Письма в Ирак

Это рефлекс, мышечная память, забитая в голову с детства: если у кого-то идёт кровь, нет никакого телефона под рукой для набора кнопок, есть только руки и коробка тёплого помещения, где должна быть аптечка. Зейн приходит в себя там же, в подворотне, смотрит, как Чарльз болезненно щерится, касаясь пальцами кровавого потёка на затылке. Зейн встаёт как не на своих ногах, тянет к нему руки, и Чарльз вжимается машинально в трубы, пробует отползти, затем безвыходно позволяет перехватить себя за спиной и поднять. Ковыляют до общежития, чуть не валятся на ступенях. Зейн затаскивает Чарльза к себе. Когда в голове окончательно оседает звон, понимает, что всё хуже, чем ссадины на колене — бежит до телефона в другом корпусе, вызывает такси до больницы, сбиваясь иногда на арабский. В приёмной у Зейна Чарльза перехватывают медсёстры, уводят для первичного осмотра и оказания помощи. Дежурная, скучающая женщина с навсегда сжатым контуром губ, презрительно бросает “Что случилось? Кем будете?”. Зейн теряется, заминается, и она кривит морщинистый рот, опускает обратно глаза к бумажкам. Говорит страшное, жуткое, гремящее: — Всё ясно. Всё ясно. Всё ясно. У Зейна оседает это в груди неподъёмным — его посадят, депортируют, отчислят, отец узнает о том, что он монстр. Таких, как он, должны расстреливать у стенки, или ставить среди тех, кто стреляет в спины людям в мешках на голове. К горлу подкатывает тошнота. Оседает желчной горечью, Зейн бессильно опускается на скамейку, накрывает ладонью губы. За кражу — отрубают руки. За убийство гея — поощряют, солидарно молчат. Но Зейн не чувствует солидарного молчания — гудят напряжённо белильно-голубые лампы над головой, угрюмо торчит недовольное лицо женщины из-за ресепшена, суетливо перебегиваются врачи, медсёстры, хлопают дверьми, оставляя их покачиваться без ответа. Зейн один. И он сегодня был готов убить человека. Первые минут пятнадцать Зейн ждёт, что в главные двери войдут констебли, спросят вполголоса кто такой Зейн Осман и попросят его пройти с ними. Ещё десять минут Зейн отчаянно думает, что будет говорить отцу, как происходит процесс депортации, успеет ли он попрощаться с Люси и… Люси. Люси. Зейн вжимает голову в плечи, пробует уменьшится в размерах, когда неловко встаёт и подходит к ресепшену, чтобы узнать, можно ли позвонить. Смурная женщина с неохотой отдирает взгляд от книги и качает головой в сторону. Набирает номер по памяти, как когда-то номер тёти с кучей добавочных. Весёлый голос Люси режет по живому — внутри всё прокатывается вибрацией, что придётся отдирать с мясом, что это последний раз, когда он сможет услышать её такой счастливой, беззаботной. После нескольких фраз Люси сразу перехватывает его настроение: узнаёт в какой именно они больнице, насколько всё серьёзно и решительно-взволнованно говорит подождать её. Люси приезжает через полчаса в сопровождении низкорослого, но раздатого в плечах мужчины в дорогом пальто. Мужчина намеченным курсом идёт до ресепшена, узнаёт номер палаты Чарльза и уходит слаженно-быстро вглубь бело-слепящих коридоров. — Кто это?.. — Зейн нервно отклоняется из её тесных объятий, кивает головой на покачивающуюся дверь. Люси мажет своими маленькими тёплыми ладонями по его щекам без разбора, чутко лопочет про то, что всё будет хорошо. Смуглая рука Зейна поверх её запястья выглядит ещё контрастнее под холодным светом ламп. Ещё через пять минут более внятного разговора Люси признаётся, что тот мужчина — юрист её мамы. Ещё через пять — мужчина так же наскоро пунктуально выходит из дверей, одёрнув рукав пальто, отзывает Люси в сторону. До Зейна все разговоры доходят как через вату. Голоса, обрывки смешков за стенами в ординаторской, состредоточенное кивание Люси с машинальными “да-да, поняла” на тихие фразы юриста. Зейн ощущает только сбитые до крови костяшки, пропавшее тепло девичьих рук из своих пальцев и осевшую тяжесть понимания, что он натворил. Когда Зейн воровал в Ираке, он знал, что не попадётся — ведь он лучше, умнее, перед ним все пути, не может быть такого, что случайный инцидент изменит его жизнь на сто восемьдесят. А сейчас он смотрит на свои не дрожащие руки на фоне белого кафеля, вертит перед собой и понимает — своими руками можно и всего добиться, и всё разрушить. Его отец воевал за его образование, воюет сейчас за их страну, за то, чтобы Зейн смог жить как человек, смог вернуться обратно, смог гордо держать голову здесь, вдали от дома, и говорить, кто он есть. Отец всегда был за него, что бы он ни сделал. Даже тогда, когда Зейну нужно было бы отрубить руки. Зейн смотрит на свои ладони. Вспоминает их в полутьме подворотни, когда замахивался на Чарльза и без сожаления бил, уничтожал. Вспоминает, как этими же руками он вытаскивал кошельки, снимал аккуратно пальцами чужие часы. Как с силой оттолкнул отца в пылу ссоры, когда он пробовал объяснить, чем всё это чревато, не давал уйти от разговора. Зейн вспоминает, что впервые оттолкнул отца весомо — он взрослый, сильный, равный, он лучше. В нём горит злость, отчаяние, максимализм. Салим замер тогда опешевши, уставился на Зейна. Зейн ждал его реакции, напрягался в плечах, готовый отразить удар или пощёчину. Но отец не поднял на него руку. — Ну, ударь меня!.. У Зейна пляшет в воспоминаниях свой ещё ломающийся звонкий голос, распахнутые глаза отца напротив, замершая в неоконченном движении поза. Отец не дёрнулся. — Тряпка. Зейн жмурится, прогоняет позорную картину из прошлого с глаз, сжимает руки на коленях. Потом, дрогнув от отвращения, подбирает руки, сцепливает в замок, наговаривает одними губами: — اللَّهُمَّ أَنْتَ رَبِّي لا إِلَهَ إِلا أَنْتَ خَلَقْتَنِي وَأَنَا عَبْدُكَ وَأَنَا عَلَى عَهْدِكَ وَوَعْدِكَمَا اسْتَطَعْتُ أَعُوذُ بِكَ مِنْ شَرِّ مَا صَنَعْتُ أَبُوءُ لَكَ بِنِعْمَتِكَ عَلَيَّ وَأَبُوءُ بِذَنْبِي فَاغْفِرْ لِي فَإِنَّهُ لا يَغْفِرُ الذُّنُوبَ إِلا أَنْتَ… Тауба слетает с языка, как заученный ответ на экзамене, но звучит жалко, тихо, теряется в шуме больницы. Когда рядом подсаживается Люси, Зейн открывает глаза и смотрит на свои сомкнутые ладони с разводами засохшей крови. — Я его чуть не… — Ты не виноват, — накрывает своей светлой ладонью поверх крови. — Зейн, он… Он доводил тебя, слышишь?.. Это… Всё будет хорошо, Зейн. Он в порядке. То, что ты… Зейн. От Люси пахнет сладкими духами, морозом улицы и каплей успокоения. Зейн перехватывает её руку поверх своих, стискивает нежно-аккуратно, боясь причинить вред, утыкается носом в её шею. У Чарльза сотрясение мозга, сломанный нос, ушибы и отказ от предъявления обвинений, вышептанный мужчине в пальто. Зейн жмурится, гладит неуверенно Люси по ладоням, запястьям, бессознательно невесомо оставляет робкие поцелуи на открытом из-под куртки плече. Отчего-то Зейну отчаянно хочется извиниться в первую очередь не перед избитым им Чарльзом, а перед отцом. Упасть ему в ноги лбом, просить прощения за всё, что он сделал. Но отца нет. Есть только нежные женские руки у него на затылке, ласковый шёпот на угловатом арабском и гудение ламп.

***

Декабрь молча остывает под тиканье часов в главном холле кампуса. Люси отменяет поездку к родным, остаётся с Зейном, следует за ним по пятам, эхом голоса стараясь вытравить очевидное из его головы. Зейн не чувствует себя человеком — в нём выгорает ощущение понятных эмоций, остаётся пустота и липкий страх от самого себя. Иногда Зейн думает написать вдогонку к своему старому письму другое: с вопросами, путаным изложением, с чем-то настолько сокровенно личным, внутренним, о чём не принято говорить вовсе. “Пап, что ты чувствовал, когда убивал?”, “Ты злился на американцев, ты был в ярости?”, “Скажи мне, что ты жив. Кажется, я схожу с ума”, “Есть ли какой-то смысл в том, кто должен жить, а кто — нет?”, “Ты и Колчек…” Дотлевшая сигарета обжигает пальцы, заставляет поплывшую мысль оборваться. Зейн открывает глаза в темноте, осторожно распутывает на себе объятья уснувшей рядом Люси, поднимает бессонно-усталый взгляд на укрытые мраком фотографии. В них видно только затёртые памятью до дыр очертания фигур. Зейн отводит взгляд от них, смотрит заморожено в потолок. “Ты боялся коснуться мамы, после того, как убил?” Касания Люси обжигают, проходятся по коже иглами — внутри что-то тянет поддаться ласке, снова упасть головой на хрупкое плечо, а вместе с тем в ужасе оттолкнуться, побояться даже несильно ударить, оставить на тонкой коже синяк, кровоподтёк. Но Люси не отстраняется, наоборот — упорствует. Пробует внушить Зейну, что он не монстр, не чудовище. — Я как-то в средней школе, — она лежит на его груди, не уходит, задумчиво теребит болтающуюся на нитке пуговицу рубахи, — тоже… С девочкой одной подралась. Наверное, это не то же самое, но… Знаешь, в какой-то момент, я так хотела ударить её головой о стенку. Думала, что по-другому не смогу от неё ничего добиться, что она в жизни не сможет меня понять. Мама мне тогда сказала, что бывает всякое. Знаешь, она ведь у меня… Ну, думаю, поймёшь, когда познакомишься. Зейн слушает её вполуха, деревянно приобнимает за хрупкие плечи. Он пробует огладить выступающую из-под тонкой ткани кофты лопатку большим пальцем — нежно, бережно — но потом будто снова боится сделать больно, останавливает мажуще пальцы на прямой позвоночника. В Ираке он пару раз дрался с мальчишками. Ну, как дрался: они неловко-нелепо махались, больше от обиды, чем от желания навредить, их лица краснели, пунцовели, хотелось заплакать, закричать — нельзя — оставалось слепо колошматить куда-то в сторону обидчика. В итоге все расходились с обычными синяками и надутыми лицами. Отец вскидывал густые брови, для вида становился серьёзным, качал неодобрительно головой, потом прыскал предательски в сторону. Улыбался, прямо как на чуть размытой фотографии, где он сидит на кухне с Колчеком. Зейн слушает Люси, поднимает на них взгляд. Бесстрастно смотрит на улыбки отца и Джейсона, на свои переглядки с Люси за столиком рядом. — Мама говорила, что дать сдачу и вовремя остановиться — удел хороших людей, — Люси удобнее смещает щёку по его груди. На виске и скуле красный отпечаток от складок ткани. — А удел сильных — научиться бить в цель сразу, но оставлять в живых, если это нужно. Чарльз… Чарльз не стоил того, чтобы на нём срываться, но ты хороший человек, Зейн. Иногда ведь… Иногда ведь другого языка и не бывает, да?.. Иногда другого языка и не бывает. Так начинается война внешняя, отталкивается от установки внутри. Январь две тысячи шестого вползает тихими новостями о бесконечном деле Саддама Хусейна, о скором оглашении результатов выборов, о нелепых фразах Буша про калибр его генералитета. Зейн железно лязгает дверцей почтового ящика. Он уже и толком не понимает, чего ждёт. Хватит одной строчки “я жив”. Зейн уткнётся в неё лицом, расстелив на столе, и подумает, что уже и этого хватит. А в остальном… В остальном Зейн не знает, о чём бы смог написать. Ему стыдно писать отцу. Отцу, который на войне. “Что такое благородная причина убивать?” Чарльз выписывается из больницы в тот же вечер, как и приехал. В общежитии он не появляется, Зейн мнётся подкладывать ему в щель между дверью и полом записку о том, что он сожалеет. Начинаются лекции. Зейн по привычке проходит между рядами, следуя к дальним местам, Люси опаздывает на шаг, но неизменно садится рядом, впритык. В аудиторию среди прочих заходит друг Чарльза, он поднимает потерянно-пуганный взгляд, набредает им на Зейна. Останавливается. Когда Зейн чувствует тычок от Люси и поднимает голову, то тот бегло отводит взгляд, сглатывает и садится за первый ряд. Место Чарльза пустует. После этого Зейну мерещится, что все в аудитории смотрят на него с липким осуждением — из-за плечей, через отражения в зеркальцах, наскоро поднятыми взглядами исподлобья. Это было и раньше, на первом курсе, но Зейну было не до чужих взглядов. А сейчас — они гонят в спину, режутся по щекам, горлу, рукам. Зейн непроизвольно натягивает рукава толстовки по костяшки пальцев. Люси рядом отслеживает его движение, мягко кладёт руку на бедро. Итоги двух тысячи пятого, эпидемия птичьего гриппа, похищения журналистов, просьбы по телевизору матерей отпустить заложников. Взрыв — тишина, соболезнования, результаты выборов переносят на двадцатое число, снова взрыв. Железно брякает крышка ящика, статично замирает дверь Чарльза в коридоре общежития. Зейн стоит напротив неё, мимо проходят люди, не обращают внимания, смеются о своём. Зейну кажется, что внутри него всё замирает в декабре и так не отмирает, захватывает воздух рядом, держит в капсуле пролетающего безвременья. Сейчас даже нет работы, которая бы насильно толкала в спину. На кафедре все лениво разогреваются, перекладывают с места на место стопки бумаг, беседуют неторопливо, попивая кофе. На предстоящих экзаменах экстерном невозможно сосредоточиться, буквы текут как вода сквозь пальцы. Зейну некуда деть руки. Один раз он подвисает долгим расфокусированным взглядом на чужой сумке, затем смаргивает и идёт покурить. Зейн в который раз спрашивает Люси про подробности разговора того юриста с Чарльзом. Люси терпеливо повторяет одно и то же, поджимает в немом понимании губы, потом подаётся вперёд, растирает пропахшие намертво никотином руки Зейна. — Он… Как наш семейный специалист. По роду деятельности маме часто приходится сталкиваться с обвинениями в разграблении культурных ценностей, незаконном нахождении на раскопках да и… Зейн смаргивает, сосредотачивается на нежном тепле от ладоней Люси. Пробует себя пробудить от мёртвой апатии, натянуть в себе что-то, что должно ухватиться за крупицы хорошего. — Я должен поблагодарить твою маму. — Зейн, это… На уикенд они потрясываются в такси до пригорода Лондона. Зейн безразлично смотрит на пролетающие серые пейзажи за окном, слушает, как Люси чуть взволнованно и робко говорит. — У нас дома… Несколько своеобразно. Думаю, тебе понравится. Помнишь, я тебе говорила, что моя бабушка была… Зейн запоминает из рассказа Люси про то, что её мать чем-то внешне напоминает принцессу Диану, только чуть более острую, властную. Что она знает пять языков, но на самом деле она намного более лёгкая и простая, чем кажется. Дом Люси и вправду производит впечатление, прокалывает вакуум отстранённости — Зейн с живым интересом курсирует взглядом по стенам, гостиная приковывает намертво к замершим под стеклом экспонатами с раскопок. На короткое время Зейн отвлекается от давящего чувства серой пустоты внутри себя, где ничего не трогает за живое, только изредка задевает больное, пугливое — фотографиями отца на стене, пустым ящиком для писем, пролетающим эхом новостей, отсутствием Чарльза на учёбе. Мать Люси действительно напоминает принцессу Уэльскую — светловолосая, с прямой широких расправленных плеч, с истинно английским шармом в сдержанности и изяществе одежд, резкости и вместе с тем величественно-простой мягкости черт. Люси на её фоне миловиднее, нежнее, чутче. Зейн оправданно теряется, неестественно в тон окружению сам разводит плечи, пробует уважительно смотреть и не опускать подбородок. — Миссис… — دعنا نحذف الشكليات, — голос у неё тихий, но звучный. — يمكنك مناداتي مارجريت. Её изящное Марджерит и оттенком не напоминает английское костное Маргарет. Акцент лёгкий, играющий, как улыбка на тонких губах. Расслабленные локти, аккуратные движения кистей с минимумом драгоценностей, интеллигентно глухой разговор в ухающе-огромных помещениях. Зейн чувствует совсем мальчишескую робость перед матерью Люси. Он излишне часто опускает глаза, мечется взглядом по полу, сглатывает острым кадыком и старается держать руки сомкнутыми или перед собой, или за спиной. Люси рядом кидает на него поддерживающе-тёплые взгляды. Когда предлагают перейти в зимний сад на заднем дворе, Маргарет едва уловимо вскидывает худосочную ладонь, мажет перебором пальцев по воздуху, и Зейн каменеет во внимании. — Вы курите, Зейн? Зейн торопится, едва не роняет зажигалку тонкую прослойку снега, вежливо подпаляет ей сигарету, затем наскоро свою, зажатую в зубах. Маргарет распрямляется, расслабленно-уверенно поводит острыми локтями, окидывает цепким светлым взглядом. — Расслабьтесь, Зейн, я не собираюсь пить вашу кровь или винить за выпитую чужую. Эта тема скользит в воздухе следом за витками дыма, от неё нельзя увернуться и проигнорировать. Зейн нервно оценивает расстояние от них до Люси, зашедшей за мутное стекло зимнего сада. — Миссис… Маргарет, я не в праве этого говорить, но я никогда не причиню ей… — Я не переживаю за это, — её улыбка Джоконды на мгновение остреет за дымной поволокой, — женщины в нашей семье никогда не отличались слабостью. Однако у меня могло бы вызвать беспокойство лишь то, что понравившийся ей молодой человек может отличаться подобной неприятной чертой… Зейн затягивает туго, чтобы поперёк глотки встало. Смаргивает, опуская взгляд. — …но я рада, что вы таковым не являетесь. Мужчинам не идут лишь две вещи: трусость и глупость. Я наслышана о вашей научной работе от преподавателей, своих старых коллег, а теперь вижу и второе необходимое качество. Когда Зейн поднимает обратно глаза, он путается в теплеющем взгляде из-под величественно полуприкрытых век. Маргарет улыбается одними уголками губ, дым смягчает её черты. На мгновение в её облике чудится нечто настолько понимающее, наставительское, материнское, что под рёбрами сдавливает одновременно больным и уязвимым. Чем-то безвозвратно потерянным. Маргарет говорит ему, что было бы большой потерей для будущего университета — упустить такого ценного студента взамен заурядного из-за неприятного инцидента. Маргарет пригубливает сигарету и предлагает перейти на ты, чтобы не осложнять взаимоотношения. — Чувствую, что ты, Зейн, человек, который поймёшь, — она делает чарующее мановение рукой в сторону тропинки до зимнего сада. И в Зейне просыпается что-то, что, кажется, он давно хоронит в глубине себя, закрывает на тысячи замков, боится случайно надорвать при взгляде в зеркало. Хрупкая уверенность и спокойствие. Отец учит терпеть, сжимать зубы, молчать, надрывать себя ради единиц близких. Спокойная уверенность Маргарет, облачённая в женское равновесие, чуткое понимание целей и интеллигентную размеренность речи, щёлкает потерянным кусочком пазла внутри, удивительно красиво и легко складывает распавшуюся картину реальности. Уезжая с Люси, Зейн по-новому смотрит на серо-белый пейзаж за окном такси. В нём пробуждается не волевое желание идти дальше и терпеть, а осесть плотным снегом на жизни, как оно и бывает нужно. — Я говорила, она тебе понравится, — мягко хихикает Люси, щуря блестящие глаза. Зейн дёргает губами в ответной улыбке — чувствует желание улыбнуться за долгое время. В нём рвётся по-странному диковинный порыв не исправлять ошибки, а закреплять успехи — какие бы ни были. Он взбудоражено подхватывает руку Люси на своём колене и приникает к тыльной стороне её ладони губами, блаженно прикрыв глаза. Люси ойкает, смеётся, наваливается ему на плечо. Когда они приезжают, радио шумит, что принц Гарри после окончания военной академии "Сэнхерст" присоединится к кавалерийскому полку, который впоследствии может быть отправлен в конфликтную зону. В Афганистан или Ирак. Но новость путанным ассоциативным рядом распростирает перед глазами не войну у себя дома — плавающие волны дыма на фоне серого неба зимы, расслабленную улыбку Маргарет. Двадцатого января оглашают результаты голосования: шиитский альянс получил сто двадцать восемь мест в парламенте Ирака и одержал своеобразную победу. В честь закрепления власти — подрыв фугаса на пути президентского кортежа. Зейн открывает ящик и видит белеющее письмо.

***

“Я не хотел утаивать этого Зейн, но, к сожалению, мне пришлось это сделать”. Зейн приглаживает волосы к голове запомненным движением политика с экрана телевизора, заходит в аудиторию. Кивает хорошо знакомому профессору и говорит, что хотел бы сегодня попробовать сдать первый экзамен экстерном. Он сдаёт с блеском. Даже мысленно не перескакивает на арабский, сдержанно улыбается, поддерживает шутку после сдачи с преподавателем. Люси от радости бросается Зейну на шею, порывисто прижимается всем телом, что он чувствует спавшую бретельку её бюстгальтера и рельеф кружева. Когда она поднимает голову и оказывается слишком близко, Зейн не отстраняется. Люси сглатывает, сминает смазанные блеском губы и смущённо отстраняется. Зейн улыбается запомненной спокойной улыбкой. Уверенной. “В начале ноября нас отправили на границу с Сирией, для взятия в плен боевиков и повстанцев. Сложно сказать, почему я не написал тебе сразу… Боюсь, в этот раз я и сам слишком поспешно принял решение. Вызвался добровольцем. После смерти тёти я не хотел тебя подвергать ещё большему стрессу, поскольку такое моё решение сложно объяснить в паре слов. Но так было нужно, Зейн. Так было нужно”. Лекции, смех с преподавателями в курилке, активные разговоры на кафедре. Один из немолодых мужчин хвалит рубашку Зейна, Зейн почтительно кивает в скромной благодарности. Но в плечах не сжимается, наоборот — расправляет. Пустой первый ряд перестаёт внутри тяготить. Проходя по коридору общежития, Зейн поддевает пальцем из-под двери оставленную записку в комнате Чарльза. Думает, что если он сам не забирает или его дружок-пидор, то это перестаёт его касаться. Люси оглядывается на него в дверях с белозубой улыбкой. Зейн ускоряет шаг. — В четверг отмечают Ашуру — день траура и поминовения имама Хусейна, внука пророка Мухаммеда, — бормочут едва различимо новости за стеклом магазина с техникой, мимо которого Зейн идёт рядом с Люси и живо обсуждает одну из экспедиций её матери на востоке. — В предыдущие годы шиитские религиозные церемонии становились объектами нападений со стороны религиозных экстремистов и террористов. На обеспечение безопасности в Кербела выделены восемь тысяч полицейских и солдат иракской армии. Второй экзамен, третий. Зейн разминает вечером шею, расстегнув верхнюю пуговицу рубахи, и шутит оставшемуся для проверки работ преподавателю, что, наверное, он может ещё заняться тем исследованием, о котором недавно упоминали в курилке. “С Джейсоном всё хорошо. Я даже не заметил, что не написал про него в прошлом письме. Наверное, наложилось. На самом деле…” Зейн на секунду хмурится, тяжелеет взглядом, дочитывая до этой строки. Вовремя подходит Люси и осторожно касается развязанной полосы галстука, повисшей на плечах. Зейн оборачивается и утопает в её голубых глазах, с нежностью смотрящих ему в кадык. Её хрупкие пальцы бегло повязывают петли. Затягиваю сильно, но аккуратно. Мягкая улыбка на губах, выпавшие светлые пряди из-за уха. Внутри смягчается, опадает разбитой волной. Зейн осторожно убирает её волосы за ухо, долго не отводит взгляд, когда она вскидывает голову. Наверное, это давно нужно было сделать. Зейн просто теряется в стремительно несущемся времени и забывает о том, что даёт ему уверенность и смелость пережить все невзгоды. Что у него есть здесь. Слишком долго он был слабым и потерянным мальчиком в чужой стране. Пора набираться смелости и ума. Люси порывисто выдыхает ему в рот, когда Зейн ласково смыкает свои губы на её, склонившись. Вычерченное на листе арабицей имя Колчека остывает под пальцами, скрывается. “Мы с Джейсоном немного недопоняли друг друга в один момент. Вероятно, поэтому я ничего не написал, чтобы не сгущать излишне краски. Но сейчас всё правда хорошо. Насколько это возможно, конечно. Из-за постоянных перебоев с электричеством, больше чем на полдня, кажется, мы войдём в новый год так же без света. Я уже не покупаю некоторые продукты, поскольку вряд ли доживут”. Люси напоминает, что она говорила — всё не так плохо, ничего страшного с Джейсоном не произошло. Зейн кивает, улыбается уголками губ, походя целуя её запястье. Отец скудно рассказывает в письме о текущих делах, больше извиняется за то, что не предупредил о своём решении вызываться добровольцем в наступлении на Хусаиб. Зейн сдаёт четвёртый экзамен. Поднимается разговор о научной работе. Учёба без дополнительных раздражителей даётся ещё легче, охотнее, становится интереснее. Зейн планирует финансы до экзаменов в июне, обещает себе сразу же найти подработку после, а пока вложить все силы в учёбу. Акцентироваться на сильном, перетерпеть слабое. В ответном письме становится легче обойти тему Чарльза и неудачного инцидента с ним — рука сама бегло чертит неразрывную нить арабицы, пропускает неприятные события, говорит лишь о лучшем. “Мы с Люси начали встречаться. В январе я ездил познакомиться с её матерью, и, знаешь, пап, она оказалась такой интересной женщиной. В восьмидесятых…” “Учёба лучше некуда. Если смогу сдать экстерном все экзамены, мой руководитель и профессоры с кафедры порекомендуют меня для поступления на докторантуру. Это отличный шанс, особенно учитывая, как многие заинтересованы в теме…” “Я рад, что с тобой всё в порядке, пап, — воздушно улыбается, щурясь тексту. На секунду ладонь замирает над бумагой. — И что с Джейсоном всё в порядке. Просто было непривычно, поэтому я решил…” Зачёркивает сразу. Прикрывает глаза ладонью от света лампы, чешет указательным бровь и берёт новый лист, чтобы переписать всё до измаранной строки. Привычка. “Я рад, что у тебя всё хорошо. Думаю, ты поступил верно, не сказав мне об этом заранее. Сейчас я понимаю, что не обо всём стоит говорить, как есть”. Зейн аккуратно закладывает листы в конверт, клеит нужное количество марок, выводит уже ставший привычным адрес тёти и своей такой далёкой страны. Когда оборачивается, взгляд случайно фокусируется на фотографиях над кроватью — слишком матовые. Зейн чуть клонит голову вбок, подходит, наступает коленом на скрипящий матрас, и стирает бережно подушечками пальцев пыль с лица отца в объятьях Колчека. Колчек улыбается ему за мягко-серой вуалью. Всё действительно хорошо. Если не думать о ненужных вещах. Зейн находит потерянную уверенность, как обезглавленные тела в канаве пропавших иракцев одной конфессии.

***

— В иракском городе Самарра в результате взрыва серьезно повреждена одна из шиитских святынь, — открывая дневные новости, сообщает ведущая. — Утром неизвестные ворвались в мавзолей одного из шиитских имамов Али аль-Хади и заложили две бомбы, в результате взрыва которых повреждены стены и частично обрушился золотой купол святыни. О пострадавших неизвестно. — Поэма написана приблизительно во времена шумерского государства Третьей династии Ура, — присев на край стола первого ряда, говорит профессор. — Вероятно, была создана писцами враждебной аккадцам шумерской правящей династии, так как другие источники не упоминают о том, что… Зейн опускает глаза на учебник без интереса, бегло — ему это давно известно. Он переводит взгляд на другую раскрытую книгу, конспектирует под зачитывание текста. — “Двое входили — их всех вместе сжирали”. “Цель террористической акции в Самарре — разжечь конфессиональную рознь между шиитами и суннитами, подтолкнуть Ирак к гражданской войне. Поэтому мы призываем всех к сдержанности и укреплению национального единства!” — “Трое входили — их всех вместе сжирали”. Аятолла Али ас-Систани объявляет семидневный траур. Призывает к проведению протеста в связи с терактом. — “Лица раскрошены, головы расколоты”. “В Багдаде подверглись нападению несколько суннитских мечетей”, “Неизвестные обстреляли могилу шиитского святого недалеко от Багдада”, “В иракском городе Бухриз убита шиитская семья”. — Я считаю, что США вошли в Ирак для того, чтобы остаться там. Для них Ирак — это нефть, это реализация их экономических интересов, — раздаётся эхом интервью по новостным каналам. — Уникальное стратегическое положение Ирака позволяет США использовать пребывание в этой стране для контроля над всем регионом, в том числе над его соседями — Ираном, государствами Персидского залива, Турцией, Сирией, а также для осуществления их планов в этом районе. — Американские войска находились в этом месте и ушли оттуда в два часа ночи. А на утро произошел взрыв, — заявляет Муктада ас-Садр, лидер “Армии Махди”. — Они используют баасистов и ваххабитов для реализации своих планов. Между шиитами и суннитами нет различий! — “Лица раскрошены, головы размолоты”. Зейн улыбается, позволяет себе жестикулировать, зажав сигарету меж пальцев. Он перестаёт прятаться за курением, его тянет в круг преподавателей с кафедры, обсуждающих новую опубликованную работу немецкого коллеги. Он рассказывает об этом Люси, она припоминает, что, кажется, недавно мама упоминала по телефону что-то подобное и предлагает спросить. Через два дня у Зейна на столе оригинал статьи и её перевод. Бумага пахнет чем-то сладким, знакомым, Зейн никак не может вспомнить аромат. На титульном листе с переводом приписка аккуратным сжатым почерком: “لا تتردد في الاتصال بي ، زين. أعتقد أن لدينا الكثير من المصالح المشتركة. تحياتي الحارة ، مارجريت”. Марджерит. Зейн невольно улыбается, ещё раз принюхивается, глубоко втягивает нотки чего-то тяжёлого, пряного, оседающего внизу живота, и передёргивает приятно плечами, разминает шею. Его заряжает бодростью, энергией. “В Багдаде прогремели три взрыва”, “При взрыве близ шиитской мечети в Багдаде шестнадцать человек погибли”, “В Ираке на автобусной остановке прогремел взрыв”, “В Ираке группа вооруженных суннитов убила двадцать пять шиитов”. — “Праведник с неправедным перемешались. Герой повалился на героя”. Март. Поцелуи с Люси становятся отрывистее, быстрее, Зейн с трудом себя останавливает, сглатывает плотный ком в горле. Её нежная ладонь ласково оглаживает щёку, но колено упирается в пах — твёрдое, мучительное. Зейн облизывает опухшие губы и отводит взгляд от примятой под ним Люси. — Можем сделать вид, что у нас мута, — сладко шепчет она, не давая сконцентрироваться на стене рядом с кроватью. Зейн морщится, цокает языком. Мужественно терпит, как маленькая коленка елозит по штанам, вздыбленной ширинке. — Не говори глупостей, прошу. Не равняй себя с بائعة هوى. — Тогда… — скрипит мягко матрас, натягивается узел галстука на шее туже. Зейн склоняется ниже, переводит взгляд от размытых в расфокусе фото. — اليوم نتحدث عن عشتار ونجادل: عشتار ترعى نارام سين أم مدينة أوروك؟ Она говорит это в самые губы, заставляет размыкать их в повторении, жадно смотреть на бархат кожи. Говорить о войне и завоевании или о сексе и покорении?.. — الشيطان… Зейну приходится оторваться, чтобы погасить лампу на столе над раскрытыми переводами и статьями. Иштар он решает обсудить подробно, долго, до онемения языка, до тянущей от напряжения боли в руках и пояснице. Когда он закуривает, от пальцев насыщенно-сладко пахнет Люси и совсем немного никотином. Двор перед кампусом развозит в грязи, лужах и насыщенном аромате озона. — “Кровь лжеца на кровь честного истекает”. Зейн выуживает новое письмо из ящика с улыбкой. У него и без того отличное настроение, а чуть смятый при перевозке конверт добавляет оживления, лёгкости движений. Уже родные коридоры общежития мелькают своротками, лестницами. Расплываются в незначимости лица других студентов, проходящих мимо. Зейн летяще проходит мимо двери Чарльза, и стоящий рядом с ней его друг провожает вслед долгим взглядом. “О, Зейн, ты бы знал, как я рад был получить от тебя такие новости! Я так горжусь тобой! Буду молиться как можно чаще, чтобы все твои планы удались! Аллах подарил мне самое лучше счастье на свете в виде моего сына!” Зейн прыжком падает спиной на кровать, разворачивает перед собой письмо, давится не сходящей с лица улыбкой. “Мой умный и талантливый мальчик! О, Аллах, я поверить не могу… Кажется, совсем недавно ты был совсем мальчишкой, воровал с верхних полок сладости, а теперь совсем скоро будешь писать докторскую… Конечно, всему свой черёд, сейчас я только надеюсь и молюсь, чтобы ты сдал успешно все экзамены. И я так рад, что у тебя всё сложилось с Люси! По твоим рассказам она невероятно доброй и чуткой души человек. Будь к ней внимателен и нежен, не обижай неосторожным словом, а особенно упрямством. Не повторяй моих ошибок, сын. В мире очень сложно отыскать родного и близкого человека, иногда на это требуются долгие годы. Поэтому, пусть мои слова и будут слишком вольными, но запомни мой совет — прислушивайся в первую очередь к чувствам, а не к словам вокруг. Конечно, думай головой тоже, ты и сам знаешь, как важна трезвая голова на плечах, но помни, что чувства повторить нельзя. А на логичные поступки всегда найдётся время и место. Сын, ты не представляешь, как я счастлив получить от тебя такое письмо! Я безмерно рад, что у тебя всё идёт так замечательно, для меня это лучшая отрада, ведь…” Лекции, поэма, сладкий родной запах чего-то пряного, женский аромат на кончиках пальцах, тянущий внутри естество с силой крюка рыболовного судна. Сигарета, улыбки, мелькающие неважные лица мимо. “Не знаю, какие новости передают, с нашими перебоями со светом невозможно понять. Как я и предполагал, всё пришло к этому. Гражданская война началась. Вчера Джейсон рассказал про то, как они поймали группу полицейских, собирающихся пытать гражданских, и я сам сегодня…” Улыбка медленно слезает с лица — как обгорелая кожа под палящим солнцем, как обмороженная с обветренных губ. Зейн сжимает над собой листок, просвечивающий арабицей, и ухает в одну секунду в то, что отгонял от себя. В Ираке лучше не становилось. У самого Зейна — возможно, но не на родине и не у отца. В Лондоне легко перешагнуть через случайную неурядицу: жизнь идёт дальше, не старается напоминать о прегрешениях, можно не шептать таубу по поводу или без. Замнётся, простится. Отец не хочет говорить о плохом, но у него и нет ничего там, за тысячу километров, что могло бы перебить стойкий запашок мёртвого и палёного. Он говорит о происходящем коротко, сухо, парой строчек, он больше о том, что Джейсона и его отряд тоже пригвождают к Багдаду на момент возгорания конфликта, ещё не выбран премьер-министр и даже не проведено первое собрание парламента. Зейн перестаёт улыбаться окрылённо. Его даже не радует чуть скромно-скованная приписка отца в конце. “Пы.Сы. Я понимаю, что ты уже достаточно взрослый, Зейн, но Джейсон говорит, что о таком никогда не помешает напомнить, поэтому в порядке исключения личного: пожалуйста, пользуйся контрацептивами. В любом случае, будь честным мужчиной и не доставляй Люси проблем, пока вы оба не будете к этому готовы, хорошо? Я знаю, что ты более современный, чем я, но тем не менее. Люблю тебя и передаю тёплый привет Люси!” О презервативах Зейн не забывает — лежат в ящике стола. А о том, что отвратительная война никогда не кончится — да. Хлопают двери в коридорах общежития, стучат шаги, пересмеивается кто-то за окном и по подоконнику стучит капелью. — “Кто сказал: "В том граде да поселюсь я!" — жилище его ему неуютно. Кто сказал: "В Аккаде переночую!" — место ночлега ему неудобно. За то, что Аккад разрушен, Инанне хвала!" Инанна, она же Иштар, как это не иронично, как могла внемлить мольбам Нарам-Сина, так и навлечь проклятье на его… Но об этом вы уже знаете с первого курса.

***

“На очередном заседании суда над Хусейном заслушают обвиняемых”, “В Ираке убит ответственный редактор государственного телеканала”, “Число жертв взрывов в Багдаде превысило пятьдесят человек”, “Мусульмане-шииты и сунниты покидают этнически смешанные районы Багдада”. Восемнадцатого марта тысячи людей вымываются волной цунами в Лондоне: толпа примывает к парламенту, обтекает башню Биг-бен и покачивает над головами белыми плакатами с потёками красной крови из ближайшего хозяйственного. Фотографии Буша, размашистые буквы “мировой террорист №1”, рядом — портреты премьер-министра Великобритании, “Блэр должен уйти!”. Зейн закрывает окна, зашторивает. Пробует сфокусироваться на чтении учебника, но до него будто доносятся крики с самой Трафальгарской площади. Как крики после взрыва, как вечный плач по погибшим и растерзанным святыням. Преподаватели на кафедре украдкой спрашивают, как дела у его отца, всё ли с ним в порядке, Зейн кивает, поджав губы в сдержанно-кривой улыбке. “Знаешь, на самом деле, была какая-то романтика в празднике без электричества, — пишет отец в письме, пришедшем во второй половине апреля. Пробует выскрести хорошую историю из будней с трупами по оврагам и улицам смертей Багдада. — Помнишь, когда тебе было десять, мы ездили в декабре к тёте? Тогда христианская община пела песни, гуляла молодёжь по Багдаду, ты был в восторге от количества огней. Сейчас, конечно, сложно всё это представить… Было темно, ни в одном окне ни огонька, везде патрули, комендантский час. Была совсем скудная лавка с сосенками, но, я подумал, уж что-нибудь… Джейсон не выглядит особенно приобщённым к каким-нибудь праздникам, но после возвращения из Хусаиба определённо нужно было что-то отпраздновать. Мой день рождения выпал на оба наших дежурства, так что было не до этого. Рождество тоже было с дежурствами, так что мы успели только на тридцать первое. Я совсем не знаю, что мы праздновали и как, но мы поставили карликовую ёлку в углу, Джейсон очень долго пытался её подвязать за ствол к чему-нибудь, но в итоге и по сей день я иногда нахожу под коврами и в подушках пожелтевшие иголки. Она падала раз десять. Смех да и только. Джейсон включил на мобильном ABBA, мы поставили пару свечей, чтобы хотя бы тарелки с едой видеть, и пили пиво на кухне. Наверное, это был редкий хороший вечер”. Зейн курсирует через строчку: пробует опустить упоминания Колчека, но они крепнут, врастают в предложения, становятся под конец неразрывными. Откладывает письмо, с трудом смеживает веки, трёт тянущией болью в глубине черепа глаза. Нужно снова сконцентрироваться и писать дальше. По новостям: предоставляла ли Россия разведданные Саддаму, в какие сроки будут выводиться войска Великобритании из Ирака, взрывы, смерти, будет ли воевать США с Ираном, погибшие американские солдаты, возобновления слушаний по делу Хусейна, прекращение, снова возобновление. Экзамен, экзамен, консультация, долгий разговор с профессором на кафедре, когда за окном смеркается. Люси вчитывается в письмо, рефлекторно гладит сзади по позвонкам шею Зейна кончиками пальцев. — Твой отец живёт с Колчеком?.. — Что? — Зейн устало смаргивает, отрывается от учебника, разворачивается. Люси пожимает плечами, продолжает читать. — Они отмечали вместе. — Один вечер пили пиво, — передёргивает плечами, отворачивается, трёт висок. — С чего бы им жить под одной крышей, это же просто… — А зачем твой отец купил ёлку? — Ёлку?.. — Вы ведь не отмечаете Рождество и Новый год, — ручка замирает над бумагой. — Да и в дом… Для ответа требуется лишняя пара секунд. — Тётя отмечала раньше, — Зейн непроизвольно сглатывает, поводит невесомо ручкой по бумаге. — Мой дядя был христианином. Они ставили ёлку. — Ох, вот как… Зейн не помнит такого, на самом деле — отец рассказывал очень давно. Дядя умер от рака, когда Зейну едва было два года. После этого тётя не покупала ёлку, поскольку было не принято, хотя уже и не перед кем было оправдываться за брак с неверным. Большинство родственников оборвали связь. Этот факт выскакивает из головы случайно, смутно, но успокаивает поднимающуюся тревогу внутри. Конечно, первое рождество и новый год без тёти — он купил это в память о ней, поставил в её квартире. Наверное, ей нравилось справлять этот праздник с мужем, кто знает. Зейн не знает. Но ведь не для Колчека стал бы отец покупать осыпающуюся ель?.. Взгляд опускается на написанный текст. Буквы пляшут перед глазами, смазываются, плывут по строчкам. Нужно сделать перерыв, отвлечься, но тяжёлое смаргивание и на дворе — май. “В Багдаде обнаружены тела четырнадцати человек с огнестрельными ранениями”, “Число обнаруженных в Багдаде в среду тел возросло до сорока восьми”, “В иракском городе Кербела прогремел мощный взрыв”, “На востоке Багдада от двух взрывов пострадали семнадцать человек”. Маргарет нажимает молча на кнопку пульта, и телевизор в гостиной заволакивается зеркальной темнотой. Зейн смотрит несколько секунд на своё мутное отражение на тёмном экране, затем устало прикрывает глаза и опускает голову, покачивая самому себе. Он заезжает забрать пару интересных экземпляров для исследования, а также несколько вещей Люси, о которых она просит утром, застёгивая находу лифчик и убегая на лекции. — Верный способ сойти с ума — слушать пару дней непрерывно новости, — пульт опускается с приглушённым бряканьем на комод, Маргарет плывуще пересекает гостиную, скрещивая руки на груди. Останавливается у окна. — Когда-нибудь пустой шум перестанет значить хоть что-то, Зейн. Останутся только руины, кости и неуловимый аромат праха по людским страстям… Как твой отец? Люси говорила, что вы поддерживаете связь. Зейн кивает, говорит о письмах в паре слов, опускается на диван, чтобы помассировать лоб. Глаза начинают болеть всё ощутимее, картинка смазывается с каждым днём. Неторопливые разговоры об истории, раскопках, экспедициях по-странному успокаивают внутри поднявшийся шум волнения, а плавность Маргарет и её тихий голос невольно убаюкивают до спокойного желания расслабиться в плечах. Зейн с трудом приоткрывает глаза, смотрит на углы острых плеч Маргарет, на её величественно полуприкрытые веки. От наблюдения за этой женщиной по затылку мягким покалыванием, в груди — по-странному уютной теплотой. — Сосредоточься на исследовании, Зейн, — его имя в её тонких губах — как тихо лопнувший шарик жвачки. Мурашками по плечам. — О возможности связаться с отцом не беспокойся. Всегда найдётся способ. Зейн поджимает в сонной улыбке губы, лениво кивает — как только он сдаст все экзамены и заручится поддержкой в поступлении на докторат, он обязательно найдёт подработку и заработает на телефон. Остаётся совсем немного. — Погоди-погоди!.. — Люси порывисто хватает его за руку, когда Зейн берётся заклеивать конверт. — Ты сегодня отправишь ответ?.. Она спешно начинает тараторить про то, что хотела бы попробовать написать тоже его отцу — всё же как-то некрасиво не представиться самой, так ни разу и не написала пару строк. Люси взволнованно пишет на арабском на отдельном листке, вырванном из цветной тетрадки. Пару раз порывается спросить у Зейна по написанию, стреляет глазами за плечо, затем прикрывает ладошкой написанное и решает справиться самой. — Может, не стоило?.. — начинает она сомневаться, когда конверт падает на дно ящика. — Наверное, это неприлично… У вас личная переписка, а я… — Не переживай, — Зейн оставляет лёгкий поцелуй на её виске. — Отцу понравится, что ты захотела ему написать. Тем более, он сам хотел с тобой познакомиться. — Мне кажется, я всё же сделала пару ошибок… — она заламывает пальцы, кусает губы, чуть нервно вздрагивает под руками Зейна. — А это… Это… Боже, наверное, он посчитает, что я наглая?.. Дура, хамка? Я как девушка обратилась к нему первой, ещё и на таком ломаном… Без спроса… — Он хорошего о тебе мнения, — улыбается зачарованно-пьяно от умиления ей в волосы. — Не переживай. Он будет рад и не осудит. Он поймёт. Он ласково переплетает пальцы с её, Люси сглатывает, дрожит хрупкой ладонью. Они стоят пару минут у почтового ящика. “В Багдаде за апрель на религиозной почве убиты более тысячи иракцев”, “В Ираке боевики сбили американский вертолет”, “Перебои в электроснабжении в Багдаде составляют десять часов в сутки”, “В одном из багдадских ресторанов прогремел взрыв, погибли восемь человек”. Буквы-буквы-буквы, английский, арабский, фотографии руин, раскопок, развалов зданий, боевых действий в Ираке, песок, буквы, солнце сквозь шторы, преподаватели за трибуной, политики за трибуной, американские солдаты под трибуналом. Всё скручивается, пролетает перед глазами. Зейн порывисто вдыхает, ослабляя галстук. Июнь. Кружит пыль по солнечной аллее рядом с университетом, сидят студенты на зелёной траве. Мирно и тихо. За спиной — закрытые на полсекунды двери, пока другие люди не выходят из здания, и сдача последних работ, экзаменов. Зейн промаргивается — то ли от солнца, то ли от усталости всё мажется перед глазами — неверяще окидывает взглядом окружение. Сегодня он сдаёт последнее. Формально — он оканчивает свою учёбу в Хайгетском университете. Официально — впереди ещё разговоры с преподавателями на кафедре, церемония для других курсов, куда вписан и Зейн, обсуждение с ректором о продолжении исследований для университета, подача документов на докторантуру. Зейн хлопает себя по карманам брюк, затем вспоминает, что прячет пачку в нагрудный карман пиджака, и так и осаживается на ступени, безмозгло чиркая зажигалкой в подкуривании. Курить здесь нельзя. От пиджака пахнет тяжело и сладко — подарок Маргарет к защите работы — от пальцев тянет пылью, новой бумагой и дешёвыми сигаретами. Три года назад Зейн неохотно брёл ночевать домой: знал, что отца всё равно нет, можно было не спешить. А сейчас — посреди Лондона курит, получив высшее образование. Зейн представлял это в семнадцать как-то иначе: что отец будет на церемонии, может, они поедут после этого к родственникам, смогут снова наладить связь под предлогом успехов Зейна. И тётя будет стоять, утирать слёзы с глаз. Зейн сидит, пропускает мимо проходящих студентов. Оглядывает только тогда, когда его хлопают по плечу и рекомендуют зайти за угол — увидят же, начнутся разборки. Зейн кивает, так же неверяще встаёт, медленно шагает по дорожке. Внутри пульсирует одним желанием — позвонить отцу. Может, хоть на секунду, а услышать его голос. Зейн идёт с этой мыслью неспешно до общежития. Смотрит долго в двери другого корпуса, где есть телефон. День же, будний. На службе, скорее всего. Каков шанс, что он будет дома у тёти? Да и всё ещё только формально. Зейну просто двое преподавателей ободряюще-утвердительно кивают, когда он покидает аудиторию. Может, пока рано радоваться. Зейн умывает лицо вспотевшей ладонью, приглаживает отросшие волосы по голове. Ещё даже Люси не знает результатов, у неё лекции. Не нужно торопиться. Последняя пара месяцев проходит как в тумане: Зейн концентрируется на сдаче экзаменов, его типичный маршрут пролегает между библиотекой, аудиториями, кафедрой и изредка — до такси, вызванного до дома Маргарет. Она активно способствует в исследовании, предоставляет редкие материалы. Зейн заходит в холл общежития. По привычке сворачивает к почтовым ящикам, хотя и проверял с утра. Аллах будто видит и чувствует — письмо нащупывается на дне. Вероятно, в спешке перед защитой проверил вскользь. Зейн в чувствах улыбается и пока никого нет — прижимает конверт ко лбу. Словно оттиск строк может подарить остаточное тепло отцовских рук, дать впитать его дыхание, будто совсем рядом, здесь, улыбается, прижимает в объятьях к себе. Внутри встряхивается от постоянного стресса, бега вперёд, желания поставить какую-то точку, что всё не зря — Зейн буквально ощущает контрастным, звучным, голосом в мыслях. Он ужасно скучает по отцу. Скучает все эти долгих три года. Он разворачивает письмо, дойдя до своей комнаты. Извлекает, улыбаясь, аккуратно сложенные листы с родной арабицей, садится за стол, разворачивает. Из конверта неаккуратно выпадает драный листок. Точно не фотография. Обычный в клеточку, как вырванный наскоро из блокнота. Зейн удивлённо моргает и поворачивает. “Мой номер. Салиму не пиши в ответе об этом, втихую подсунул, сечёшь? Напиши смску, не звони, на службе с собой нет, когда смогу, отвечу. И привет, что ли?” Нервно-скачущие английские буквы. Контрастные росчерки цифр, зачёркнутая одна под конец, рядом — выписанная аккуратнее. Никакой подписи нет, да её и не нужно оставлять. В нос ударяет чем-то кислым, непривычным, тяжёлым. У Зейна резко подскакивает пульс, пальцы заледеневают на листке. Джейсон Колчек.

***

Люси прибегает сразу после лекций, взволнованно спрашивает “как прошло”, Зейн спокойно, пару раз дёрнув улыбкой на рефлексе, рассказывает обо всём. Радость, объятья, горячий поцелуй, постепенно превращающийся в медленный и глубокий. Зейн говорит, что получил письмо от отца. Люси ещё радостнее прижимается, потом нервно приглаживает выпавшие волоски за ухо, спрашивает, не рассердился ли он из-за её вмешательства в переписку. Отец не сердится. Он чуть неуверенно поначалу вычерчивает поздравления и с окончанием университета, и с наступающим днём рождения, потом рассказывает о том, о чём и так гремело по всем новостям в начале июня — Аз-Заркави, лидер иракской Аль-Каиды, был убит в результате авиаудара по одному из домов в пригороде Багдада. Новость определённо хорошая, как не поверни, но всё будто теряет краски, проплывает мимо. Отец сворачивает один листок в самом центре вчетверо, подписывает на другой стороне “Для Люси”, и Зейн из уважения и такта не читает его, передаёт лично ей в руки. Часть тайной переписки Люси и отца становится явной на дне рождении — Люси признаётся, что не смогла утерпеть и не поделиться, поэтому вперёд Зейна уведомила его отца о его подарке. Она придвигает через стол в кафе коробочку с мобильным телефоном. Весь пазл складывается до конца. Вечером Зейн выдвигает ящик стола, где аккуратно в файлах лежат письма. Отодвигает их, лезет в самый неприметный угол и достаёт спрятанную мятую записку. “Мой номер. Салиму не пиши в ответе об этом, втихую подсунул, сечёшь?” Зейна прошибает едким хмыканьем, он раздражённо отводит глаза, кидает записку небрежно на стол. Выходит, этот Джейсон знал о подарке Люси. Отец рассказывает. У Зейна во рту кисло, как от дольки лимона — он кривится, морщится, поводит челюстью в невысказанных словах. Он прячет эту идиотскую бумажку подальше, решает отложить на потом. Его берёт дрожь, оторопь, потом, как от удара электричеством — записка сама выпадает из пальцев. Зейн не хочет её трогать, будто текст на пальцах отпечатается, замарает. Проходит неделя, день рожденья. Первое, что хочет Зейн, разобравшись в функциях — щёлкнуть на кнопку вызова перво-наперво забитого номера. Номера тёти. Зейн водит пальцем по кнопкам, улыбается через плечо окрылённой Люси, но так и не совершает вызов. “С днём рождения, сынок! Мне жаль, что…” Эна эсф, эна эсф, эна эсф… Слова эхом ритмично растворяются в тишине оборванной линии связи — Багдад должен разлететься в крошку от количества взрывов, оборванных проводов, коммуникаций, чужих тел. Зейн моргает, отводит палец от кнопки. Заводит следом номер Люси, Маргарет, номера профессоров, библиотеки. Кривые, уродливые цифры на скомканном клочке бумаги. “С е ч ё ш ь?” Зейн отдаёт белые шёлковые бумаги на поступление в докторат приёмной комиссии. Кивает коротко знакомой девушке, встречается в дверях с профессором, застревает с ним покурить на лишние полчаса. Июль. “Сунниты бойкотируют заседания парламента Ирака”, “Папа Римский призвал "сплотиться в борьбе за мир"”, “На севере Ирака в результате взрыва горит нефтепровод”, “В Багдаде около мечети взорвался автомобиль, погибли два человека”. — Что делаешь? Люси заглядывает неожиданно, Зейн непроизвольно дёргается, убирает скомканную бумажку под газету с открытыми вакансиями. Улыбается, оглядывает из-за плеча, салютуя телефоном: — Как обычно. После щедрого подарка Люси у Зейна всего две цели — купить достойный подарок ей и телефон отцу, чтобы иметь возможность позвонить. Смятый уголок бумажки в клеточку торчит из-под газеты, режет глаз. Но Люси не обращает внимания, слишком привыкает к обилию макулатуры на чужом столе. Результаты поступления будут многим позже, но переговоры с ректором, поддержка Маргарет, становящиеся более конкретными разговоры о возможности предоставить Зейну работу младшего преподавателя всё больше дают надежд. На остаток лета за Зейном остаётся его комната в общежитии, а по результатам поступления — ему могут предоставить небольшие апартаменты. Зейн осматривает тесную комнатку, сдавленную выросшими этажерками с книгами, конспектами, бликующими фотографиями на стене. Стёртая пыль с фотографий становится заметнее на фоне посеревших частей. “Салиму не пиши в ответе об этом, втихую подсунул”. Зейн поддаётся секундному порыву, встаёт коленом со скрипом матраса на кровать. Протягивает пальцы к запылённому лицу. Колчек улыбается так же белозубо, открыто, по-американски. Щурится смешливо. Внутри вздрагивает, как натянутое тонкой леской — страх, неприязнь, отторжение, непонимание, недоверие. Зейн отворачивается, вытирает пальцы в пыли о салфетку. — Думаю, у меня есть то, что может заинтересовать тебя, Зейн, — контрастно тихо говорит Маргарет и едва видимым кивком головы влечёт за собой в очередной визит. — Недавно мне предложили одну забавную сделку. Я бы не пошла на неё, но посчитала, что тебя привлечёт этот экземпляр. В особняке самый длинный и узкий коридор, укрытый мягким полумраком, ведёт в кабинет. Гулко скрипят половицы, настенные светильники пятнами тусклого-тёплого света играют по коже. Зейн попадает в кабинет к Маргарет впервые, в нём интересом скручивается изучить притаённые сюрпризы по стенам и полкам, но взгляд неумолимо прямо падает на лежащую маску посреди стола, едва он заходит в кабинет. — قناع الوركاء?.. — выдыхает, а перед глазами тенями: ещё с отцом он был в Музее Ирака, смотрел на это застывшее лицо за стеклом. — Подделка, разумеется, — изящно-длинные пальцы Маргарет подцепляют за край артефакт, легко переворачивают. — Глупый американец даже не знал, что она цельная, а не полая, это же часть статуи. Какое разочарование. Взгляд Зейна фокусируется, перескакивает на живое женское лицо. — Американец?.. Маргарет безвкусно рассказывает короткую историю: суетливый американец вышел на неё через знакомых, предложил ей сделку века по похищенным экспонатам из музея самой Гертруды Бэлл, пробовал надавить на национальную гордость, уязвить и подтолкнуть бессмысленно повестись на дешёвую наживку. Он определённо не разбирался ни в истории, ни в чём-либо осмысленном — военный в отставке, вероятно, недавно прилетел из Ирака. — Наглые, шумные, нередко глупые и самонадеянные, — Маргарет обводит кончиком короткого ногтя топорно выделанные черты вероятной Иштар. Зейн в оцепенении следит за её плавным движением рук. — Никакого такта и уважения. По личному опыту мне известно, что такие, как они, могут только уничтожать, грабить, бездарно подделывать и белозубо улыбаться, не поведя бровью. Ничего настоящего, сплошная фальшь. Он уверял меня, что это вывезенный в тайне экспонат… Плюют даже на своих редких представителей чего-то большего, чем “Боже, храни Америку”. Маргарет не даёт за его выкраденные находки не больше нескольких фунтов. Однако всё же изымает подделку, пригрожает интерполом. Она мягко улыбается, говорит, что Зейн поймёт её. Зейн понимает — улыбается, соглашается с безвкусностью, вспоминает настоящую Леди Урук по памяти лучше, чем лицо собственной матери, а после просит отдать ему в качестве безделушки. Зейн разбивает дешёвую глиняную маску, едва переступив порог общежития. Комкает листок с нервными почеркушками английского. “Солдат США, обвиняемый в убийстве семьи в Ираке, не признает вину”, “С начала года в Ираке убито более четырнадцати тысяч мирных жителей”, “Правозащитники снова обвиняют военных в пытках над пленными в Ираке”. Хочет выкинуть в мусор, ощерится в раздражении, но… Письмо. “Я уже оставил надежду писать, что что-то изменится. Все понимают, что это не конец и смерть Ас-Заркави не принесёт мира. Недавно пожилой сосед, с которым я столкнулся, сказал, что на его место придут сотни новых "ас-заркави", и все будет также как и до сих пор. “Разве это лично Ас-Заркави похитил позавчера русских дипломатов, отрезал головы и каждый день убивал десятки людей? Это делали другие, и они не остановятся” — так он сказал. Я каждый раз хочу написать тебе, Зейн, что-то хорошее, дать какую-то надежду, но, боюсь, я и сам её уже оставил. Мирного Ирака больше нет, и всё, что происходит вокруг, едва ли возможно описать как нечто жизнеутверждающее. Я пытаюсь радоваться мелочам, но иногда это сложно. После того, как я осознал, что поздравил тебя с окончанием университета, я как никогда ясно ощутил, что прошло уже три года с начала войны. Я не хотел тебе омрачать праздник окончания и день рожденья своими мыслями, посчитал, что это будет неуместным. Как бы я хотел быть там с тобой, а не чувствовать, что такие слова, как слова нашего соседа, перестают меня удивлять. Если бы не Джейсон, я бы вряд ли смог оставаться здесь и дальше. Хотя и по ряду других причин я не могу сейчас покинуть службу и… Прости, Зейн, наверное, это не лучшие мысли для письма тебе. Просто понимаю, что Джейсон уже и так слышал это, а ты каждый раз просишь чем-то поделиться, и, наверное, это всё, что сейчас происходит у меня”. Джейсон. Джейсон-Джейсон-Джейсон. Американец, глупый, белозубый, с идиотской кепкой с нарисованными башнями, своими странными слоганами, кривым почерком, наглостью, варварством. Если скупить все подделки Леди Урука, то их можно бесконечно бить-бить об пол, уничтожать. Топтать осколки, как война, поглотившая родину, заживо сжирает взрывами, насилием, стрельбой. Зейн не дочитывает: откладывает бумагу осторожно на центр освещённого круга лампой, упирается руками в край стола, поднимаясь, а затем — пинает со всей дури ножку кровати. Боль оседает в ноге знакомым отливом адреналина. Чарльз. Это укалывает изнутри чем-то подавленным едким, гнетущим — Зейн оглядывает свои чистые ладони без содранных костяшек, без потёков крови, садится обессиленно на кровать. Накрывает лицо руками. Он не знает, что с ним происходит. Но чем оголённее становится невозможность дотронуться до отца, тем безумнее нахлёстывает животное, иррациональное, дикое. То, в чём он так и не осмелился признаться отцу за полгода, то, что он упихивает внутрь, искренними словами о гордости за себя. Зачем проклятый Колчек пишет ему? Что он хочет? Зачем он проступает нервными строчками на смятой бумаге, зачем говорит не писать об этом отцу? Пробует наладить контакт, как и Люси? Для чего, ведь он всего лишь… Он всего лишь друг отца. Никто больше. У Зейна резко приливает желание прямо сейчас схватить телефон, выдолбить этот треклятый номер и написать ему: “Что тебе нужно? Зачем ты лезешь в письма отца? Как смеешь трогать его личное? Кто ты такой, чтобы писать мне?” “Кто ты, нахуй, такой, Колчек?” Зейн выдыхает, открывает глаза. Смещает привычно взгляд с потолка на стену рядом. Джейсон улыбается так же, как и все эти три года. Он обнимает отца за плечи, смотрит на него через стол, немо смеясь. “Если бы не Джейсон, я бы вряд ли смог…”, “Джейсон уже и так слышал это…” Джейсон рядом с отцом. Рядом, ближе, чем Зейн, живущий в мире и покое. Это убивает изнутри. “Джейсона распределили в Мадинат-эс-Садр. Я его совсем не вижу, только успеваю спросить после каждого теракта у других пехотинцев, что он цел. Звание капитана немного помогает в его поиске. Новый глава Аль-Каиды уже передал в прессу, что будет мстить за гибель своего предшественника. Это никогда не кончится…” Зейн забирает смятую бумажку из урны под столом. “Я волнуюсь за него. Если бы ты знал его, Зейн, ты бы понял, что этот человек совсем непробиваемый в своём упорстве. Иногда, конечно, это качество служит ему во благо, но иногда я совершенно не знаю, как остановить его от необдуманных поступков. После того, как их перераспределили по Багдаду, мы договаривались встретиться в один день. Ситуация в городе меняется каждый день, это непредсказуемо, ты и сам читаешь новости. Я понимал, что сейчас не до встреч и просто молился, чтобы хотя бы за этот день ничего не произошло, а Джейсон… Аллах, это даже страшно писать. Он прошёл за ночь из одного конца Багдада в другой. Пешком, один, в комендантский час. Когда я его увидел с утра, думал, что сердце остановится… Джейсон сказал, что “сделка есть сделка”. Я рад, что увидел его живым, но с такими марш-бросками это практически немыслимо”. Марш-бросок от гордой Америки до пыльной завесы Ирака. От какого-то своего невнятного лозунга до “садик”. “Сечёшь?” Зейн разворачивает записку. Обмякает на кровати, читает, читает и ещё раз читает кривую строчку с номером. Колчек будто протягивает татуированную руку сквозь фотографии на стене: дотягивается, трогает за плечо, заставляет в ужасе обернуться, поднимает внутри волны того, что приходится сдерживать. Бил ли тогда Зейн Чарльза?.. Именно ли его? От него ли бежит, сломя голову, боясь оглянуться на однотипную дверь в ряде других? “Он тебя доводил, Зейн” — мягко пробует утешить Люси эхом. Доводил, конечно. Но Зейна не трогают поддёвки Чарльза, не трогает он сам. Фотография Колчека за спиной смеётся — злорадно, беззвучно, только Зейн это слышит, чувствует. Он смеётся над ним сквозь эти строки, сквозь упоминания отца. “Сечёшь?” Нет, Зейн рассекает. Затем в ужасе смотрит на рассечённую кожу на костяшках пальцев. Или высекает, как Иштар из мрамора, что разбивается с глухим звоном о деревянный пол — американская дешёвка, в ней нет величия, только уродливый смех. Такое высекают только розгами по кровавой спине. Зейн смотрит на записку, напрягается. Медленно, боясь, оборачивается на стену за собой. Но стены с фотографиями нет. Стрёкот. Тихий, ухающий во тьме длинного коридора без горящих светильников по стенам. Темнота утопает в глубине, зовёт неясным языком. В ней проявляется едва различимая фигура. Зейн знает кто это — это Джейсон Колчек с фотографии. Он — цокает обмундированием, как когтями по стенам, стрекочуще глухо смеётся, насмехается, мерцает в темноте долгим взглядом. На плечо ложится тяжёлая ладонь. — Привет, — Люси неуверенно улыбается, мягкие отсветы светильников танцуют по щекам. Зейн в кошмаре распахивает глаза и уставляется на неё. — Прости, ты долго ждал меня?.. В глубине кармана так и остаётся лежать скомканная записка. Зейн не может набрать этот номер, он трусливо вылетает в вечер, ловит кэб и едет как не в себе в дом, где ему бывает спокойно. За Люси протягивается длинный коридор особняка, ведущий к кабинету Маргарет. Сама она, вероятно, работает там или изучает документы в зимнем саду, не решая потревожить взволнованного и измождённого парня дочери. Зейн бегло выглядывает за её плечо — нет, картины, статичный интерьер, никакого смеющегося в иронии Колчека. Зейн перехватывает ладонь Люси у себя на плече, самозабвенно целует в запястье. — Кошмар?.. Снова про Чарльза?.. Ты выглядишь бледным, Зейн. — Всё хорошо. — Ты уверен?.. Мама сказала, ты приехал очень нервным, она дала тебе успоко… — Всё хорошо, правда. Всё хорошо. “Безумно скучаю по тебе, сын. Насчёт работы и денег не беспокойся, мне здесь нужно совсем мало, так что не бойся пользоваться счётом, хорошо? Сейчас у тебя важный этап, не перенапрягайся и не забивай голову лишним. Я счастлив, что у тебя есть поддержка в виде Люси, но позволь и мне, как отцу, ею быть в том числе. Может, тебе это покажется стариковской глупостью, но так я себя чувствую намного лучше. Хочется, чтобы хотя бы что-то, что я делаю здесь, приносило пользу. Особенно тебе, Зейн. Скоро, надеюсь, мы сможем уже услышать друг друга. К слову, у Люси замечательный арабский. Ты писал, что её мать знает ещё и немецкий, русский и французский? Понимаю, откуда ноги растут, твоя мама тоже…” В доме у Маргарет с руками Люси на плечах и письмом отца на столе становится безбрежно спокойно — смятая записка перестаёт обжигать пальцы путанным противоречием из эмоций. Смолкают нервные новости, потрескивают дрова в камине. Зейн ложится на плечо Люси, зарывается ладонью в карман и неотрывно смотрит, как постепенно чернеют разгорячённые угли за стеклом.