаза и потирает уголок глаза. Наверное, он и вправду слишком давно живёт в бешеном ритме — эмоции спутываются, подавляются, прорываются не в тех местах и не в тех случаях. Близится конец мая, экзамены. Сладко-цветочным прокрадывается в воздух, оттесняет загазованно-душный аромат столицы. — В Багдаде проходит серия террактов, — открывает телевещание ведущий новостей. — По данным американского командования, усиление террористической активности произошло по распоряжению аз-Заркави на совещании в Сирии. США готовит подавляющие контрмеры в содружестве с иракской армией, обыскивается весь Багдад. Зейн кивает походя профессору с кафедры, который проставляет ему успешную сдачу экзамена за проект по теме, даёт допуск к одному из архивов университета. Они вполголоса обсуждают ещё одну исследовательскую работу, договариваются вернуться к этому в июле. Притихшие коридоры, стук шагов, эхающий вдалеке. Зейн нащупывает на дне ящика письмо и вскрывает его прямо в кампусе, находу начиная читать. “Пока что всё спокойно, — говорит спокойный почерк отца в апреле, — я держу службу в Багдаде, а вот Джейсон… Джейсон назначен одним из командующих отрядом КМП, направленного под Аль-Каим. Ходят версии, что такое затишье из-за привлечения боевиков из Сирии, но, надеюсь, это и вправду начало мира”. Начало мира взрывается бомбами, оглушает перестрелками в Убайди на подходе к Аль-Каим. Луч тёплого Лондонского солнца разрезает пополам фотографию на стене одной из комнат в общежитии.