Письма в Ирак

— Ты умеешь стрелять?.. Зейн оглядывается на замершую в проёме Люси с переброшенным через плечо ружьём. Она смущённо улыбается, поджимает виновато губы, но не успевает ответить — на плечо мягко, но тяжело ложится ладонь Маргарет. — Взяла множество призов и наград в стрельбе по глиняным голубям, три золотых кубка в Спортинге в женской подростковой лиге. Женщины полны сюрпризов, Зейн, а женщины в нашем роду — полностью состоят из них. Маргарет увлекает Зейна в глубину особняка, и он, оглянувшись, успевает заметить как Люси выходит на улицу. Август. Растягивается ровным зелёным полем простор за балконом дачного особняка в глубинке Англии, утопает в комнатах трещание радио про арест главаря британской ячейки "Аль-Каиды" в результате операции “Оверт”, Маргарет размеренно-плавуче рассказывает про открывшийся сезон на граузов. Оборачиваясь от резного столика, она протягивает один из пустых бокалов. Зейн заминается не секунду, вздрагивает в воздухе пальцами, прежде чем обхватить тонкую ножку. — Она не рассказывала, — пробует неловко улыбнуться, и мягкое клокотание вина расплёскивается внутри начищенного стекла. — Не обо всём принято говорить вслух. Некоторые вещи стоит показывать действием. За перилами доносится крик. Зейн непроизвольно дёргается, оборачивается и видит, как Люси бойко выходит в начало поля, машет кому-то рукой, даёт твёрдо команду “запускай”. Встаёт у обозначенного места, лихо скидывает со спины двустволку и наученно ставит упором в плечо. Зейн застывает. Предполагается, что ему, иракцу, должно быть привычно видеть человека с оружием наготове. Однако в неожиданно новой картине он ловит пропасть разницы: вместо пыльно-бежевых дорог из песка и голой земли — ровное зелёное поле, горизонт густого леса; вместо сжатых дотесна разваленных улиц, с которых сыпется бетонная крошка — плавные очертания каменных перил, раскинутые по сторонам крылья особняка; вместо потёртых активно используемых автоматов — отполированное до блеска чёрно-древесное ружьё. Женщины стреляют редко, больше — обвешиваются динамитом. И на их затылках не подпрыгивает упруго хвост светлых волос. Их волос никогда не видно. Со стороны тенью мелькает что-то округлое, рассекающее поле. Резкий хлопок. Неясная мишень раскалывается в полёте, осыпается в дальней части поля, но едва проходит пара секунд, из кустов снова взмывает следующая. Хлопок. Раскатывающееся эхо по умиротворённо-тихому лесу. Зейн смыкает губы. Моргает. — …ди Джуда. — Что?.. — оборачивается. — Кровь Иуды, — Маргарет поджимает тонкие губы в деликатной улыбке, мягко останавливается рядом у перил, пригубливая свой бокал. — Сангуэ ди Джуда. Итальянский. Зейн запоздало окает, кивает, нервно-спешно отпивает следом — вино сладкое, как ягодный джем, плотное, Зейн невольно хватает ртом больше, несколько капель попадают не в то горло. Он скованно кашляет себе в руку, отвернувшись, но Маргарет только шире расплывается в понимающе-мягкой улыбке. Она облокачивается изящно-неспешно, цокает ножкой по тонкой прожилке перил, чуть прищуривается, глядя на то, как дочь перезаряжает ружьё и криком командует “следующие”. Когда Зейн оборачивается снова, по лесу раскатывается новый хлопок выстрела, приправленный призвуком бьющейся посуды. — У этого вина интересная легенда, — в длинных пальцах Маргарет ножка бокала медленно перекатывается, малиново-кровавый перелив разбавляется искрой отсвета по стеклу. — Любишь легенды?.. Зейн скашливает в последний раз в сторону, осознанно примеряется к глотку. Сладковато-терпкий вкус приятнее разливается по языку, становится легче расслабиться в плечах и зеркально опереться на локти. — Когда собираешься писать докторскую по мифологии и её связи с историей, легенды — определённо то, что полюбится в первую очередь, — он пробует скопировать покровительскую улыбку Маргарет, но губы вздрагивают в неестественности, Зейн оставляет за собой простую теплоту в улыбке. — Легенды более историчны, чем мифы. У Маргарет вздрагивает уголок губ в ухмылке. — Эта должна тебе понравиться. Она тягуче-неспешно, медитативно рассказывает легенду под грохочущие звуки выстрелов и бой глиняных тарелок. Зейн поначалу интуитивно вздрагивает пальцами, оглядывается через плечо на недвижимую фигуру Люси в самом низу, затем привыкает — мягкая теплота вина скатывает по пищеводу, уравновешивает звуки голоса, стрельбы, криков “ещё”. Легенда христианская, неудивительно для Италии. Про то, как воскрешённый Иуда долго странствует по свету, пробуя искупить свои грехи перед Господом, однако Бог был непреклонен. Через многие годы своего паломничества Иуда приходит в город Брони в Италии, где свирепствует эпидемия, уничтожающая виноградники. Некий пророк предрёк, что лишь один человек на земле сможет её остановить ценой собственной жизни или же, по некоторым из версий, крови. Иуда внимает знаку свыше и жертвует собой — орошает больную почву своей кровью. Бог прощает Иуду, а с тех пор в городе Брони из виноградников создают сладкое рубиново-алое вино. — Больше похоже на миф, чем на легенду, — Зейн опускает пьяно-тёплый взгляд на Люси внизу, невольно улыбается уголками губ. Отпивает крови предателя, гоняет сладость на языке. — Не могу утверждать точно, но, кажется, по христианским источникам Иуду не воскрешали. Цокает ножка бокала по перилам под звук выстрела. — Жизнь человеческая — слишком подвластна Богам. Кто знает, зачем и кого они захотят воскрешать?.. “Если ты не откроешь ворот, не дашь мне войти, разломаю я дверь, замок разобью, разломаю косяк, побросаю я створки…” — “...Подниму я усопших, едящих живых”, — машинально одними губами продолжает Зейн, не отрывая взгляда от вздрагивающего хвостика от нового выстрела. — “Станет больше живых тогда, чем усопших”. Глиняная тарелка разбивается над полем, разлетается в крошку. Зейн смаргивает, видится, как над полем распростирается дымок, и он залпом осушает остатки вина. Последняя капля крови скатывается по подбородку и падает за перила на тонкую полоску песка. Зейн непроизвольно задерживает на ней взгляд. Богам, некогда правящих не землях Ирака, так же по нраву было воскрешать. Неудивительно, что такое божественное пристрастие передалось в другие легенды, мифы, религии. За ними иногда забывается, что упавшая кровь на песок — не поднимет из недр земли плодоносящие деревья. А очередной выстрел, пришедшийся в цель — не разлетается с глиняным звоном, лишь глухо утопает в теле. И упавшие больше не поднимаются. Люси оглядывается, опуская ружьё, ловит взглядом Зейна на балконе. Улыбается.

***

Ящик для писем захлопывается под обсуждение новостей о требовании американцев дать отставку министру обороны США Рамсфелду. Напрасно — и поднятая крышка, и жаркие споры в эфире. Зейн потирает переносицу и разминает плечи. Он успевает привыкнуть. Наверное, уже ко всему. Прошлое письмо отца отчего-то ударило сильнее предыдущих, заставило лишний раз перетирать в пальцах несчастный клочок бумаги с ненавистными росчерками — какой ещё вариант? — но Зейн чувствует, что жизнь уже не раз обжигала его в печи, и треснуть себе не позволяет. В конце июля знакомый профессор по секрету говорит, что вопрос о приёме Зейна на работу и в докторантуру заранее решён — необязательно суетиться, снова идти в кафе подрабатывать остаток месяца, лучше сконцентрироваться на подготовке к исследованию и теперь к преподаванию. Зейн заталкивает записку Колчека как можно дальше в ящик, пишет развёрнутое и обнадёживающее письмо отцу, стараясь в каждой строчке убедить не только его, что всё скоро изменится, но и себя. Всё изменится. Уже изменилось. Это невозможно ощутить, потрогать, дёрнуть за рукав, но оно витает в воздухе чем-то эфемерным, незримым — как дымок над полем, через которое выстрелами Люси поражала глиняные цели. “Пап, я рядом. Да, это звучит глупо и самонадеянно, но я тоже рядом с тобой. Я обещаю тебе, скоро я смогу накопить тебе и на телефон, и на выезд из Ирака. Почему ты пишешь, что не можешь покинуть службу? Если это из-за денег, то это того не стоит. Как только… Пока искал работу, я смотрел и съёмное жильё. Мы вполне справимся, веришь? Джейсон…” Зачеркнуть. Не упоминать. Засунуть в дальний ящик. Кнопка с трудом отщёлкивается от стены, отцепляя фотографию отца и Колчека. Зейн невольно дольше её изучает, чем другие, ловит какое-то несоответствие внутри. — Выцвела, — Люси, помогающая собирать вещи по коробкам для переезда в общежитие для преподавателей, кивает на часть фото. — Вот, видишь, с этого края?.. Похоже, у всех так. Хорошо, что у тебя солнце не на всю стену попадало… Зейн проводит подушечкой большого пальца по лицам — и Колчек, и отец теряют в краске, начинают сливаться с бежевым горизонтом, как ещё один излом пейзажа. Выцветают, врастают в неразличимую серость войны. Это уже не удивляет, не ужасает, это становится апатично-безрадостным фактом, приевшимся взгляду. Зейн не замечает перемен, пока не стал аккуратно снимать фотографии со стены. Но скоро всё должно измениться. Уже меняется. Тесная комната, поросшая книгами, макулатурой, статьями, хлипкими шкафчиками, освобождается от жизни в три года всего за шесть тяжёлых коробок и пару вещей в руках. Точное понимание, что они будут изучать дальше, на каких предметах стоит особенно сконцентрироваться, сменяется на глубокий вдох свободой, открытым простором для идей и ответственностью за новую роль в учебном процессе. — Прости, подумала, что… Что будет как-то неловко гордиться своими достижениями по стрельбе, когда у тебя такая ситуация. Думала, вызовет неприятные ассоциации, и… Зейн, прости, всё нормально?.. — Всё хорошо. Ты великолепно стреляешь, Люси. Это было зрелищно. — Правда?.. Тебе понравилось?.. Красная капля на песке — всего лишь дотошна сладкое вино на полоске клумбы у английского особняка. Выстрелы, бой посуды — национальная британская гордость, наследие, история, как и легенда про кровь Иуды в Италии. Джейсон Колчек — выцветшее лицо рядом с отцом на фотографии, которая заново с щелчком крепится на доску на стене более свободной комнаты рядом с университетом. Скромные пожитки пустовато выглядят в стенах зала, маленькой кухни, более широкого стола. Зейн преодолевает какой-то важный и значимый рубеж. Внутренне — тот, который отделял от впадение в уныние, в ужас от письма отца, побег в слепой эмоции набирать единственный оставшийся номер в Ираке. Номер человека, про которого до сих пор ничего толком неизвестно. — Ты молодец, — приобнимает устало Зейна Люси, когда они вместе смотрят на сиротливо расставленные последние предметы из коробки по новой комнате. — Уверена, отец гордится тобой. Ты ведь написал ему, что должность уже точно твоя?.. Зейн немного скромничает, больше для виду, чтобы заставить улыбнуться шире Люси, засмеяться ему в плечо, но признаётся — написал. Это было его главным козырем, почему скоро всё изменится, почему отцу не обязательно служить через силу дальше, продолжать слать деньги и упираться в Колчека. Зейн станет этой опорой. Он преодолевает страх — ведь страх, это значит, что боишься, верно? — и теперь он должен только твёрдо идти вперёд, несмотря ни на что. Это кажется ему посильной задачей: Зейн инициативно берётся за документы, пособия на кафедре, подлавливает нескольких профессоров уже в августе, делится, что готовится загодя к преподаванию. Конечно, он не будет вести курсы лекций, но вполне будет готов подменить, когда нужно, провести короткий срез по определённому периоду по потокам с разными направлениями. Ящик для писем пусто брякает крышкой. Ничего, с письмами всегда задержки, но скоро будет телефон и у отца, и тогда… Перед сентябрём горит активная работа. Зейн улыбается всем профессорам на кафедре, жмёт протянутые руки, принимая поздравляющие хлопки по плечам и выходит покурить. Среди замывающих толп абитуриентов на мгновение мелькает знакомый полупрофиль. Зейн роняет из губ зажатую неподкуренную сигарету, чертыхается под нос на арабском, а когда поднимает голову — никого уже не узнаёт. Но ладонь, рефлекторно потянувшаяся к карману с телефоном, обжигает тем, что должно ещё в июне расколоть на куски. Как глиняного голубя. Приходится сглотнуть, чтобы опустить поднявшуюся волну холода. Страх — это про боязнь. Не про тени прошлого. Кому как не Зейну это знать.

***

О том, что Чарльз восстанавливается в университете, становится известно вместе с заменой флагов в Курдистане — с иракских на курдские. — … это наихудший способ использовать ситуацию в интересах тех политических слоев и лидеров, которые стремятся удержаться во власти за счет иракского народа! Зейн замирает непроизвольно в коридоре, заметив как тень Чарльза проходит вдалеке. — Сунниты опасаются, что курдские лидеры стремятся к отделению, что может подтолкнуть к аналогичному шагу мусульман-шиитов на юге страны и, в конечном счете, привести к распаду Ирака! Зейн запаздывает на полшага, пропуская толпу студентов, отслеживает своё расстояние до чужого светлого затылка. На кафедре в обеденный перерыв прибавляет громкость на радио. “При взрыве бомбы в Багдаде погибли двое американских солдат”, “В Ираке убиты двое британских военнослужащих”, “Буш не собирается отправлять в отставку министра обороны США Рамсфелда”. Задвинутый ящик на пока что чистом широком столе будто темнеет, рокочет злым и нехорошим. — Знаешь, что Чарльз восстановился? — вполголоса узнаёт Люси, когда Зейн провожает её. Он вполне правдоподобно моргает, словно в устало-сонном удивлении, хочет покачать головой, но пристальный взгляд Люси не обманешь. — Да, знаю. Видел его. — Ты… Всё нормально? — Да-да. А что может быть не так?.. Зейн открывает глаза посреди ночи от смутно-неясного беспокойства и увязает взглядом в округлой ручке ящика стола. Когда он шлёпает босыми ногами до него, включает лампу и думает, что перечитывание писем может подарить ему немного спокойствия, вспоминает, что спрятал в той же папке, что и письма отца. Проклятье на арабском звучит длиннее, чем случайное “шайтан” под нос от оброненной сигареты. “Премьер-министр Ирака Нури аль-Малики заявил в воскресенье, что в Ираке в качестве официального должен использоваться только национальный флаг страны”. Перечитывание писем, тоскливо-долгий взгляд на строчки последнего, лязганье крышки ящика при проверке с утра — пусто. Зейн не чувствует себя расколотым, нет, но где-то давно давшая трещину керамическая корка, начинает расползаться дальше основательным сколом. Зейн не боится. Не произносит имён того, чему нет места в его жизни. Почему?.. Между парами Зейн тщательно подготавливает материал для своей первой лекции, пока никого нет. В двери коротко стучат, буквально сразу в проём заныривает светлая голова. — Профессор… Зейн поднимает глаза и встречается взглядом с Чарльзом. Молчание. Пыль кружит в полоске света над столами, солнечное тепло касается между лопаток иррациональным холодом. Чарльз первым суетливо отводит глаза. Зейн — сминает губы, резко опускает голову, сглатывает, продолжает подбивать бумаги в папку. — А профессор?.. — На лекциях. — Это?.. — До четырёх. — Ясно. То, как Чарльз невольно прочищает горло, эхом раскатывает по пустому кабинету. Зейн не знает, на чём из бумаг остановить свой взгляд. Наконец — шорканье шагов, затем удаляющееся постукивание в коридоре. Зейн осознанно расслабляет плечи, руки. Выдыхает, надолго прикрыв глаза в скрюченной позе. — Негоже молодому преподавателю бросать кафедру открытой, — с по-доброму подстёгивающим смешком говорит один из профессоров, а когда Зейн удивлённо оборачивается, поясняет: — Заходил студент, ему нужен был список литературы по пропущенному семестру. Сказал, что никого там не нашёл, а вы, как я понял, Зейн, должны были там быть. На первой лекции Зейн немного мнётся вначале, даёт себе пару минут в ужасе окинуть взглядом аудиторию, затем оборачивается к подготовленным материалам по истории и набирается потерянных уверенности и энтузиазма. Они игнорируют друг друга. Так даже лучше. Это не подброшенная к отчаянному письму отца записка с номером телефона. Это… Не вызывает обязательства как-то отреагировать, что-то сказать. Крышка почтового ящика громче падает на место, пустое лязганье снова начинает нервировать. “Сенат США отклонил резолюцию с требованием отставки Рамсфелда”, “В Багдаде возобновляется судебный процесс над Саддамом Хусейном”. Стук в косяк двери, Зейн поднимает голову раньше — он готов. Чарльз не готов: едва встретившись со взглядом, он смаргивает, бегло опускает глаза, непроизвольно отклоняется, отшагивает назад. — А профессор?.. — Заболел, — Зейн тоже не держится долго, опускает голову. — Что-то передать? Чарльз фыркает. — От тебя ничего не нужно. Шаги с долгим эхом стихают в глубине коридоров. Вечером Зейн пробует сосредоточиться на переводе с шумерского, читает из раза в раз одну строку, накрыв губы рукой. Затем поверженно перетекает ладонью на глаза, жмурится под тихое жужжание лампы, решает перечитать последнее письмо отца. Вдохновения это не прибавляет, скорее — острого желания вырваться из того, о чём писал отец. Не позволить этому прогрессировать, уводить всеми силами в другое русло, которое ему по силам. За последним письмом другие. “Джейсон, он… Он хороший человек, Зейн”, “О, ты бы видел его, Зейн — он оброс хуже меня!”, “Люди лучше всего раскрываются в стрессовой ситуации, и Джейсон… Он не подведёт. Никогда”. Взгляд цепляется, выделяет в строках это имя, оно частит, рябит. Зейн сжимает в пальцах переносицу, массирует, отклонившись на стуле. Снова возвращается к письмам. “Знаешь, когда люди… Когда люди пробуют показаться не теми, кто они есть на самом деле”, “Он не лезет за словом в карман, редко оглядывается на то, что может оно повлечь, но он действительно делает это не со зла”, “Все мы видим только тот горизонт, который нам открыт”. “Если бы ты знал его, Зейн, ты бы понял, что этот человек совсем непробиваемый в своём упорстве”. Непробиваемый — как Чарльз. Случайная мысль заставляет Зейна замереть, поднять оцепенелый взгляд над столом. Не лезет за словом в карман, видит только тот горизонт, который открыт, упёртый и наглый до раздражения. “Знаешь, когда люди… Когда люди пробуют показаться не теми, кто они есть на самом деле”. Обвинения в гомосексуальности, две слипшиеся мужские тени в подворотне. “Я не сделал тебе ничего!.. Это просто слова!.. Прости!..” Зейна мутит, он резко поднимается с громким скрипом стула из-за стола, доходит до кухни, наливает себе воды. Осушив стакан крупными глотками, он упирается ладонями в столешницу, нависает, пробуя согнать запертые в сознании образы позорных воспоминаний. Прямо как стереть ненавистное имя из строк писем отца. Но не стирается. Ни имя, ни треклятая бумажка с американскими росчерками, оставшаяся в папке, ни собственное письмо с извинениями Чарльзу, которое он забирает спустя время. Когда Зейн возвращается к столу, он обречённо откладывает со дна ящика папку с письмами отца и запиской Колчека. Видит собственный конверт без указания адреса и с одним коротким “Чарльзу”. Двадцатое сентября. Пуст почтовый ящик, открывается заседание суда над Хусейном. — Слушания возобновились, невзирая на то, что накануне был отстранен от работы главный судья. Последней каплей стали слова судьи на одном из последних заседаний, что Саддам Хусейн не является диктатором. После лекции толпа из аудитории вымывает постепенно, Зейн долго стоит в проёме, стараясь не мешать, и наблюдает, как с промедлением начинает собираться Чарльз, переговариваясь с соседом. Зейн сверлит его затылок взглядом, потом, прикрыв глаза, всё же бегло шагает внутрь и спускается между рядов. Проходя мимо Чарльза, он молча кладёт листок с нужным списком литературы на его место, вливается в толпу студентов, стараясь исчезнуть из поля зрения до того, как он оглянётся. Зейн не оглядывается. Погромче прибавляет новости на радио, когда упоминает процесс над Хусейном, пробует погрузиться в проверку работ на кафедре. Лист со списком возвращается к нему на стол, припечатанный широкой ладонью. — В искупление грехов решил сыграть, арабчонок?.. Зейн поднимает глаза от бумаг и упирается взглядом в незаправленный край рубахи в чужие джинсы. Раздражает, царапает взгляд. — Ты запросил у профессора список, пока он на больничном, мне поручили его подготовить. Твоя оценка моей работы не интересует. Чарльз едко хмыкает откуда-то сверху, очевидно, морщится, гримасничает. Зейн терпеливо смотрит поверх его ладони на листке, ждёт. И в конечном итоге новых слов не находится: сгребается с шуршанием листок, чеканят шаги к выходу с кафедры. Зейн передёргивает плечами, стряхивая напряжение. Пробует увести карандаш следом за буквами, что писал, но может только отклониться на стуле и повернуть голову к окну. За стеклом плавает по воздуху первый опавший лист. “За два месяца в Ираке погибли почти семь тысяч человек”. — Мы вправе просить международное сообщество списания всех обязательств и долгов Ирака. Новое правительство не должно нести на своих плечах грехи предыдущего диктатора, — с трибуны ООН говорит президент Ирака, изредка поднимая голову под вспышками фотоаппаратов. Вечером Зейн устало собирает портфель, выключает радио, хочет уже уходить, но по коридору с эхом приносит стучащую перебежку и наскоро заглянувшего Чарльза. Они уже оба не удивляются, увидев друг друга на своих местах. Чарльз пробует отдышаться, качает сам себе головой, поражаясь удаче, но всё же говорит: — Там в списке книги, их нет в общей библиотеке. — Дай посмотрю. Зейн устал и привычно собран. Переданный в руки листок, беглая оглядка наименований и авторов легко ложится в окончание дня. — Ты про вот… — Да-да, эти. Чарльз встаёт подальше, пробует не смотреть на Зейна, только на бумагу в его руках. Зейн неосознанно садится на край стола, в раздумии накрывает рот рукой, щурится, думает. — Да, их действительно нет в нашей библиотеке. Я брал… Заминается, подняв голову как на студента или сокурсника. Чарльз вскидывает следом глаза, дышит тяжело, смотрит неотрывно. “...Запомни мой совет — прислушивайся в первую очередь к чувствам, а не к словам вокруг”. Зейну всегда трудно давались чувства, он был сторонником чего-то более точного, понятного, объективного. Но сейчас, встретившись в который раз напрямую взглядом с Чарльзом, он ярко ощущает — внутри вздрагивает чувство, не что-то рационально-логичное. У Зейна есть эти книги, он сам их с Люси искал в Лондоне, поэтому машинально внёс в составляемый список в три часа ночи у себя в общежитии. Рационально — просто предложить их, как и ответственный младший преподаватель, так и… Ответственный за свои поступки хоть каким-то делом. Зейн отдёргивает взгляд от Чарльза, сосредотачивается обратно на бумаге. Он не хочет ему давать эти книги. Он не хочет набирать треклятый номер Колчека. Он не хочет. Не хочет. “Думай головой тоже, ты и сам знаешь, как важна трезвая голова на плечах”. Зейн верит в науку, в рациональный подход. Отец говорил, если познать мир внутри, то осядет буря рядом, сможешь увидеть настоящий ход вещей. — У меня есть эти издания, могу завтра принести на кафедру. Застывает разящая тишина коридоров. Тихо шуршат листья за окном, лязгают крышки проверяемых ящиков в общежитии. Зейн понимает, что так и не уточняет у отца, что значит этот самый “мир”. — Ладно, — с промедлением отзывается Чарльз. “Ладно”. Иногда это можно счесть за мир в виде шаткого компромисса. “В Багдаде началось одиннадцатое заседание суда по делу о геноциде курдов”, “Адвокаты Хусейна решили бойкотировать заседание суда”. — Так и не пришло? — склоняется Люси из-за плеча, когда Зейн проверяет ящик. Что-то не меняется. Иногда — мучительно долго. Зейн стряхивает с лица задумчивость, оборачивается с мягкой улыбкой. — Для общего ознакомления, конечно, можно выбрать Гвендалин Лейк, — обращается Зейн к аудитории, прокручивая карандаш в пальцах. — Совсем недавно у неё вышел исторический словарь Месопотамии. Она оперирует достаточно понятным и простым языком. — Недавно? — переспрашивает кто-то с первого ряда. — Вроде бы последнюю книгу она выпустила в 2003. — Да, поэтому я и сказал “недавно”. — Так оно уже как практически четыре года назад, мистер Осман! — выискивается знакомо-ностальгически кто-то громкий. — Четыре года назад я с батей следил за открытием Премьер-лиги и спорил про русского олигарха!.. Карандаш замирает в пальцах. Деликатная улыбка на губах невольно вздрагивает. В две тысячи третьем Зейн плакал и молился у себя дома в Дияле о том, чтобы отец вернулся живым. Недавно — такое расплывчатое понятие. — Тогда могу предложить вам точно “старый” и интересный вариант, — опустив глаза и отворачиваясь, отражает не дрогнувшим голосом Зейн. — У Лейк есть любопытная работа о сексе и эротизме в месопотамской литературе девяносто четвёртого года… — С этого и надо было начинать, мистер Осман!.. — Воевавшие в Ираке американские генералы в отставке потребовали, чтобы министр обороны США Дональд Рамсфелд покинул свой пост, — сообщает ведущая новостей с экрана телевизора на обеде в кафе. Следом распростирается вырезка обращения: — “Президент поручил вести эту войну министру обороны Рамсфелду — человеку, который зарекомендовал себя некомпетентным в стратегии, оперативной деятельности и в тактике! Ошибочные решения привели к гибели американских военнослужащих, а также союзников США!” Чарльз забирает молча с кафедры принесённые книги. Зейн проводит пальцами по пустому углу своего стола и смаргивает задумчивость. Лязгает крышка почтового ящика. Пусто. — Я не вовремя?.. — уточняет Зейн, когда Маргарет возвращается из своего кабинета после долгого телефонного разговора. — Звонил мой старый коллега, археолог, — с извечно мягко-покровительской улыбкой вполголоса сообщает она и присаживается напротив в кресло, пододвигает длинными пальцами чашку остывшего чая. — Рассказывал, как продвигаются раскопки в Иране. — Элам?.. — Отнюдь, — заметив удивление в глазах Зейна, она прищуривается и с деликатным цоканьем отрывает чашку от блюдца, отпивает. — Находки вероятно Месопотамского или Аккадского периода. Близ Загроса. Зейн заминается, замирает, по лицу пробегается непонятная тень из эмоций. Маргарет с довольством отслеживает искру интереса в его глазах, тихо посмеивается. Отставляет чашку обратно. — Пока что нельзя ничего сказать однозначно. Я скажу, когда будут точные сведения. — Всё хорошо, слышишь? — когда Зейн в очередной раз проверяет ящик и находит зияющую пустоту, успокаивает Люси. — Думаю, в следующем письме ты можешь… Можешь уже поговорить о покупке телефона для отца. Сейчас же это вполне возможно? Буш в очередной раз говорит о невозможности отставки Рамсфелда. Саддама Хусейна в который раз удаляют из зала суда — невозможно. Зейн открывает ящик с письмами и находится решимости взять в руки записку Колчека. “Мой номер. Салиму не пиши в ответе об этом, втихую подсунул, сечёшь? Напиши смску, не звони, на службе с собой нет, когда смогу, отвечу. И привет, что ли?” Странно, но отчего-то спустя время эти слова перестают резонировать чем-то раздражающим внутри. Сглаживаются, стихают. Зейн достаёт телефон из заднего кармана джинс, открывает книгу контактов, начинает вводить номер. “Имя” — лаконично замирает строка над рядом цифр. Зейн сминает губы, переключается кнопкой на неё. “Джейсон Кол…” — не влезает, стереть. “Друг отца” — расплывчато, стереть. “Колчек” — задевает внутри, стереть. Выдыхает, качает сам себе головой и нервно убирает обратно записку в ящик, захлопывает его до деревянного скрипа. Скоро будет письмо. Ему не нужен этот номер. Он ему не… — Ты в рабстве тут пожизненно теперь, арабчонок?.. — в спокойной тишине вечера раздаётся насмешливый голос на кафедре. Зейн обречённо потирает глаза, поднимая голову от работ. — А ты никак не выучишь расписание педагогов, которым должен сдавать долги?.. Чарльз выглядит не так хорошо, как раньше. Относительно недавний выкрик студента с места невольно напомнил Зейну о блестающим роскошью и вседозволенностью образе Чарльза раньше, когда они учились вместе, теперь же они оба в чём-то неуловимом меняются. У Чарльза не так ярко блестят глаза наглостью и дерзостью, у Зейна — больше сухой сосредоточенности, нежелания снова падать в омут беспросветно тёмных эмоций. Недавно — какое уникально неточное понятие. Недавно вышедшая книга по сроку выпуска вбирает целую жизнь для кого-то, а для кого-то — сумбурные воспоминания. Чарльз хмыкает, дёргает недовольно верхней губой, всё же заходит на шаг внутрь, но останавливается. Стоит, осматривает шкафы. — А этот… Профессор Ван Хэйтан, он прям жёстко спрашивает?.. Зейн не удерживается, усмехается, отстраняясь на спинку стула. — Он достаточно дотошный, если ты про это. Я не сдал ему с первого раза экзамен экстерном. — Арабская зубрила, — шикает всё же раздражённо Чарльз себе за плечо. — Британский гомик, — без особой злобы, но так же показательно тихо отвешивает Зейн. Чарльз оборачивается, поражённо изучает устало-нейтральное лицо в полутьме кабинета. Будто не узнаёт. Молчат немного. — Так что ты хотел от профессора? — склоняется Зейн обратно к работам. Присутствие Чарльза перестаёт нервировать до полной потери концентрации. Чарльз мнётся, бубнит себе что-то под нос. — У него есть доп.часы вообще?.. — Нет, — Зейн перелистывает на другую работу. — Он считает, что, если что-то не понял, значит тебе не место здесь. — Да пидор ты старый!.. — уже без деланного драматизма зло шикает Чарльз, подпирает руками поясницу. У Зейна предательски вздрагивают губы в понимающей улыбке. Но сразу же — разглаживаются до нейтральности. — А какой у тебя вопрос? — Да там период, он… — не глядя на Зейна эмоционально продолжает Чарльз, но оборачивается и резко замолкает. Зейн следом поднимает голову. Встречается взглядом. Зейн часто спрашивает себя, почему отец выбрал в друзья именно Колчека. Он был врагом, его же сослуживцы держали отца в плену, всё это похоже на какую-то огромную и большую нелепость. Но с каждым письмом отец всё жарче и подробнее рассказывает о нём, подтверждает, что Колчек не самый прямолинейно-понятный человек. Почему отец выбрал ему довериться? Почему именно ему, никому из тех, кого Зейн знал раньше? Чарльз поводит челюстью, будто пробуя невысказанные слова на вкус, уводит взгляд в сторону от Зейна. Думает. А Зейн ловит снова, как руками скользкую рыбу, то ускользающее чувство, которое будто должно дать ему ответ на все вопросы. — Помочь? — говорит он тем самым странным порывом внутри, не головой. И сам смыкает бегло губы, оставляя звук растекаться по пустой кафедре. Чарльз резко снова переводит на него взгляд, пристальнее вглядывается. — Так ты всё же решил поиграть в святошу, да?.. — Просто предложил. — Что, теперь на душе легче станет, арабчонок? Думаешь, блядь, я забыл?.. — У меня на душе ни от чего легче не станет. Слова сами соскакивают с языка, Зейн поражённо замолкает, как и Чарльз. На душе легче не станет: ни от окружающего мира, ни от улыбающейся Люси, ни от успехов по работе, учёбе. Легче не становится, наоборот — тяжелее. Отец там, в Ираке, на войне. И как бы Зейн ни пытался себя переубедить, что в какой-то день — знаменательный, он обязательно это почувствует — всё изменится, то это не произойдёт само по себе от одного убеждения. Он отправляет письмо ещё в июле. Сейчас конец сентября. Ответа нет. Телефон Колчека, самого близкого к отцу человека, лежит мёртвым грузом все эти месяцы у него в ящике стола. Чарльз сминает губы, опускает глаза, мечется пару секунд взглядом по полу. — Я не успеваю, — его голос стихает, перестраивается на такое же невольно личное, прямое. — А этот период, он огромный, и… — Я допроверю работы, — торопится откликнуться Зейн, тоже интуитивно опустив глаза. — Если подождёшь немного, я закончу, и посмотрим. — Да мне торопиться некуда. Торопиться. Недавно. Размытые понятия, в которых тонут годы, упущенные возможности, невозможность оглядеться по сторонам, концентрация на незначащих деталях. Чарльз остаётся на кафедре. Зейн допроверяет работы, стараясь скрыть неловкость и поднявшуюся нервозность, но когда Чарльз озвучивает тему, вспоминает тот же крючок, за который он себя цепляет на лекциях перед большой аудиторией. Наука. Это то, в чём он силён. Здесь ему должно быть хотя бы немного спокойнее. “В Багдаде боевики похитили двадцать шесть сотрудников мясокомбината”, “В Багдаде похищены четырнадцать сотрудников компьютерных магазинов”. Октябрь. — Ты от меня ничего не скрываешь? — улыбается Люси, начиная замечать, что Зейн чаще остаётся на кафедре допоздна. — Нет. Просто пытаюсь побольше работать. Чтобы мысли… — Да, конечно. Понимаю. Зейн, он обязательно ответит, слышишь?.. — Знаю. Чарльз поначалу с опаской приходит после пар, держится на дистанции. Они и взглядами не пересекаются нигде, кроме кафедры, когда Зейн, распаляясь, активнее начинает рассказывать, ненарочно подключает жесты, поднимает голову, желая увидеть ответный интерес к теме. Чарльз смотрит, потом бегло опускает глаза, кивает, в знак, что слышит. — Давай попробуем на нейтральной территории, — говорит Зейн, застёгивая куртку и закрывая кафедру на ключ. — Твоя помешанная боится, как бы тебя, такое богатство арабское, не скрали?.. — Следи за языком, — простреливает взглядом Зейн из-за плеча, и Чарльз показательно закатывает глаза. И то, что они оба друг от друга не шарахаются, даёт ответ вперёд слов. Зейн выбирает кафе, где он раньше подрабатывал. Там его встречает хозяин с распростёртыми объятиями и долгими распросами, как сейчас идёт его докторская, как работа в университете. Чарльз от холода неловко переминается сзади, но слушает краем уха, не оставляет без внимания. — Так ты работал тут?.. — Да, год с чем-то. — Подлетал к столикам на ковре-самолёте?.. Зейн скептично переводит взгляд на Чарльза, тот поджимает губы, пробует не ухмыляться. — Вернёмся к теме или есть ещё что сказать? — У меня всегда есть что сказать, арабчонок. — Я заметил. — Попробуешь снова меня убить за это? Зейн раскладывает конспекты и книги по столику, отодвигает кружку с кофе. — Пока я надеюсь, что сотрясение не пойдёт во вред твоему запоминанию и пониманию темы. — Вот как заговорил? — Могу повторить на арабском. — Объясняй, — отмахивается Чарльз, стряхивая куртку. — С Аллахом объяснишься на арабском, мне Ван Хэйтану на нашем сдавать. — На пидорском. Я понял. Чарльз поднимает глаза, смотрит чуть дольше обычного. Дёргает предательски улыбкой, но сразу сглаживает её оттиск с губ. После дополнительных занятий с Чарльзом голова совсем не соображает, Зейн переполняется литературой, информацией, объяснениями. Не остаётся никаких моральных сил сгрызать себя заживо из-за снова пустого ящика. Зато находятся силы лечь на кровать, устало достать телефон, положить перед собой и с промедлением напечатать номер и снова зависнуть пальцами над кнопками, не зная, какое имя выбрать контакту. Зейн долго смотрит в поле с полупрозрачным “имя”. Он знает имя. Он его за столько лет успевает возненавидеть. “Сечёшь?” Сонное моргание, пальцы двигаются на рефлексе. “Джейсон”. “Сохранить контакт”. “Сообщения”. Зейн прикрывает глаза на секунду и засыпает. Когда открывает, Чарльз напротив в кафе швыркает носом, настукивает пальцами по столешнице и переписывает что-то с учебника, беззвучно шепчет, повторяя то, что записывает. Поднимает взгляд, заметив движение. — Репетитор из тебя, как из говна и палок, арабчонок. — Завались. Чарльз усмехается, опускает глаза на текст. — Давай ты сдохнешь чуть позже, мне пока нужно твоё тело и твой мозг, чтобы я ко вторнику сдал всю эту парашу и отчалил со спокойной совестью. — Будущим археологам не интересна история? — Мне сейчас интересно определение горизонтальной и вертикальной ориентации при изучении геологических тел малой мощности, а не теоретическая херня. Зейн долго промаргивается, пробует вспомнить, на каком момент он засыпает. — Перекур? — предлагает он, случайно отпив из чашки Чарльза. Тот не поводит и бровью. Откидывает победно карандаш, едва дописав абзац. — Перекур! На улице темно, очертания таких знакомых, но словно из прошлой жизни мусорных баков. Зейн втискивает телефон в задний карман по привычке, достаёт взамен пачку. Чарльз без вопросов протягивает руку, и Зейн так же молча вкладывает в неё сигарету. Курят у мусорок вдвоём. — Когда-то я мечтал поехать в экспедицию в Ирак, — спустя спокойную паузу под бибиканье машин говорит Чарльз. Зейн удивлённо оборачивается. — Брат, вон, за меня съездил, — не ожидая ответа, сплёвывает на тротуар, защитно ухмыляется. Зейн опускает глаза. Крепче затягивается. — У меня отец там до сих пор. — Это он на фотке был у тебя? — Да. Молчат. Замывает улица случайными разговорами прохожих, бренчит колокольчик в кафе при входе посетителей. — Выходит, — хмыкает дымом спустя паузу Чарльз, — мы не так уж и отличаемся. Зейн поднимает взгляд на профиль Чарльза. Они полностью разные: наглый, импульсивный и скромный, последовательный; яркие выдающиеся прямые профиля, светлые волосы и сглаженные черты, тёмная кожа и волос. Белозубая открытая улыбка, громкий голос и скованное вздрагивание уголков губ, плавный тембр. Как лаковое отражение одной картинки на стене. — Выходит, что так. Зейн смаргивает задумчивость, отводит взгляд. Чарльз шоркает ботинком по неровности асфальта, затягивается туже, осторожно косится в сторону Зейна. — Не такой уж ты мудак, Осман. — Взаимно. Их разговор совсем не клеится. Но, неожиданно, цепляется углами, находит точки соприкосновения. Они докуривают, обмениваясь какими-то совсем простыми репликами: что кроссовки прохудились, что погода дерьмо. — Я покурю вторую, сейчас подойду, — совсем буднично кивает за плечо Зейн, и Чарльз скрывается внутри кафе. Зейн и вправду лезет дрожащими руками снова в пачку, вставляет в рот сигарету, подкуривает с излишне громким щелчком. Достаёт телефон. Это кажется страшным и неотвратимым, безумным. Но что-то внутри сравнивается, стачивается углами, даёт новые углы обзора. Зейн затягивается, натыкивает в книге контактов нужное. Надолго прикрывает глаза, чувствуя волнение и остатки замывающего страха. Нажимает на кнопку и деревянными пальцами печатает. “Привет. Это Зейн”. “Отправить”. Ещё одна затяжка. Ещё, но дольше. Крыса пробегает между баков, Зейн вздрагивает, пугается громкого звука обвалившейся крышки. “Сейчас нашёл записку, выпала при переезде” — стереть, сумбурно. “Я так долго…” — не оправдываться, нет, стереть. “Как там отец? Я долго не получаю от него письма, скажи…” — нет, а если он ответит что-то страшное, нет, стереть. Пустое поле и пустой диалог. Зейн сглатывает. “Ответь, когда сможешь. Я переживаю за отца”, — палец замирает на секунду, затем допечатывает. — “Жду звонка, Джейсон”. “Отправить”. Улетает сигарета в мусорку, беззвучно Зейн уходит обратно в кафе, где почему-то становится легче разговаривать с Чарльзом. Они находят какую-то узкую, едва видимую тропку друг к другу. С ней же появляется ещё одна, через кнопки на телефоне. Придя в общежитие, Зейн проверяет телефон. Пока что ответа нет. Он засыпает, переписываясь с Люси от нежелания сверлить взглядом не обновляющийся диалог в СМС. На лекциях Зейн отключает звук на телефоне, хотя все те, кто ему могли бы звонить, в курсе, где он находится. После лекций работа на кафедре, извещение на электронной почте о том, что пришли нужные экземпляры запрашиваемой литературы в университетской библиотеке. Чарльз вольно ловит его за локоть посреди коридора, и Зейн оглядывается без капли удивления. — Всё в силе, арабчонок? — Да, конечно. Встретимся у корпуса в… — Ты в прошлый раз говорил про редкое издание немецкое. Ты его взял? — الشيطان! — шикает по-простому Зейн, и Чарльз с запозданием расплывается в островатой, но не едкой улыбке: — Давай, не сачкуй. А то вдруг моя голова после сотряса без этой книженции ничего не поймёт. — У тебя и без сотрясения всё было скверно с пониманием. Чарльз усмехается, на мгновение тухнет взглядом, опустив его, Зейн неволько отзеркаливает смешанную эмоцию. Открывать дверь в свою комнату, когда сзади переминается Чарльз, а не Люси, по-странному ново для Зейна. Чарльз ползает любопытным взглядом по бедному интерьеру, свободно проводит пальцем по корешкам книг на полках, вольно разгребает записи на столе ладонью, будто что-то понимает. Наконец, останавливается напротив стены с фотографиями. Смотрит, усмехается, переведя взгляд на фото Люси и Зейна. — Это твой отец?.. — беспардонно постукивает костяшкой по фотографии отца, нарезающего что-то. Зейн расчищает стол, притаскивает с пяточка кухни второй стул, бегло оглядывается через плечо. — Да. — А это? — Чарльз смещает палец на фото отца и Колчека. — Что-то не похож на араба. На секунду руки Зейна замирают над бумагами. Затем снова как и раньше подбивают в стопку, откладывают в сторону. — Это его друг со службы. — Американец? В голосе Чарльза ощутима ирония. Зейн плотнее сжимает челюсти. — Да. Напоминание работает как часы. Зейн оглядывает на Чарльза, видит, как его плечи вздрагивают в тихом смешке, и лезет проверить сообщения. Пальцы задубевают. “Привет! Чёрт, думал, что записка выпала или ещё что”. “Салима видел позавчера, с ним всё в порядке. Жив, цел и как обычно заебался”. Над диалогом висит то, что пугало Зейна до чёртиков последний год — “Джейсон”. Джейсон Колчек. Тот, чьё лицо на фотографии приминалось под лёгкими ударами пальца Чарльза секунду назад, тот, что рябил в строчках писем. Настоящий. Живой. Отвечает ему. Зейн неосознанно садится на принесённый стул. Смотрит неотрывно в короткие сообщения. — Арабчонок, ты чего?.. Зейн накрывает рот рукой, чувствует, как сложнее становится дышать, фильтровать воздух в лёгких. Что это за чувство? Страх, ужас, облегчение? “Салима видел…” — Слава Аллаху, отец в порядке. Живой. — Зейн?.. — окликивает ещё раз Чарльз из ваты непонятной реальности, но Зейн испуганно вскидывает голову только тогда, когда он осторожно касается его плеча сзади. — Что там? Отец жив, всё порядок?.. Зейн встречается глазами с Чарльзом и видит то, что не видел даже в глазах Люси. Понимание. Зейн секунду растерянно моргает, встряхивает головой, кивает порывисто. — Да-да, всё… Всё нормально. — Точно? Не хуёвые новости? — Да, точно. Ладонь Чарльза слетает с плеча так же легко, как сухой листок во дворе университета с ветки. Но сам он не отходит, стоит рядом. Зейн смаргивает первичную потерянность, более трезвым взглядом оглядывает сообщения. Собравшись, просит Чарльза подождать, ему нужно сделать звонок. Выходит в коридор, настукивая ответ: “Я могу позвонить?” Едва успевает текст отобразиться в диалоге, как тут же открывается новое сообщение. “Сегодня я слежу за ночным дежурством, давай завтра созвонимся. Думаю, у нас явно будет не печатный разговор, ага?” “Не печатный разговор”. Жар обычного кровотока, едва снова растёкшийся по телу, сменяется обратно холодом. Зейн замирает, с зависшим пальцем над “отправить”. Отец в порядке. Это главное. Он видел его позавчера. Если бы с ним что-то произошло, Джейсон бы не стал так уверенно писать, что он в порядке. “Ага?” Зейн закусывает губу, думает. Стирает своё сообщение. “Понял, завтра. Напиши мне, как сможешь, пожа…” “Завтра. Напиши, как сможешь”. “Отправить”. Выдыхает. Грудь с болью опадает, Зейн осознаёт, что невольно задерживал дыхание. Завтра. Завтра. Это немыслимо, поскольку с июня он смотрел на эту записку, а теперь буквально за сутки всё разрешается и становится легче. И вместе с тем — страшнее. Зейн навскидку пробует взамен подмывающей паники вспомнить все вопросы, которые его сжирали последние три года: кто такой Джейсон, как он познакомился с отцом, что с отцом делали в плену, почему он туда попал и что была за операция, почему… Почему он доверяет Джейсону. Кто он ему на самом деле. Когда Зейн заходит обратно в комнату спустя несколько минут, Чарльз сидит на его кровати со сцепленными руками между широко разведённых коленей. Сосредоточенно смотрит в одну точку на полу. — Держи с ним связь как можно чаще, — они наконец садятся за разбор периода, когда Чарльз неожиданно это говорит. — Не будь говённым родственником. Зейн отвлекается от конспекта, поднимает на Чарльза глаза. Кивает, поджав губы. После Чарльза в комнате воняет какими-то насыщенно-яркими духами, более тяжёлыми, чем у Люси, и остаётся широкий отпечаток ладони на краю стола. Ей он припечатывает походя конверт, уже собираясь уходить. — Увидел, как почтальон утром закидывает в твой ящик. Твоей бывшей комнаты в общаге. Зейн остаётся в пропахшей комнате один. С письмом отца. И наконец понимает, что он говорил про “прислушиваться к чувствам”. Зейну стыдно перед Чарльзом за нападение. Зейну страшно, что он так и не смог найти более оперативный способ связываться с отцом. Зейну стыдно и перед ним. Зейн ненавидит себя и не знает, как жить с этим. Но сейчас, кажется, он понимает чуть больше. Если познать мир внутри, то осядет буря рядом, сможешь увидеть настоящий ход вещей. Рвётся конверт, Зейн с волнением и шелестом бумаги разворачивает новое письмо.

***

“Сынок, для меня твои слова — одна из тех вещей, которые держат меня на плаву. Мне немного стыдно за свою излишнюю эмоциональность в предыдущем письме, но, читая твой ответ, я только крепну в вере, что когда-нибудь всё будет хорошо. У меня есть ты, а значит, у меня есть всё, что мне нужно и важно”. Тень Зейна снуёт по комнате, отпечатывается промежуточными позами с замиранием у окна со сжатым в руках листком, сидящая на стуле, ерошащая затылок, накрывающая ладонью рот. “Думаю, моё упадническое настроение больше было связано с очередной операцией по предотвращению террористических актов и обезвреживанию боевиков, но… Не знаю, думаю, ты уже знаешь результаты “Вместе вперёд”, когда до тебя дойдёт ответ. Пока что эта была только ругань, обвинение от американского командования, что иракские силы предоставляют информацию боевикам, ответные обвинения в бездействии, и… Чёрти что. Прости меня за выражения”. — Ты занимался с Чарльзом? — поражается Люси, когда Зейн походя, отрываясь от ответа, объясняет запах парфюма в комнате. — Почему… Почему ты не сказал?.. — Не знаю, это… Было каким-то сиюминутным решением. Я просто помогал ему объяснить темы, которые он пропустил, подумал, что тебе будет неприятно моё общение с ним после усилий твоей матери, и… — Зейн. Люси садится рядом, коротко оправляет волосы за ухо. Зейн ловит что-то настороженное в её взгляде и нервно замирает. — Прости, это выглядит действительно двусмысленно, я не придавал этому значения, но ты можешь спросить сама у него, он… — Давай больше не будем ничего скрывать?.. — Зейн обрывается на полуслове, когда кристально-голубым взглядом Люси нежно заглядывает в его глаза. — Друг от друга. Я рада, что у тебя с Чарльзом… Сгладился конфликт. Но, пожалуйста, не скрывай от меня ничего и никогда, ладно?.. Зейн накрывает её ладонь поверх своего колена. Сжимает. — Не буду. Клянусь. “Последние месяцы были очень напряжёнными. Постоянные обыски, зачистка территории, продолжающиеся нападения, взрывы… Тяжело, Зейн. Но я справляюсь. Вчера Джейсон устроил для меня какое-то юмористическое выступление: он так напился, что не прекращал шутить, я больше хохотал не над его шутками, а просто от возможности посмеяться. Он и ты — мои опоры в этом сложном мире. Я счастлив, что вы оба у меня есть”. “Что значит “паровозик, который смог”?” — не удерживается Зейн ночью и отправляет короткое сообщение. Он откладывает телефон в сторону, прикрывает глаза, не в силах заснуть, пока рядом мирно сопит Люси, но ответ приходит слишком быстро. Вибрация. “Это долгая история, парень. А что, Салим не пересказал в письмах? Ты сдал своего отца с поличным — он обещал, что передаст потомкам эту великую историю”. Зейн удивлённо вскидывает брови, пялясь в темноте в экран. Потом, полежав в тишине, неловко хмыкает. Улыбается. “Мой отец умеет хорошо врать”. “Да я уже понял. Я ему припомню при случае”. — Если честно, то… Это не всё, что произошло за последний дни, — аккуратно заговаривает Зейн, пока Люси умиротворённо лежит у него на груди. Она сразу же поднимает голову, останавливает поглаживающую ладонь на боку, вгрызается напряжённым взглядом. — Что? — Я могу тебе рассказать об этом завтра вечером?.. — Зейн, что произошло?.. — Ничего плохого. Просто… Я расскажу завтра. Люси прищуривается, вглядывается в отведённый взгляд Зейна, потом всё же укладывает обратно голову ему на грудь. — Если соберёшься делать предложение, то сейчас не самый подходящий момент. Молчание. Зейн едва ловит себя на вдохе с запальчивым опровержением, затем осмысляет. Он сам осторожно сползает ниже, перехватывает своей рукой ладонь Люси. Она невозмутимо-провокационно поднимает глаза. — Что?.. — Я тебя понял. — Что ты понял?.. — Я сделаю тебе предложение, когда будет самая наилучшая возможность, — коротко целует её в костяшки пальцев. Люси, очевидно пытавшаяся выпытать не это, задерживает дыхание под боком. Затем порывисто прижимается лбом к его виску, зажмуривается. — Я же… Я не… — بحبِّك Её губы вздрагивают в счастливо-неверящей улыбке. “Уверен, Зейн, что мы бы с тобой справились. И справляемся сейчас. Знаешь, после твоего письма я подумал, что целую вечность не жил с тобой! Хотя сейчас, полагаю, у тебя начинает формироваться твоя собственная маленькая семья. Только не думай, что я тебя к чему-то принуждаю и пробую заточить в традиции, но, как понимаю, у тебя сейчас всё хорошо с Люси. Не передавай это ей напрямую, пишу только для тебя — я был бы рад снова получить от неё короткое письмо. Она хорошая и добрая девушка, я безмерно рад, что ты нашёл тоже своего человека. Хотелось бы узнать её получше. Конечно, если ей не будет в тягость или неловко”. С утра Зейн собирается параллельно с Люси в университет, погружённый в собственные мысли. Переписка с Джейсоном так и замирает, дожидаясь вечернего часа. Зейн на секунду хмурится, заглядывает снова в письмо. “...ты нашёл тоже”. “Тоже”. — Пойдём, — одёргивает его Люси, и Зейн наскоро отворачивается, перекидывает петлю галстука через шею. “Думаю, у нас явно будет не печатный разговор, ага?” — Чарльз. — Люси. Они пересекаются с ним у входа в корпус, и Люси обменивается с ним одинаково напряжёнными взглядами. Затем, сморгнув обычное недоверие, она осторожно говорит: — Ты готовил доклад у профессора… Чарльз откровенно теряется от обычного повседневного разговора с ней. Немного заминается, по привычке язвит, ухмыльнувшись, затем отвечает честно и прямо. Их троица с нерегулируемой дистанцией заходит вместе внутрь. “Дело вовсе не в деньгах, Зейн. Деньги можно заработать где угодно и как угодно, и служба — это не то, за что я держусь. К сожалению, дело в другом, — под конец вязи насыщенность линий блёкнет. Неаккуратная точка, поставленная будто для начала следующего предложения, а следом начинается контрастно-жирным текст. — Я связан обязательствами и сроком службы. Сейчас я не могу уволиться и покинуть страну. Но, я надеюсь, скоро…” Скоро. Недавно. Расплывчатые понятия. Без конкретики. — Тебе — мольбы мои, владык владычица, богинь богиня! Иштар, ты царишь полновластно, ты заступница людская! — зачитывает Зейн на лекции отрывок из перевода заклинания-молитвы. Перелистывает страницу, по памяти начинает следующий отрывок, поглядывая на время на наручных часах. — Под взглядом твоим оживает мертвый, встает болящий… — Твоя помешанная не такая уж и помешанная, — отвешивает Чарльз, решивший заглянуть на обеденном перерыве и без приглашения следующий рядом по коридору. — Что, может, устроим рандеву на троих, а, арабчонок?.. — Я как раз хотел об этом поговорить, — перекидывает Зейн лямку сумки через плечо. — Сегодня вечером давай либо позднее, либо перенесём на завтра. Чарльз кривит губы. — Отрываю тебя от “потрахаться”? — Следи за словами. — Следи за взмахами рук, чай не Джинна призываешь! “Насчёт телефона тоже не торопись: Джейсон мне недавно сказал самому не торопиться, говорит, что раздобудет через своих. У них есть специальная программа для оплаты телефонных счетов солдатам, он попробует достать спутниковый и провести его по этой программе. Только, пожалуйста, ничего об этом не говори, хорошо? Джейсон хочет помочь и мы с тобой оба понимаем, что сейчас эта помощь нам нужна. Если не получится, то тогда…” — Так что же за сюрприз? — убирая сумку с привычного места в кафе, на которое, как так и нужно, плюхается Чарльз, уточняет Люси. — Ты обещал сказать сегодня. — Позже, ладно? — Поездка в Дубаи, — заталкивая сендвич в рот, вклинивается Чарльз. — Специально для твоего дворянского превосходительства. Люси прикрывает глаза, но всё же не сдерживается, оглядывается на него. — Тебе ведь каждый день говорят, что ты раздражаешь и говоришь чушь?.. — Нет, что ты. Но иногда говорят. На арабском. Зейн тяжело поднимает взгляд исподлобья, но Чарльз только довольно ухмыляется. Беззлобно. “Наберу через час, идёт?” — отображается СМС, когда Зейн заканчивает с делами на кафедре. Замирает. Кажется, он ждёт этого сообщения целый день, морально готовится, мысленно перебирает варианты, что будет говорить и как, но едва вычерчиваются символами слова от контакта “Джейсон”, и в голове — тишина. Пропадает гул студенческих и преподавательских разговоров, смолкает улица, ветер, отстраняются в неразличимый фон отголоски голосов Люси и ещё непривычно-громкого Чарльза. Через час. “Жду” — настукивает бегло Зейн и уходит по прямой в общежитие. Зажёгшийся свет пробуждает помещение: пускает блик по фотографиям на стене, возвращает цвета скомканному пледу на кровати, корешкам папок на шкафах, перевёрнуто отражается в набухшей капле на кране в кухне. Час. Это “скоро”? Джейсон написал это “недавно”? Зейн пробует вернуть своим действиям повседневность, рутинность. Не выходит, заламывает пальцы, долго стоит и смотрит в одну точку на столе. Скоро — ощущение, что вечность. Недавно — ощущение, что в другой жизни. Телефон вибрирует, Зейн вздрагивает. Торопливо подбирает его с центра стола, но видит только сообщение от Чарльза. Спрашивает, зайти ли попозже или переносят на завтра последний блок темы. “Скоро отвечу” — чеканит в ответ по кнопкам. Скоро. Скоро. Мобильный начинает протяжно вибрировать, когда Зейн сидит на кровати в пустом бездействии. На экране — “Джейсон”. Ком страха, разрастающийся в груди, поднимается твёрдым камнем в горло. Зейн держит мобильный в руках и смотрит в отображающийся контакт. Сзади улыбается его чуть выцветшее изображение с фотографии. Короткий щелчок. — Алло?.. — Привет, Зейн, — налегке выдыхает хрипловатый голос. Зейн слепо смотрит перед собой, не своими пальцами держит телефон у уха. — Привет. Взгляд неотрывно в одну точку, и в то же время — мечется по небольшому пространству на стене, заставляет едва видимо перемещать круг радужки. — …Джейсон, — договаривает сипло. Зейн тщетно пробует вспомнить их первую и единственную встречу вживую: солдат с рахлябанной походкой, потёртая кепка, татуированные руки, курсирующий чётко взгляд по важным точкам в доме. Прошло более трёх лет. Недавно и так давно. Выдох по ту сторону, короткое шмыганье носом, случайное скашливание в сторону. Молчат. Зейн мнёт губы, пытаясь неслышимо дышать. — Как преподавание? — будто случайным камнем, брошенным в огород, выдыхает голос в трубке. Зейн потерянно смаргивает, сглатывает. — А… — голос сипит, ломается, как у подростка. Прокашливается. — Всё… Всё хорошо. А как… Даже не придумывает, как сформулировать вопрос, а в ответ уже глухое хмыканье или печальная усмешка: — Да сам знаешь, дерьмово. Но относительно общей дерьмовости — нормально. Нормально, да. Нормально. Зейн неосознанно опирается спиной в стену. Приминает затылком фотографии. — Мне кажется, у тебя голос изменился, — также наобум говорит Джейсон. — В прошлый раз какой-то другой был… Хуй знает. Только прикинь, три года, а?.. Чёрт, сейчас подумал об этом, вспомнил тебя, сопляка, а сейчас пробую по фотке у Салима тебя представить. Чёрт! У Зейна оживает взгляд, заметнее начинает метаться радужка. — Папа… — Всё путём, не преживай, — перебивает. Долго выдыхает, что природная хрипотца начинает играть в гортани странным призвуком. — Виделся вот буквально пару часов назад. Ты, это, не обессудь, там… Не признался. Бля, Салим бы мне голову отъел, если бы понял, что я услышу тебя первым, а не он. Но чо уж резину тянуть… — Я думал, ты дашь поговорить с ним, — запальчиво выдыхает Зейн. Джейсон цокает по ту сторону языком. Молчит немного. — Скоро с ним будешь созваниваться хоть каждый вечер, приятель. А сейчас… Сейчас пока не могу. — Почему? Единственный вопрос, включающий в себя все те, что накопились за долгие годы. Почему Джейсон? Почему отец? Почему война? Почему… Почему всё это? Зачем? Зейн наконец напрямую говорит с Джейсоном. С живым Джейсоном Колчеком. В ответ — тишина. Задувание сухого ветра в динамик, влажные призвуки рта, жующего невнятные звуки. Джейсон выдыхает тяжело. Кажется, сплёвывает куда-то в сторону. — Не хочу, — спустя долгую паузу начинает осторожно, — чтобы ваши разговоры стали достоянием… Достоянием каких-то херов из вышестоящих. Сечёшь?.. “С е ч ё ш ь ?” — Нет, — отвечает Зейн честно. — Бля… — по звукам, Джейсон будто умывает лицо ладонью, глухо стонет. — Как тебе сказать… Вот… Вот ты любишь теории заговора? — Пишу по ним докторскую, — выходит иронично и зло. — Хрена себе. А Салим говорил… Ладно, похер, — швыркает носом. — Давай на пальцах: этот телефон мой личный, но в то же время — служебный. Будь я в Америке, ты бы звонил на другой номер. Понимаешь?.. Зейна начинает раздражать объяснение, как ребёнку. Поджимает губы. — Да. — И вот… — тембр Джейсона похож на клокочущую в стоке воду после ливня: грязную, невнятную, липнущую пятнами. — И вот я бы не хотел, на всякий случай, конечно, чтобы твоё общение с Салимом… Как-либо было огорожено. От моей службы в частности. — От того, что вы держали моего отца в плену полгода? Заскорузлая злость выхлёстывает произвольно, но чётко, звучно. Джейсон замолкает. Спустя пару секунд выдыхает: — А ты с крутых тем заходишь… — С насущных, — контролируя голос, отчётливо цедит. Вздох. Отдалённый шум, хруст песка, отваливающегося с сапог на землю. — Ну, я этого ожидал, — будто в сторону, глухо говорит Джейсон. Зейн подбирается. Пауза. — Зейн, это… Бля, да тут как есть. Да, Салим был в плену. — У вас, — зло напоминает. — Да, у нас, — шмыгает носом, что-то древесно скрипит на фоне. — Твой отец попал в плен к нашей армии после секретной операции. Но сейчас… — Какой? — Ебать, Зейн, секретной, — раздражение откликается в Джейсоне, и Зейн непроизвольно вздрагивает, напрягается в плечах. Выдох. — Слушай, если бы я мог сказать тебе больше… Я бы сказал, да? Но я не могу. Уверен, Салим… Салим тебе расскажет. Ну, то, что посчитает нужным. — Расскажет то, что вы ему сказали мне передать?.. — Что?.. — кажется, Джейсон, до этого совершающий какие-то перемещения, замирает по ту сторону. — Ты… За кого ты меня принимаешь, Зейн?.. — Это ты мне скажи, Джейсон, — выдавливает просочившейся злобой. — Кто ты такой?.. Молчание в этот раз становится острым — болящим, зудящим, нарывающим гноем прожитых лет. В июле две тысячи третьего года Зейн спрашивает — "Кто такой Джейсон Колчек?" Ему что-то говорят, как-то успокаивают, но не отвечают полностью. Теперь он спрашивает прямо. Лично. Джейсон примиряется с этим добрые десятки секунд. Похрипывает сухим от жары дыханием. Зейн ждёт. Достаточно терпеливо. Сжимает челюсти, до побеления костяшек сжимает трубку у уха. — Я… — выдыхает хрипловато Джейсон, затем, почувствовав не тот тон, коротко скашливает. — Я — Джейсон Колчек. Капитан морской пехоты. Американец. Замолкает. Держит напряжённую паузу, вслушиваясь в тяжёлое дыхание. И договаривает, что у Зейна перехватывает дыхание: — Эна садик валидик, Зэйн. Урид эн эсаид. “أنا صديق والدك ، زين. أريد ان اساعد.” Садик. Садик. Контрольное слово, как команда для собаки — волна поднявшейся злости, непонимания, отчаяния разбивается о нерушимый камень родного языка. Зейн поражённо моргает, невольно смаргивает влагу по нижнему веку, опускает глаза. Напряжение в теле спадает. Расслабляются пальцы, прогибается позвоночник, опускаются расслабленно ноги. — هل تتحدث لغتنا؟, — потерянно переходит Зейн на арабский, голос дрожит, стихает. — لماذا لم تتكلم من قبل… — Погоди-погоди, — прерывает порывисто Джейсон. — Не так быстро, ладно?.. Я, конечно, стараюсь подучить, но, сам понимаешь… Я тут не на лингвистических курсах. Салим научил нескольким фразам, чтобы я мог хоть как-то изъясняться. Но… — Ты понял, что я сказал?.. — Э-э… Вроде бы, — с нескрываемым скепсисом цыкает языком. — Точно услышал что-то с “та-та”, это вроде как “говорил” или “говоришь”... Первое точно из разряда “по нашему говоришь что ли?”. Зейна клюёт устало-невнятная улыбка в губы. Он дёргает уголками, швыркает откровенно влажно носом. — Да… Да, я спросил про это. — Да, блядь! — делано самодовольно шикает в радости Джейсон. — Салим бы мне поставил пять камешков из десяти за то, что я начинаю на слух слова понимать!.. — Камешки?.. — Зейн чувствует, как случайная влага с глаз скатывается по щеке, запоздало утирает тыльной стороной ладони её. — А, да… Наша шутка тупая. Он тебе не писал, как хреначил мне в окна палаты камнями?.. У твоего отца полный порядок с меткостью, скажу я тебе: мы тогда смеялись над тем, сколько камней мне прилетит в голову, вместо окна, если я опять скажу какую-нибудь херню. И вот привязалось. Теперь он оценивает мои успехи по камням, ебать, чувствую себя египтянином или кем ещё. Осталось солнечные часы придумать и порядок!.. Улыбка становится шире с каждым словом. Зейн ловит себя на том, что по-глупому улыбается в трубку, представляя, что отец и вправду мог зарядить несколькими камнями Джейсону в голову. От нахлынувшей поразительной лёгкости становится смешно. Джейсон будто чувствует по притихшему дыханию и внимательному молчанию, что Зейн остывает. Цепляется за Салима, начинает рассказывать ещё какую-то полузабавную историю, пробует сгладить углы неприятно поднявшейся темы. А когда Зейн расслабляется полностью и позволяет себе предательски хмыкнуть в трубку, говорит: — Мне жаль, Зейн, что так получилось, — тон голоса меняется, с него слезают налетевшие песчинки недолгой радости. — Я про… Про плен Салима. Я пытался сделать всё, что мог, но… Жалею, что вы не смогли увидеться до твоего отъезда. Всё вышло… Да хреново вышло, да. — شكرا. Джейсон замолкает, потом хмыкает ухмылкой в трубку. — А вот это я знаю. Щукран, щукран — мои обычные слова на арабском. И “эна эсф”. Зейн кивает головой, но ничего не говорит. Благодарить и сожалеть — две крайности одной плоскости. И иногда вес переваливается на одну часть, затем — на другую. И благодарить за то, что есть — лучше. Как и умение вовремя сказать “мне жаль”.

***

“В Багдаде при взрыве двух автомобилей погибли двадцать и ранены семнадцать человек”, “В Ираке на мине подорвался автомобиль США, погибли четверо военных”, “За сутки в Ираке погибло десять американских солдат”. Разговор с Джейсоном растягивается на целый час. Из содержательного — только про то, что Салим не так часто участвует напрямую в боевых действиях после получения капитанского звания. Джейсон тоже. Но про службу он вообще не заговаривает, если Зейн не спрашивает что-то напрямую. У Джейсона голос расслабленного прокуренного старика. Зейн в какой-то момент пробует представить, где именно сейчас он находится, что делает, в какой обстановке, но на ум упорно лезет картинка кресла-качалки и стоящего рядом дробовика — затёртое клише из какого-то фильма. Их разговор обрывается чуть неловко, но с чётким обозначением ещё раз созвониться. Зейн активно кивает в трубку, говорит “да”, но после завершения звонка задаёт себе логичный вопрос “зачем”. А следом отвечает самому себе — чтобы узнать, кто он. Самостоятельно, без пелены предрассудков и глухих писем. Узнавшая вечером о звонке Люси молчит некоторое время, думает, что сказать. Пока она думает, Чарльз оглядывает её, Зейна и спрашивает оторванным от реальности тоном “а что, мир перевернулся?.. Это ж дружбан твоего отца, как я понял, в чём проблемы?..” Объяснять что-либо Чарльзу сложно. Но Зейн понимает уже на опыте — возможно. У Зейна чешутся руки дописать в своём письме, что он впервые поговорил с Джейсоном. Что, вероятно, он был слишком строг и напряжённо воспринимал его раньше, но он вроде бы… Вроде бы обычный. Обычный Джейсон Колчек. Зейн решает не дописывать то, что несёт эмоциональным порывом его руки, и с железным хлопаньем крышки отправляет письмо в ящик. Уже с новым адресом общежития. Лекции, изучение после них литературы для докторской, начавший чаще маячить перед глазами Чарльз, посиделки с Люси. Всё приходит как-то странно, но определённо — к порядку. Порядку, который до этой осени Зейн не мог даже предположить. Он сидит рядом с Люси, напротив — Чарльз рассказывает какую-то байку про своего не слишком адекватного отца. Они смеются, улыбаются, Зейн в перерыве коротко полосует взглядом по сообщениям в мобильном — там у него идёт не слишком насыщенная, но вполне систематическая переписка с Джейсоном. “Насчёт телефона — всё окей. Я уже жду, когда его доставят, так что осталось его вбить в базу, чтобы проходил по соц.программе”. “Что я должен тебе?” — настукивает серьёзно Зейн. — Должник, Осман, — кривит губы в довольно-сытой улыбке Чарльз, расплачиваясь вперёд в баре. — Я долги не забываю!.. Зейн делано-серьёзно оглядывает голову Чарльза со всех сторон, но тот уже совсем мирно-смешливо говорит: — Смотришь, с какой стороны посильнее ударить, чтобы я забыл? Хуй тебе!.. “Ничего ты не должен, забей. Поверь, эта маленькая схемка никак на мне не отразится”. Заканчивается октябрь: ждёт суда Хусейн, взрывается снова шиитская святыня, по телевизору обсуждение необходимости отставки Рамсфелда, в Лондоне — упрёки Блэра. Зейн ловит себя на том, что рефлекторно достаёт телефон, когда снова слышит о погибших пехотинцах в Ираке. “Всё нормально?” — повисает одиноким на сутки в разговоре. Затем запоздало, но облегчающе: “Жив. Салим тоже”. Зейн прикрывает глаза, долго сидит с прикрытыми веками, а когда открывает — окружение размыто пляшет перед глазами, кроме контрастных букв в книге. — Минус пять, — говорит офтальмолог на приёме, на который Зейна силой затаскивает Люси, а Чарльз лениво-развязно вспоминает про одного семейного специалиста. — И долго вы так ходите?.. — Всю жизнь, — смущённо сглотнув, говорит. В очках Зейн отчётливее начинает видеть реальность: стоящую в паре метров Люси, яркость её голубых глаз, волевую челюсть Чарльза, которой он поигрывает, куря сигарету. Тексты, смс, бегущую строку новостей — только спуская на спинку носа очки. — Тебе идёт, — приглядываясь к новому облику, улыбается Люси. — Ну теперь точно арабская зубрила, — шикает смешком Чарльз, оценивая за пару секунд искоса, затем отводя взгляд. — Сойдёшь за умного. — Глава Пентагона Дональд Рамсфелд сохранит свой пост до конца президетского срока Джорджа Буша. Об этом, как сообщает телекомпания "Фокс", заявил президент США. Гражданская война эхом раздаётся по новостям сухой статистикой, числом погибших. Больше идёт политических дебатов, мнений экспертов, оценок предстоящих выборов, рассуждений об имидже США. Всё меньше Зейн слышит подробностей на радио, в новостях. Переключает рабочий компьютер к проверке новостей в интернете. Созвониться с Джейсоном не выходит, обстановка накаляется новыми терактами, взрывами, военными операциями по подавлению. Только в конце каждого дня Зейн пишет “Всё нормально?” и получает неизменный ответ “Живы”. Измождённые пески и сухие ветра склоняются над разворошенной землёй, холодеют, как перед ночью. А затем — вспышкой. Как вскинутый файер в темноте рассекает мглу опасно красным переливом и шипением. Третье ноября. Чарльз залетает на обеденном перерыве на кафедру, суёт под нос Зейна телефон с каким-то видео. Зейн удивлённо моргает, вздыхает, соглашается посмотреть, но уже в самом начале — резко отстраняет руку Чарльза за запястье, отворачивается в сторону, накрыв рот рукой. Люси позже сама просит посмотреть, несмотря на разубеждения Зейна, и так же на середине бледнеет, резко поднимается из-за стола и уходит на время в уборную. — Рамсфелду пиздец, — глухим итого говорит Чарльз и поднимает глаза на Зейна. Зейн прикрывает глаза, снимает очки и долго держит картинку перед глазами. — Сегодня утром, протестуя против вторжения США и их союзников в Ирак, — запоздало вечером подхватывают британские новости, — Малакай Ричер, американский правозащитник и антивоенный активист, совершил публичное самосожжение недалеко от центра Чикаго. На своём сайте он опубликовал запись: «…если я должен платить за вашу варварскую войну, я предпочитаю не жить в вашем мире», после чего направился на самосожжение. Восьмого ноября Буш заявляет после выборов, что Рамсфелд уходит с позиции министра обороны. Республиканцы огорчены задержкой об оглашении, полагая, что они бы набрали больше голосов, если бы голосующие знали об отставке Рамсфелда. Девятого ноября Джейсон пишет, что они могут созвониться. — Пиздец, — как эхом за Чарльзом, отвечает он на новость про отставку Рамсфелда. — Сука, давно пора. Сраный старик в белом домике!.. Джейсон не скупится на пару ласковых. Зейн онемевши слушает и чувствует, как внутри снова вздрагивает непонятное, но всё же тёплое чувство. Садик. — До нас тут, как через вату, — звучно сплёвывает Джейсон, насильно себя оборвав от подробной оценки бывшего министра обороны. — Пятого же вынесли Саддаму решение суда… Зейн кивает. Уже слышал. Пятого ноября Саддаму Хусейну выносят смертный приговор. Ноябрь начинается с важных точек отсчёта. Они запускают счёт на дни до окончания года. — На самом деле… Я общаюсь с тобой со злым умыслом, — под конец разговора говорит Джейсон, и Зейн интуитивно напрягается. — Надеюсь, ты побудешь со мной немного в сговоре. — О чём речь? — серьёзно спрашивает, нахмурившись. “Тони Блэр выступает против смертной казни Саддама Хусейна”, “Президент Венесуэлы считает, что за Рамсфелдом должен уйти Буш”, “Отставка Рамсфелда сразу не скажется на политике США в Ираке”, “Лидер иракской ячейки Аль-Каиды угрожает взорвать Белый дом”. “Королева Елизавета II и Тони Блэр возложили венки к монументу памяти жертв войн”. Файер вспышки догорает и остаётся покоиться в темноте песков. Остаток ноября проходит под выключенное радио, регулярно-однотипную переписку. Декабрь встречает разговорами по новостям о смене курса политики в Ираке, встречах Буша и Блэра. Всё скоро изменится. Скоро. Люси приглашает первой Чарльза отпраздновать с ними рождество. Чарльз замирает, переводит взгляд на Зейна, после чего дёргает уголками губ и кивает. Лекции, подготовка к экзаменам. Посиделки до ночи с Чарльзом, пока Зейн пробует его натаскать на сдачу предметов, редкие смешки, постепенно укрепляющиеся в воздухе и становящиеся частым явлением. В этот раз Зейн не так переживает о том, что письмо отца запаздывает. Улыбается Люси на её вопросы о его состоянии, слушает подолгу Чарльза, когда он начинает вспоминать о брате. Переписка с Джейсоном остаётся обычной: “Всё нормально?”, “Живы”, “Всё нормально?”, “Живы”. Вечером двадцать третьего декабря, перед самым рождеством, телефон начинает вибрировать на столе среди бумаг. Зейн нерасторопно подходит к столу, вытирая с волос влагу после душа, вытаскивает из-под развалов своей научной деятельности. Неизвестный номер с кучей добавочных. Зейн распахивает глаза и порывисто отвечает: — Да?.. — Тише, — шикает знакомой хрипотцой Джейсон. — Сейчас помолчи немного, сечёшь?.. Зейн бегает взглядом над столом. Сползает полотенце на плечи. — Да, — заторможенно кивает и впивается пальцами в спинку стула. По ту сторону — шорохи. Звук поскрипывающих шагов, затем отдалённое знакомым голосом. “Салим!” Сердце раскатисто бьётся в ушах и за мгновение смолкает. Зейн замирает в одной позе, чутко вслушиваясь в звуки на той стороне. В горле пересыхает, мышцы задубевают. — Что?.. — сглаженное лёгким акцентом, родное и близкое. Зейн, не сдержавшись, исторгает странно хныкающий звук. Дёргается всем телом, скрючивается, не в силах поверить. А отдалённо совершенно спокойным, будничным и незначащим: — Помнишь про свой день рождения?.. — Не начинай снова, пожалуйста, мы же с тобой… — Нет-нет, можешь дослушать?.. — Хорошо, слушаю. Кажется, они где-то на кухне. Брякают приборы, скрипит стул, проезжаясь по полу, скрипят шаги, шуршит тканью в динамик чужая одежда. Хриплый смешок Джейсона. — Что опять с лицом, Салим?.. — Я примерно представляю, что ты сейчас мне скажешь. — Серьёзно?.. — Сотри торжественную ухмылку, пожалуйста. Что ты хотел сказать? — Я? — в динамике громко поскрипывает стул. — Я — ничего. У Зейна полнятся глаза влагой. Он едва затыкает себе рот, чтобы не зарыдать в трубку. — Тогда что… — ещё ближе раздаётся отцовский голос и, наконец, в сам динамик доносится ответ: — С днём рожденья. Короткое постукивание по пластику, шуршание, тишина. Кажется, где-то там, далеко-далеко, на разгромленной родине Салим долго смотрит на Джейсона, передавшего ему трубку. Спустя несколько секунд тишины Салим говорит: — Алло?.. И трясущегося рыдающего беззвучно Зейна прорывает хрипом на родном: — أب... Поражённое молчание длится всего мгновение в бесчётной череде дней и лет. — زين؟ اللهم .. زين .. أهذا أنت؟ ولدي! بني ، الله ، أنا كذلك ... أنا أسمعك! — وأنا أسمعك! اشتقت اليك كثيرا يا ابي ... ابي كيف حالك Они оба задыхаются, не веря тому, что слышат. Не веря тому, что ответ — не через строки писем, не с опозданием на месяца. А здесь, рядом. Совсем близко. Зейн так и садится обессиленно на стул, рыдает в унисон с отцом, пытаясь вставлять внятные слова в западающем дыхании. Дёргано утирается, улыбается, дрожит каждым мускулом и сухожилием, говорит-говорит-говорит на своём языке, захлёбываясь. И чувствует внутри наконец осознанно — в нём скручивался тот самый едва восемнадцатилетний Зейн, который думал, что вечером встретится снова с отцом. А услышал его спустя долгие годы. Декабрь две тысячи шестого. Двадцать третьего числа Зейн и Салим несколько часов подряд говорят обо всём, не могут замолчать, боятся отпустить трубку и перезванивают, когда звонок автоматически отключается спустя час. Тридцатого декабря Саддам Хусейн казнён через повешение. Всё меняется. Совсем скоро — следующий год.